Śrīmad-Bhāgavatam

Видение убрано тем же движением, что и показано: актёр кончил и снял наряд, — и слово ставит чудо в один ряд с ремеслом. Спрашивает он как ни в чём не бывало, а Акрура увиденного не рассказывает: раз всё в тебе, я ничего сверх не видел. Просьба Акруры сказана словом о хозяине — без тебя дом без владыки; себя он называет по разряду, домохозяином при огне и хозяйстве, а пример берёт из противников: асура, у которого отняли всё, назван образцом. Отказ дан с назначенным сроком, и убийство названо прямо и заранее; уходит Акрура не утешенным, и слово «словно» оставляет ему достоинство. Город описан как крепость и склад разом — это торговый город, а не сказочный; а то, что было во Врадже в ночь флейты, повторяется в столице днём, и перечень доведён до предела: мать откладывает грудного. Городские знают его по слухам — сначала молва, потом лицо; и столица завидует деревне: то, что пастушки считали своею бедою, названо здесь плодом подвижничества. Первое, что он делает в Матхуре, — просит, и просьба сопровождена обещанием платы, но не деньгами. Оскорбление бьёт в деревенское происхождение тем же словом, каким его хвалили пастушки; слуга сам описывает власть, которой служит, и описывает верно; убийство сделано не оружием, а ребром ладони. Ткачу, который просто нарядил их, дано высшее из даров — мера награды не совпадает с мерою услуги, и сказано это подряд с расправою над прачкой. После прачки и ткача идёт третий ремесленник: вход в столицу описан не встречей с царём, а тремя мастеровыми. Гирляндщик считает, что расплатился со всеми долгами разом — не своими делами, а их приходом; он просит поручения, а не дара, а выбирает три вещи, и все три не о себе. То же, чего он не просил, дано сверху и в придачу.

Увечье и красота лица сказаны в одной строке, и ни одно не отменено другим ещё до всякого исцеления; прежде разговора сказитель называет его дающим вкус — и всё дальнейшее идёт под этим словом. Царская служанка отдаёт царское двум пришлым мальчикам прежде, чем узнала, кто они; слово о её самости резкое — она покорена, а не уговорена. Исцеление названо не милостью и не наградой, а плодом того, что она его увидела, и описано как приём: держат снизу и тянут вверх, без единого слова. Просьба её сделана рукою, а не словом; прежде ответа он смотрит на брата и на деревенских спутников, а согласие даёт её же словами о её ремесле — так, что не обидно и не двусмысленно; себя же называет бездомным прохожим в городе, где стоит дом его отца. Лук, который стерегут десятки, поднят левою рукой и мимоходом, а сломан, как тростинка под хмельным слоном; оружием служат обломки того, что он же сломал. Горожане делают вывод по трём вещам — жар, смелость, красота, — ничего не зная ни о рождении, ни о пророчестве, а сказитель возвращается к горькому стиху пастушек о том, что городским повезло, и подтверждает: так и вышло. Ночь при этом прошла счастливо при полном знании о завтрашнем. Знамения Кансы перечислены по одному, как в лечебнике, и ни одно не истолковано; сон и явь поставлены в один ряд, а причиною бессонницы названа не боязнь, а дума. Наутро он делает ровно то, что задумал, — знамения ничего не изменили в распорядке; посреди описания убранства и музыки вставлено одно слово о нём самом: сердце истерзано. А всех пастухов усадили на один помост — деревенские вместе, с краю, — и так они увидят то, что будет.

