Śrīmad-Bhāgavatam

Каждая царица видит его всегда дома у себя — и потому считает своим: заблуждение выведено из наблюдения, а не из глупости, и оговорка сказана без осуждения. Испытание идёт с их стороны: не он их искушает, а они его, и стрелы Камы названы их оружием — шестнадцать тысяч лучниц против одного, и ни одно чувство не дрогнуло; стих о служении повторён дословно из прошлой главы, и повтор здесь не небрежность, а припев. Итог рода подведён одним счётом матерей, а не сыновей. Царь спрашивает о несоответствии: как выжидающий убийства выдаёт дочь, — и ответ начат не с события, а с оправдания источника; причина же названа одна и не героическая: ради сестры, а вражда никуда не делась. Брак внучки с внуком прямо назван нарушением дхармы, и притом сознательным. Подстрекатели бьют в точное место: любит играть и не умеет, — ловушка построена на слабости, а не на вражде; выигравшую сторону объявляют проигравшей простым заявлением и ссылкою на подставных свидетелей; небо вмешивается как третейский судья, и приговор его просто отвергают. Смертельным оказывается напоминание о происхождении — тем же попрекали прачка и борцы, и всякий раз это было последним словом. А молчание Хари объяснено семейным расчётом: похвалить — обидеть жену, осудить — брата.

Отца Баны называют по одному поступку: он отдал землю, — и сын рядом с этим выглядит особенно. Тысяча рук употреблена на подыгрывание в пляске, и так объяснено, откуда милость Шивы; дар же потрачен на сторожа — сам бог поставлен у ворот, и всё дальнейшее следствие этого выбора. Жалоба на силу описана телесно: руки чешутся, — мольба о войне подана как зуд; знамение назначено вещью, а не сроком, и сказитель называет ожидаемое его же гибелью: обрадованный ждёт не битвы, а конца. Оговорка о сне исключает объяснение памятью: она не видела его и не слышала о нём. Подруга рассуждает как женщина при дворе — замужества нет, а поведение как у замужней; поиск ведётся портретами по разрядам существ, способом книжным, а не колдовским; свёкра она узнаёт прежде мужа, и опознание сказано дважды и без имени, потому что имени она не знает. Похищение делает йогиня, а не воин, и жертва не просыпается. Время исчезает не для неё, а для него: пленник, о котором ещё никто не знает, живёт вне счёта дней. Стражи узнают не по уликам, а по счастливому виду, и донос кончается признанием в непонимании: охраняли неотлучно и не знаем как. Отец застаёт их за игрою в кости, а не в объятии, — домашняя картина сильнее всякого обвинения; один против рати описан скотным двором: кабан против собак. А победу берут не силою, а змеиными путами — оружием, против которого палица бесполезна.

Пропажу замечают не сразу: искали четыре месяца, и срок назван обычным — сезон дождей. Весть приносит тот же Нарада, что в других главах приводит врагов; и сказано без обиняков: бог вышел на бой за своего преданного. Небожители слетаются зрителями, а поединок ведётся по правилу соответствий — на ветер гора, на огонь дождь, — и Шива выведен из боя зевотою, а не раною: способ выбран такой, что не унижает. Об уходе бога войны сказано буднично: истёк кровью и уехал. Тысяча рук наконец получает употребление — пятьсот луков и тысяча стрел разом. Мать выходит в виде, на который нельзя смотреть, и единственное отступление в этой битве вызвано стыдливостью. Битва богов передана их лихорадкам: жар против жара, — отвлечённое названо существами и поставлено драться; побеждённый же просит не пощады, а отрицания майи. Отсечение рук описано садовым делом: обрубают ветви. Шива прекращает бой не за себя, а за подопечного; Веду он называет укрытием, а не откровением; перечисляя вселенское тело, ставит себя внутрь этого тела; довод о сокрытии даёт точным образом — солнце и его же тень; а просьбу опирает на прецедент с Бали, дедом Баны. Ответ начинается с полного согласия, так что спора не оказывается вовсе: неприкосновенность объяснена старым обещанием, отсечение рук названо лечением, а не карою, из тысячи оставлено ровно четыре — столько же, сколько у него самого, — и наказание кончается назначением на должность в свите победившего его бога. Плод же слушания обещан воинский: не спасение, а невозможность быть побеждённым.