Начинается не с боя, а с требования пройти: он дважды окликает погонщика по должности и просит уступить дорогу. О слоне сказано точно и по-хозяйски: потеряв противника из виду, тот ищет носом. Волочение за хвост сравнено с повадкой Гаруды, таскающего змей, а кружение с разъярённым слоном — с детскою игрою с телёнком; бежит он впритирку, позволяя себя касаться, и падает нарочно, чтобы удар прошёл мимо. Оружие второй раз за две главы берётся у противника: сперва обломки лука, теперь бивень; входит он как охотник с добычей, и пот на лице отмечен как украшение. Девять определений подряд даны по числу глядящих: один и тот же вход виден девятью разными способами, и посреди грозного перечня стоит самое простое — для своих родителей дитя. Царь ещё сидит на помосте, но внутри уже дрогнул, и оговорка «и в уме» отмечает, что снаружи он держится. Восторг толпы описан голодом — выпить глазами, облизать языком; из виденного и слышанного складывается один рассказ, и весь Врадж пересказан горожанами вслух, так что тайна раскрыта на площади прежде всякого поединка. Борец начинает с наставления о верноподданстве и сам подводит пастухов под своё ремесло: вы же боретесь в лесу для забавы; богословскую формулу о царе, состоящем из всех существ, он произносит о Кансе. Сказитель предупреждает, что ответ подогнан под место, — и ответ этот требует не пощады, а честности: противник по силам, а забота высказана о зрителях, ибо неправда на арене пятнает смотрящих.

Схватка описана перечнем приёмов, а не подвигов, и сказано о ране, а не о победе: в такой борьбе бьющий калечит и себя. Женщины на помостах строят возражение фигурою пары — где эти и где те, — выводят из беззакония правило поведения и перечисляют три способа быть виноватым в собрании: молчать, лукавить, не знать. Смотрят они при этом не на приёмы, а на лицо; слово горожан о подвижничестве пастушек повторено дословно из прошлой главы, а перечень деревенских работ, при которых поют, — чисто хозяйственный; слёзы названы стоящими в горле, то есть мешающими петь. Решение убить врага принято после женских речей, а не после вызова борца, — причиною названо чужое сострадание; родители же в толпе не знают того, что знает весь город. Удар кулаком в грудь описан прикосновением венка к слону, падение борца — праздничным столбом, который валят по окончании торжества, третьего убивают левою рукой и небрежно, а о разбежавшихся сказано без насмешки: они хотели жить. Сразу после пяти смертей идёт пляска с деревенскими мальчишками, и ликует весь город — кроме одного человека. Первый приказ царя в панике об имуществе, в список приговорённых внесён собственный отец, но достоинство ему оставлено: он не бежал, а взял меч. Стаскивают его за волосы с трона на арену — задуманное как зрелище для народа стало зрелищем о нём самом; а страх его расписан по пяти обыденным действиям, и итог сказан без осуждения и без утешения: непрерывное помышление, пусть от страха, дало то, чего добиваются йогины. Вдовы называют убитых лучшими словами, какие есть, и в том же плаче говорят правду о содеянном, сами выводя общее правило. Погребение врагов оказывается первым распоряжением новой власти, а вдовы противников утешены прежде родителей. Родители же, увидев в сыновьях владык мира, не решаются обнять: знание помешало объятию.

Знание родителей о том, кто перед ними, снимается нарочно: он не хочет, чтобы отец и мать видели в нём владыку, и майя здесь работает не против них, а ради них; первое же слово после освобождения — домашнее обращение, оно и возвращает объятие. Долг родителям назван неоплатным по счёту: сто лет жизни его не покрывают; наказание за неоказанное содержание сказано резко и по-простонародному, а тому, кто способен и не содержит семерых, дано одно определение — живой труп. Извиняется он при этом за годы, проведённые в безопасности: вина берётся там, где её нет вовсе. Престол отдан тому, у кого его отняли, а отказ обоснован давним родовым проклятием, не скромностью; себя он определяет придворною должностью, и тут же говорит, что при таком слуге дань приносят боги. Первое дело новой власти — возвращение беженцев, и перемена показана на стариках: помолодели. Родство определено через труд, а не через кровь, — и сказано это Нанде при живых родителях по крови. Отец вспоминает обет, данный в темнице в уме, и исполняет его через много лет. Ученичество названо сокрытием прямо, чтобы не осталось недоумения, а цель его показательная: дать образец обхождения с учителем. Мера способности дана числом повторов — один раз услышали; совпадение чисел нарочное: шестьдесят четыре искусства за шестьдесят четыре дня, по искусству в сутки. Учение кончается предложением платы, а не благодарностью, и всё дальнейшее — следствие этого предложения. Дар избран не учителем в одиночку: он идёт советоваться с женой. Океан отводит обвинение и указывает виновного, знаменитая раковина оказывается телом убитого демона, а поиск не удаётся — убил, а ребёнка нет, и путь в город Ямы есть следствие неудачи. Яме сказано о законе, по которому тот держит: возврат просят не отменою закона, а повелением сверху. Плата же предложена сверх обещанного, и ученики уходят, оставив учителю всё, чего он мог бы пожелать.