Ищут воду — и находят в сухом колодце живое: первая же строка ставит рядом жажду и то, что не пьётся. Отроки тянут ящерицу из жалости, не зная, кто это, и доброе дело, совершённое вслепую, оказывается решающим; то, чего не смогли верёвками, делает одна левая рука. Вопрос задан не ради ответа, а ради слушателей, и сказано об этом прямо; а в самом вопросе уже названо, что наказание не по вине. Число розданных коров дано тремя неисчислимыми мерами, и среди достоинств скота названо происхождение имущества — именно это условие и нарушит одна голова. Вина названа дважды и в одну сторону: корова прибилась сама, даритель не знал, — умысла нет вовсе; два брахмана называют его двумя противоположными словами разом, оба правы, и в этом затруднение; оба отказываются и уходят, так что дело не разрешено ничьим согласием. Выбор в обители Ямы делает сам осуждённый, и делает разумно: сперва расплата. Из всего наказания он благодарит за одно — память сохранилась; просит не места, а состояния; удивление объясняет не величием видения, а собственной слепотою. Мера взята у самого прожорливого: огонь съедает всё, а это не переваривает; знаменитый яд разжалован, потому что от него есть средство; разница между нечаянным и насильным взятием выражена числами поколений — три против двадцати; срок наказания отмерен пылинками, прилипшими к слезам. Наставление начато с отказа за себя, правило доведено до предела — кланяться и тому, кто бьёт, — и он ставит себя примером, а не приказывает. Итог же сказан одним словом: неведение не спасло.

Поездка объяснена тоскою, а не поручением: едет не посланник, а соскучившийся. Родители не говорят ничего, кроме просьбы хранить, — и плачут; приветствия розданы по трём разным меркам, ибо возвращение к своим требует помнить, кто кому кем приходится. Первый вопрос пастухов — о памяти, а не о здоровье: они спрашивают о том, чего боятся; троекратное «по счастью» ещё свободно от упрёка. Пастушки смеются, но слово выбрано злое, и упрёк их опирается на цену уже уплаченную: не «мы страдаем», а «мы отдали». Названо не «ушёл», а «оборвал дружбу»; самое тяжёлое слово для друга — «неблагодарный» — тут же смягчается тем, что винят не его, а тех, кто верит; его дар говорить назван уловкою. Ответ дан зеркальный: если его время идёт без нас — так же и наше. Но отречение держится ровно до конца речи, и перечислено, что вспомнилось: смех, болтовня, взгляды, походка. Дальше хмельное является само, из дупла, и о боге сказано прямо, без прикрас: охмелевший, с помутнёнными очами и одною серьгою. Река не пришла не по гордости, а по расчёту — сочла зов пьяным, и осмотрительность оказалась ошибкою; угроза же бьёт в её собственное свойство: течёт куда хочет — потечёт на сто русл. Рассказ закрепляется не памятью и не гимном, а следом на местности — изгибом русла, который видно доныне.

Причина самозванства названа не гордостью, а окружением: льстецы обозначены словом «дети» — те, кто говорит не думая, — и тем же словом сказано, что и царство своё он держит их милостью. Самозванец требует вернуть знаки как имущество: он мыслит опознавательными приметами, не сутью. Собрание отвечает смехом, а не гневом, и ответ построен на двойном смысле — те же диск и палица будут «выпущены» в него; слово «прибежище» возвращено тому, кто его просил. Сравнение выбрано точно по делу: наряд настоящий, роль чужая, — а длинный и серьёзный перечень уборов одним словом «поддельный» обесценен целиком, так что сам порядок изложения и есть насмешка. Оба требования приняты буквально, второе — с условием, которое его отменяет. Голова, брошенная в город, сравнена с цветком, и резкость события передана мягким образом. Итог самозванца неожидан: постоянное ношение облика и размышление о нём привели к слиянию — подражание, доведённое до постоянства, засчитано. Дальше голову не узнают сразу, и ужас передан не воплем, а недоумением у ворот; месть названа словом из языка долгов — не «отомщу», а «расплачусь». У чародейства есть свой устав: южный огонь, жрецы, обет, — колдовство описано как правильно совершаемое жертвоприношение, но оружие сработает лишь при условии, и в этом условии вся развязка. Весть застаёт Кришну за игрою в кости, и он остаётся сидеть, отвечая смехом и одним повелением. Итог же сказан без участия победителя: обряд сжёг того, кто его заказал.