Поручение подаётся рукою, а не приказом, и посылается слово вместо себя: всё, что он может отправить сейчас, — весть. Обязанность названа прямо: оставившие ради него всё — на его содержании; а сами они названы не преданными и не любящими, а ставшими им. Городская колесница исчезает в пыли стада, и посольство сразу теряется в хозяйстве; дом пастуха описан перечнем того, кого в нём чтут, и гость стоит третьим — это про самого приехавшего. Гостя принимают как самого Кришну, оттого и вся ночная беседа идёт не с посланцем, а с ним. Первый вопрос отца не о власти и не о славе, а о памяти, и перечень того, что можно забыть, начат с матери и кончен горою; разлука же описана через местность — смотреть на здешние места и терять себя. Нанда проверяет события по давнему слову жреца при наречении имени, а перечисление подвигов кончается молчанием: говорить дальше он не может. Горе матери показано телесно и без слов — ни одной её реплики в главе нет. Учёный гость не учит их, а объявляет, что учить нечему: проповедь начата с признания собственной ненужности. Утешение подано доводом, а не обещанием, но слово сказано жёсткое и прямо в глаза: у него нет ни матери, ни отца. Ошибка «я — деятель» объяснена головокружением — кружится смотрящий, а кажется, что земля; утешение же строится отнятием исключительности: ваш сын — сын всех. После ночи богословия глава возвращается к работе до рассвета: пение и стук мутовки идут одним звуком, и он назван отгоняющим неблагое. А колесницу Врадж узнаёт не по гостю, а по прошлой беде: золотая повозка означает город, и думают они, что приехали дожимать.

Первое, что замечают пастушки, — чужой человек одет как он; и приезд его они объясняют сами, объясняя так, что о них речи нет, — это и есть их обида, высказанная вежливо. Перечень из восьми расставаний весь житейский: своё горе они ставят в ряд с птицами и жрецами; сравнение с пчёлами, бросающими цветок, подобрано ещё до появления шмеля и через несколько стихов оживает буквально. Сказитель прямо говорит, что посланец воображаемый, — и всё дальнейшее сказано в этом ясном сознании. Шмеля бранят не за него самого, а за знакомство: улику находят на усиках — следы чужой краски; но посреди брани сказано главное — имя «Прославляемый» означает, что он на стороне убогих, оттого надежда и не гаснет. Отказ и невозможность отказа стоят в одной строке, а длинная бранная речь кончается той же просьбою, что была в песне пастушек: ладонь на голове. Ответ Уддхавы начинается с отрицания самой посылки — разлуки нет; разлука же объяснена прямо: он ушёл, чтобы ум приблизился, — расстояние работает на сближение; а оставшиеся дома уравнены с бывшими в лесу. Послание сработало не как утешение, а как напоминание: худшее, что они могут вообразить, — быть упомянутыми в шутку в чужом застолье; забыть мешает сама местность, и речь кончается просьбою о помощи, обращённой уже не к послу. Месяцы проходят незаметно, и посланный утешать сам наслаждается; он берёт фигуру «где — и где», которою женщины на помосте защищали мальчиков, и признаёт несоразмерность вслух, а упрёк в невежестве снимает доводом из врачевания: лекарство действует и без знания о нём. Учёнейший из Вришни просит низшего рождения в их местности — куста у дороги, — и итог посольства выходит обратный поручению: приехал утешать, а кланяется сам. Просьба же пастухов разложена на три орудия — ум, речь, тело, — и они не просят остаться здесь, а только чтобы в любом месте оставалась любовь; отчёт посла состоит из одного слова.

Обещание, данное на улице между делом, исполнено буквально: ни отговорки, ни отсрочки. Уддхава принимает почёт и не пользуется им — тронул сиденье и сел на пол; о хозяине же сказитель делает оговорку: он делает то, что делают люди. Заслуга хозяйки названа крупицей — она подала притирание, — и мера подарка с мерою полученного не совпадают нарочно. Восклицание «несчастная» вставлено прямо в повествование, и правило выведено без обиняков: получив доступ к Вишну, просить малого — глупость; приговор относится к просьбе, а не к просившей. Приход в дом Акруры имеет скрытую цель, о чём сказано заранее. То, о чём Акрура мечтал в дороге, делается им же самим: он принимает и держит воду с их стоп, а сами стопы лежат у него на коленях. Единство и множественность он объясняет через элементы — одна земля в тысяче тел, — и вопрос о связанности ставит как отсутствие места, за которое ей зацепиться; итог же хвалы переводит спор на говорящего: и связанность, и освобождение — наши понятия. Причина нисхождений названа охраною пути Веды, когда его теснят; щедрость доведена до предела — отдаёт себя и не убывает; а просят рассечь его же собственную майю, начав перечень с сыновей и жён и кончив телом. Ответ переворачивает роли: только что его звали прибежищем — он называет себя подданным, а праведных ставит выше святых вод и изваяний, и говорит это тому, кто мылся в тиртхе и видел там всё. Скрытая же цель прихода названа последней: нужен посол в Хастинапур, — хвала и почёт кончаются поручением.

Посол не ведёт переговоров: он живёт месяцами и смотрит, — разведка описана как долгое гостевание. Царь охарактеризован не злым, а ведомым: слабый и послушный дурным, — и это весь его портрет; преступление названо вещественно, ядом, без обвинений и оценок. Правду говорят мать сирот и сводный брат царя — оба стоят при дворе и оба говорят чужому. Первое движение Кунти — не жалоба, а память о родном доме, и первый вопрос: помнят ли её там; себя она описывает сравнением из леса, называя двор волчьей стаей, а зовёт не брата и не сыновей, а его, и словом «прибегшая». Сказитель при этом напоминает слушающему царю, что плачет его прабабка. Утешают её родословным доводом — напоминанием, от кого рождены дети. Акрура говорит не от себя, а передаёт сказанное роднёю, и весь совет сводит к одному слову: ровность к племянникам и сыновьям, — без обвинений и угроз. Довод о непостоянстве начат с самого близкого: даже тело не остаётся с тобою; одиночество разложено на четыре глагола, и каждый — «один»; наследники сравнены с рыбами, которые живут в воде и её же убывают; мир назван тремя словами разом, и все три — о недействительном. Царь хвалит совет высшею похвалой — и этим уже готовит отказ; отказывает он честно: сердце не держит сказанного, он не спорит, а признаёт, что не последует. Оправдание же находит в богословии: раз Владыка нисшёл снимать бремя земли, значит, так и будет, — слепой царь прикрывает своё нежелание волею господа.

Война начинается с рассказа двух вдов отцу, и цель ставится как истребление рода, а не как месть убийце. Определение «человек по причине» стоит перед размышлением: он человек не по природе, а по назначению, — и размышляет он о назначении. Решение не убивать врага принято наперёд и с расчётом: живой соберёт войско снова, и бремя земли придёт само, — полководец рассуждает как земледелец о жатве; оружие же является само, без просьбы и без обряда. Двадцати трём ратям противопоставлена горстка, и соотношение названо числом, а не пафосом; оскорбление построено на возрасте и на укрывательстве — то же говорили борцы на арене и получили тот же ответ, короткий и не о себе. Врага называют не злодеем, а больным, и презрение высказано лекарским словом. Стрельба описана вращаемой головнёю: отдельных движений не различить, виден только круг; а сказитель объясняет, зачем вообще рассказывать о победе всемогущего — рассказ идёт о том, кто ведёт себя как человек. Победитель и побеждённый названы одним словом: лев схватил льва, — достоинство пленника не отнято; отпускают его не из милосердия, а по расчёту, и сказано это прямо. После позора он собирается в подвижники, но цари отговаривают его богословским доводом о карме, — утешение оборачивается семнадцатью походами, а вся война сжата в одно число. Добыча не оставлена себе, а отдана царю Яду. Нового врага приводит риши; и впервые он считается с обстановкою как полководец: враг с двух сторон, надо развести их во времени. Крепость определена через того, кому она недоступна, и потому выбрано море; в городе видно не чудо, а мастерство — зодчество по правилам, улицы и площади. Дары богов названы возвратом: они отдают то, что от него же получили. А выходит он навстречу войску безоружным и в лотосовом венке.