Месть названа тем же словом, что и у Судакшины: долг, а не ярость, — мстители считают, что расплачиваются. Разорение перечислено по хозяйственным разрядам: названо не число убитых, а что именно уничтожено; сила измерена в слонах и тут же показана в деле. Худшее из бесчинств — не разрушение, а осквернение: обители он ломает, а жертвенные огни пачкает; и замуровывание людей в пещерах передано мелким образом из жизни насекомых — оса и её добыча. Погубит его не поиск врага, а любопытство: он идёт на звук пения. Обезьяна названа описательным именем, и тут же оно оправдано делом; оскорбление начинается не со слова, а со звука, переданного звукоподражанием. Женский смех сказитель объясняет, не осуждая, — и этот смех подзадоривает наглеца; о его бесстыдстве сказано прямо, без смягчения. Первый бросок промахивается, так что ловкость показана прежде силы, а бьёт он не по телу, а по обиде: отнимает питьё, рвёт одежды. В бою удар по голове не отражён, а принят: неподвижность и есть ответ; кровь на разбитой голове описана как охра на горном склоне; он не чувствует раны и продолжает — упорство, а не храбрость. Итог его усилий виден на местности: деревьев больше нет, противник цел. Дело кончается голыми руками — оружие отложено, когда враг перешёл на кулаки. А гора, содрогнувшаяся от падения тела, сравнена с лодкою на воде: тяжёлое передано через лёгкое и качающееся.

Похищение случилось на самом обряде выбора: обычай позволял увозить невесту, но выбор у неё отняли, — а слово «нежелающая» остаётся утверждением Кауравов, не свидетельством. Здесь же впервые звучит их главный довод: соседи живут их подачкою, — и он же потом обрушит город. Противники хвалят Самбу в бою, а победа шестерых над одним оговорена одним словом «с трудом», которое и сохраняет достоинство побеждённого. Рама не хочет распри и уносит скверну века раздора — игра одним словом объясняет его выбор; он не входит в город сразу, а высылает разведку, называет неправду неправдою и тут же прощает счёт. Оскорбление дано одним домашним образом — обувь и темя, низ и верх; всё, чем владеют Ядавы, объявлено не правом, а поблажкою; а дар, обратившийся против дателя, назван молоком, ставшим у змеи ядом. Гнев Рамы выражается смехом, а не криком; довод в пользу силы дан хозяйственным сравнением — палка для скотины; возражая за брата, он ставит себя в один ряд с Брахмою и Шивою, ниже Кришны, и решает спор о достоинстве снижением себя, а их образ берёт и повторяет вслух со словом «будто». Город на суше уподоблен качающейся лодке, и просители выставляют вперёд тех, из-за кого всё началось, — разрешая спор и признавая брак одним движением. Извинение построено на незнании: того, кто несёт землю на голове, они звали сандалией. Гнев истолкован как урок; двух слов «не бойтесь» довольно, чтобы отпустить город; огромное приданое объяснено не страхом, а нежностью отца к дочери. А след остался в наклоне города над Гангою — доказательство, оставленное на местности.

Побуждение названо любознательностью, а не поручением: провидец приходит проверять своими глазами, и задача сформулирована тремя словами в самом начале — «одним телом, разом, порознь». Город показан числом прежде внутренних покоев, о роскоши сказано через того, кто её сделал, а в описание богатства вставлена живая подробность: павлины принимают дым агуру за тучу и пляшут по ошибке — картина кончается не тишиною, а птичьим криком. Хозяин омывает гостю стопы и ставит эту воду себе на голову, и тут же объяснено, почему его зовут «богом, чтущим брахманов»; первый его вопрос — не «зачем пришёл», а «чем услужить». Нарада отказывается удивляться дружелюбию — он пришёл за другим дивом — и просит не видения и не силы, а памяти. Сказитель предупреждает: неведение хозяина разыграно, — а гость не отвечает и молча идёт проверять дальше. Обход начинается не с обряда и не с совета, а с возни с детьми; хозяин ест после брахманов и то, что осталось, и это стоит в перечне рядом с жертвами как равное им; три цели жизни перечислены порознь и в разных домах, ни одна не объявлена лишней; посреди хозяйственного списка стоит одинокое размышление, и оно тоже одно из дел дня; а ходит он неузнанным среди своих, чтобы знать, чем они живут. Итог Нарада подводит улыбкою и объясняет, чем понято: не наблюдением, а служением. Кришна называет три степени причастности к дхарме и берёт на себя все три — отсюда и необходимость делать самому: шестнадцать тысяч домов оказываются способом обучения. Ответ на недоумение первого стиха дан теми же словами, что и вопрос, а плод обещан даже за одобрение — самую малую долю участия.