Врага он узнаёт по описанию, полученному от риши, — тот же Нарада, что послал его сюда, дал и приметы; и явана сам принимает условие поединка: раз тот без оружия, и я без оружия. Бегство описано как приманка — расстояние всё время кажется одним шагом; бранят беглеца родовою честью, и довод верен, оттого и бесполезен. Ошибка в пещере сделана по одному признаку: лежит смирно, значит, притворяется, — спящего опознают по повадке, а не по лицу; убивает же не оружие и не проклятие, а взгляд, и причина смерти — чужой дар, о котором явана не знал. Боги отпускают Мучукунду словом об усталости, служба названа тягостью, а не честью, и плата за неё оказалась отсроченной смертью всех, кого он знал; Время описано пастушьим сравнением — тем самым, каким описан Врадж, — и боги честно называют предел своей власти, указывая, кто может дать освобождение. Он же выбирает сон вместо дара. Представляется он с уничижением: кшатрии только по названию, — не знает, кто его разбудил, и пепел рядом объясняет грехом самого пришедшего. Ответ на вопрос о роде начат отказом от перечня: и он не считает своих рождений, а мера невозможного взята бытовая — пыль на земле; впервые сказано, кем был Канса прежде, и убийство яваны отдано царю, себе оставлен только приход в пещеру. Дом назван заброшенным колодцем, куда скот падает по неведению; тело сравнено с глиняною посудой и глухою стеной; смерть подкрадывается не как воин, а как змея у норы; покоривший стороны света дома становится ручным зверьком. Потерю всего он называет милостью — то, о чём цари молят, досталось ему без просьбы; и просит только служения стопам, отказываясь от даров как от новых уз. Ответ объясняет, зачем дары предлагались: чтобы проверить и укрепить, — и тут же дано правило о непреданных йогинах, чей обузданный ум поднимается вновь.

Век определяют не по счёту лет, а по росту существ: люди и деревья измельчали. Бегство названо принятою повадкою, а не страхом, и сказано разом и то и другое: бесстрашные, ведущие себя как трусы, — противоречие оставлено нарочно. Единственное слово о преследователе: он не знает меры, с кем имеет дело, оттого и смеётся; не найдя следа, он жжёт гору целиком — способ выдаёт человека, привыкшего решать напором. Слушатель объясняет, зачем спрашивает: не за сведениями, а за неисчерпаемостью. Царевна узнаёт о нём от гостей, странники приносят вести, и выбор сделан по молве; слово выбрано юридическое — «подходящий», и то же слово повторено о нём: решение обоюдно и высказано одинаково. Против всей семьи стоит один брат, и посланец выбран не по сану, а по надёжности — имени его не названо. Хозяин встаёт и уступает гостю своё сиденье, а разговор ведёт, растирая ему ноги: вопрос задаётся снизу в буквальном смысле. Условие довольства не в бедности, а в верности своему делу; пример недовольного взят с самого верха, а само довольство описано телесно: спит спокойно, нигде не жжёт. Царь, при котором подданным хорошо, назван милым заочно, прежде всякого дела. Любовь же начата через слух — достоинства вошли ушами и сняли жар, — и она сама называет своё письмо бесстыдством; перечислив семь мерок, говорит, что сравнить его можно только с ним же; соперника называет шакалом при львиной добыче; сама назначает себе цену — не золото, а доблесть; и находит средство в обряде: единственный день, когда невеста выходит из дому. Замысел строится на календаре, а не на силе.

Ответ начат признанием во взаимности: и он не спал, — письмо застало не равнодушного; увоз сравнён с выхватыванием пламени из костра, а срок он выясняет по звёздам, так что спешка рассчитана по календарю. Расстояние между царствами покрыто за одну ночь: числа здесь — единственная мера чудесного. Отец невесты не злодей, а слабый, любящий сына, — та же характеристика, что дана слепому царю в Хастинапуре; свадьбу обставляют обрядами против дурных примет, и жрец знает Атхарван, но ничего не предотвращает. Враги уговариваются заранее, ловушка приготовлена до приезда, а Рама идёт не за победою, а за братом. В тревоге царевна объясняет неудачу своею малою заслугою, а не чужой виною: первое подозрение падает на себя, второе — что он разглядел в ней дурное; мысль о том, что он обманул, ей не приходит вовсе. Ответ приходит приметою тела, а не словом, и наградить вестника ей нечем — она кланяется. Горожане решают дело раньше царей и ставят своё малое благочестие в залог чужой свадьбы. Царевна идёт своими ногами и молча: обет молчания держится до выхода из храма и отпущен ровно в тот миг, когда начинается дело; молитва её сказана прямо и коротко, а почтены именно замужние — те, чья судьба образец просимого. Красота названа майею, обольщающей стойких, и цари роняют оружие; сказитель раскрывает её замысел вслух — обряд был предлогом, — и ни одного упрёка при этом нет. Уезжают медленно, как лев с добычей из среды шакалов, — и это же сравнение враги повторят, но уже о самих себе.

Утешая невесту, он называет своё войско её войском — Ядавы становятся её людьми ещё до входа в дом. Сравнение о женихе сделано осторожно: «точно у него отняли жену», — жены не было, была невеста, обещанная другими. Утешение побеждённых построено на кукольном театре: марионетка пляшет по чужой нитке, — и утешитель сам перечисляет свои поражения, приписывая себе бесстрастие мудреца и тут же ожидая, когда Время повернётся; поражение же объясняют малочисленностью победителей, отчего оно горше. Обет брата дан при свидетелях, и это делает его неотменимым; брань подобрана обрядовая — ворона, стащившая с алтаря; последний натиск описан мотыльком на огонь. Убийство остановлено не доводом, а хваткою за ноги, и слово «милосердный» поставлено прежде глагола; вместо смерти — бритьё: позор взамен казни, для кшатрия тяжелее раны. Старший брат приравнивает позор к смерти и упрекает не от жалости, а по мерке чести; вину он снимает и с мужа, и с брата — каждый вкушает содеянное собою; виновный уже погублен своею виною, и казнь была бы вторым убийством того же человека. Дхарма кшатриев названа самою страшной без смягчения, единство описано двумя примерами — свет и небо, — а смерть сравнена с новолунием: месяца не видно, но он есть. Речь подействовала не утешением, а работою ума: она сама собирает себя, и ни слёз, ни ответа не приведено. О Рукми сказано через несбывшееся: обет остался, исполнение — нет, и город построен как памятник неисполненному слову; слово держится буквально и оттого нелепо. Праздник назван подомно — мера радости не пышность, а всеобщность; улицы политы не водою, а слоновьей течкою, и подробность эта неприглядна и потому достоверна. А в последнем стихе имя невесты поставлено рядом с именем богини удачи: свадьба прочитана горожанами богословски.

Срок назван точно, по обычаю: до десятого дня ребёнок ещё не выходит из родильных покоев, — похищение случилось прежде первого обряда, и похититель действует по предсказанию, а не по злобе. Спасение проходит через промысел: сеть, улов, подарок царю, кухня, — ни одного чуда в этой цепочке нет; а жена Камы служит на кухне у врага, и место, где найдут её мужа, — то самое, где она работает. Она сразу знает, кто он, и потому нежность её не материнская; юность же его описана действием на других — женщины теряются, глядя. Он зовёт её матерью и этим же словом отказывает: обращение и есть весь довод, — а она исправляет не чувство, а сведения. Мать описана двумя сравнениями из природы, и второе коровье, как всё во Врадже. Оружие против чародея — знание, а не сила, и даёт его женщина, служившая у этого чародея на кухне; бой начат нарочною бранью, чтобы вывести врага из дому, а ярость его сравнена со змеёй, на которую наступили: рефлекс, а не доблесть. Чародейство асуры имеет автора — оно получено от зодчего асуров; против сотен майй выставлено одно знание, определённое по гуне. Пара описана тучею и молнией; сходство с отцом доведено до неловкости — жёны прячутся от сына, приняв его за мужа, и различают их не сразу и по мелочи. Мать узнаёт прежде, чем поймёт: молоко от нежности и трепет левой руки — та же примета, что была в Кундине. Разгадки он не объявляет, оставляя слово Нараде; возвращение названо воскресением с оговоркою «точно». А смущение жён объяснено прямо: сходство было полным, и перед ними стоял воочию сам Кама.

Весть приносят посреди игры в кости, и донесение горожан названо детским лепетом: приняли человека с камнем за бога, — а отвечает он усмешкою, а не поправкой. Польза камня названа точным весом, но список благ кончается не богатством, а безопасностью: камень ценен тем, что при нём ничего не случается. Отказ объяснён одним словом — жадность, — но виною названа не она, а недомыслие: не сообразил, кому отказывает. Клевета описана своим способом хождения: не объявлена, а нашёптана, обвинителя нет — есть молва; и он идёт не мстить и не оправдываться словами, а стирать: слава названа налипшею грязью. В пещеру он входит без свидетелей — и именно свидетелей ему не хватало. Камень, из-за которого убиты двое, валяется у ребёнка; бьётся с ним преданный, не узнав своего господина, и вся сцена держится на этом неведении. Двадцать восемь суток без отдыха — мера не силы, а упорства; узнавание приходит не от речи, а от кулаков, и вспоминает медведь не эту жизнь, а прошлую: мост, Ланку, стрелы. Побеждённого не добивают, а касаются рукою — тою же, что размозжила ему суставы; цель прихода названа гостю прямо: нужен камень, чтобы отмыться. Люди снаружи ждали двенадцать дней, а внутри прошло двадцать восемь, и несовпадение оставлено без объяснения; горожане же в беде идут к богине, а не к оружию. Камень возвращают при свидетелях и при царе — именно этого не хватало в пещере. Виновный берёт то самое слово, каким описана была клевета, и рассуждает по-торговому, ставя дочь и камень в один ряд как средства. Из двух даров принят только один, а отказ смягчён долею в пользе: ссора кончена без унижения проигравшего.

Он едет утешать, зная, что горе ложное, — сказано это прежде поездки, чтобы не осталось недоумения; убийство же совершено в отсутствие: заговорщики ждали, когда он уедет, и промежуток и есть причина. Убийство спящего названо бойнею и совершено при кричащих женщинах; тело сохраняют в масле до возвращения мужа — дочь думает об обряде прежде, чем о мести; а слёзы объяснены обычаем, а не неведением. Отказ сообщника корыстный, а не нравственный: он боится, а не гнушается, и тут же приводит два примера погибших; Говардхан в устах второго сравнён с грибом в руке ребёнка — это довод, а не восхищение. Конь назван по пробегу и падёт, не дойдя: числа работают против хозяина. Преследователь сходит с колесницы, чтобы не иметь преимущества, — сказано дважды одним словом: оба пеши. Убийство он сам называет напрасным: цели не достиг. Брат уходит посреди дела — у него своё, и так в повествование входит Митхила с учеником, которому он будет учить палице. Народное поверье о дожде, идущем там, где Акрура, сказитель приводит и тут же отводит: там, где живёт Владыка, беды не от отъезда одного человека. Спор о камне решается семейным правом — кто подносит воду и пинды, тот и наследует; но, отобрав по праву, он тут же оставляет камень владельцу: нужна не вещь, а показ, и просит он ради подозрения брата, а не своего. А пыль с себя стирают тем же камнем, из-за которого пошла клевета: круг замкнулся, и камень возвращён.

Встают ему навстречу тем же образом, каким встречали его пастушки в Матхуре: тело оживает, когда возвращается жизнь. Порядок родства соблюдён точно — старшим поклон, ровеснику объятие, от младших поклон; о Драупади сказано бытовою подробностью: молодая жена стесняется. Кунти сама снимает основание для благодарности — ты не делишь на своих и чужих, — и тут же благодарит, а себя называет дурноразумной там, где могла бы назвать удачливой. Охота объяснена обрядовою надобностью: добыча идёт на жертвоприношение. Спрашивать деву идёт не тот, кого сватают: всё сватовство ведётся через посредника; она же не ждёт, а делает — живёт под водою и держит обет, — и сажают её на колесницу без сватовства и без вопросов, со словом «зная». Причина всей будущей войны — смех над Дурьодханою в собрании Майи — названа мимоходом, одною строкой. О быках сказано обонянием: они чуют храбреца и бросаются; девушка спрашивает не «достанусь ли», а «чем угодить»; он сам называет свою просьбу неподобающей для кшатрия и прямо отказывается платить выкуп. Против семи быков выставлено семь его — тот же приём, что в раса, но здесь на скотном дворе, — а победа кончается детскою игрушкой: тащит, как малыш деревянных бычков. Приданое считается от коров, а не от золота; о тесте сказано одним телесным словом; нападают уже побеждённые дважды, и разгоняет их Арджуна, а не он. А тысячи жён названы не завоёванными, а освобождёнными из чужого заточения — одна строка вперёд объясняет, откуда они.

Повод к походу перечислен по украденным вещам: зонт, серьги, участок горы, — небесная обида названа списком пропаж. Крепость описана пятью родами защиты, и каждая снимается своим оружием по порядку; одно средство названо против двух вещей разом — звук раковины ломает и осадные машины, и мужество. Страж крепости спал, пока её ломали. Рёв его описан предельно: заполнил вселенную до оболочки, — а хватило двух стрел. Сыновья идут не сами по себе: перед ними военачальник, порядок войска соблюдён даже в мести за отца; счёт стрел дан точно — три на каждый снаряд; Гаруда бьётся птицею, а не оружием. О шакти сказано её послужным списком — она отбила молнию Индры, — и тут же: как гирлянда для слона. Копьё не успело вылететь: скорость показана порядком событий. Небо отзывается двумя разными возгласами — ужасом и одобрением, и ни один не отменяет другого. Первое, что делает мать убитого, — возвращает награбленное: прежде мольбы идёт возврат; облик в её хвале объяснён чужим желанием, гуны названы по назначению, а перечислив себя первой среди элементов, она сама называет весь перечень заблуждением. Просит же она не за убитого, а за внука, без укора и жалобы. Шестнадцать тысяч выбирают каждая сама, не разом. Награбленное возвращается владелице, поход кончается тем же, чем начался, — списком вещей; похищение дерева сделано по слову супруги, и сказитель прямо бранит богов: только что просили — теперь дерутся. Свадьбы совершены разом в шестнадцати тысячах домов, а жизнь в них описана обыкновенным домохозяйством, и царицы, имея сотни служанок, служат сами.

Глава начинается с домашнего дела: царица сама обмахивает мужа, взяв опахало из рук служанки; наставник мира и супруг названы двумя словами подряд, и разговор пойдёт ровно на стыке этих двух. Сказитель подсказывает наперёд, называя её самою Шри в теле, — прежде чем муж скажет ей, что она ошиблась в выборе. Довод его строится на житейском наблюдении: у людей не от мира сего жёнам плохо; собственная бедность названа причиной, по которой богатые к нему не идут; правило о равенстве супругов приведено как общее место, а себя он ставит на нижнюю сторону и обесценивает собственную славу — хвалят те, кому нечего терять. Самое безжалостное в речи — отказ от заинтересованности: свет светит и не действует; и лишь когда она уже упала, сказитель называет всё шуткою. Признание прямое: вся речь была ради её ответа, — а шутка объяснена домашним правилом: у семейных высшая прибыль в том, чтобы так провести время. Она начинает с полного согласия и спорит, не отвергая ни слова: он сказал, что бежал от царей в море, — она отвечает, что и в океане он прячется от гун; его довод о бедности выворачивает наизнанку — нечего иметь тому, вне кого ничего нет; отвергнутых женихов заменяет Брахмою и владыками неба, так что земные цари в счёт не идут; а на совет выбрать подходящего кшатрия отвечает анатомией: кожа, кости, черви, желчь — живой труп. Итог испытания сказан точным словом: колебали речами, не сдвинули разумения. А тем, кто просит у него богатств, обещан не ад как кара, а ад как подходящая компания.