Глава о безупречном дне начинается с брани на петухов, и домашняя досада поставлена прежде обряда: жаль не сна, а расставания. Дальше указан точный срок подъёма — предрассветный час; боги, провидцы и предки названы его собственными долями, чем и объяснено возлияние; раздача измерена счётной единицей и повторена «изо дня в день» — не подвиг, а порядок; а порядок кормления назван по очереди, где хозяин последний. На колесницу он всходит, опираясь на руки возницы, и уход из дома дан глазами остающихся: отпустили с трудом. О зале сказано не убранством, а свойством — шесть волн туда не входят; развлечения перечислены по разрядам смеха; незнакомца отмечают одним признаком — «невиданный прежде», — и всё же впускают. Число пленных названо точно: двадцать тысяч царей, запертых, как овцы в загоне, — унижение сказано их же устами. Просители сами называют свой изъян: видят себя отдельными; смерть названа именем и почтена поклоном; прежнее царское счастье оценено словом из области сна. Восемнадцать поражений Джарасандхи поставлены рядом с одной его победою, и счёт делает похвальбу смешной. Нарада уже не удивляется сокрытию силы — объясняет его огнём под золою. Юдхиштхира назван через родство, а не по имени; довод об очищении начат с низших по положению; единство реки доказано не рассуждением, а тремя её именами по трём мирам. Спор в собрании Кришна прекращает улыбкою и красивым оборотом, а совет спрашивает у того, чей ответ ему уже известен, — и сказитель прямо оговаривается, что простодушие здесь приём, а не состояние.

Совет держится на соединении двух задач: раджасуя требует покорения сторон света, а цари требуют освобождения — один поход закрывает обе. Указано условие победы: только поединок, ибо против войска сила Джарасандхи неодолима; а слабое место врага найдено в его добродетели — он чтит брахманов, этим его и возьмут. Средство названо прямо, без прикрас: переодевание, — и совет не притворяется благородным; возражение возможному упрёку дано заранее: Брахма и Шива тоже лишь орудия. Награда за поход измерена не славою на поле, а песнями в домах. Перед выступлением владыка мира дважды отпрашивается — у старших и у брата; обоз перечислен по тягловой силе, вплоть до ослов и мулов, и за войском едет походный быт; само войско уподоблено океану с чудищами внутри. Обещание послу дано побудительным глаголом — «велю убить», — и исполнится оно чужою рукою; ожидание пленников уподоблено жажде освобождения. Встреча описана через строение живого: пять дыханий сходятся к главному; следствие объятия сказано одним словом и поставлено прежде слёз — встреча очищает раньше, чем радует; царь на миг перестаёт быть царём, забыв именно то, чем живёт изо дня в день. Кришна назван сосудом, из которого пьют глазами; спешка женщин передана тем, что брошено, — работа и муж на ложе; а зависть высказана как вопрос о заслуге. Растерянность хозяина показана как высшая степень радости: обряд он знает, но исполнить не может. Гость кланяется первым по старшинству, свекровь велит невестке одарить всех жён поимённо, приём длится так, что каждый день начинается сначала, — а сожжение леса и спасение Майи из того же пожара поставлены в одну строку.

Предметом почитания названы не стопы, а сандалии: служение измерено по самому нижнему из возможных предметов. Просят показать и тех, кто чтит, и тех, кто не чтит, — просьба сделана честно; а возражение самому себе о пристрастии снято образом древа желаний, дающего по мере обращения. Кришна признаёт себя побеждённым: побеждает не сила, а самообладание. Победы братьев объяснены заранее, и итог четырёх походов уложен в одну строку — сказитель не задерживается на том, что не касается главного. Гости приходят в положенный час: уловка вставлена внутрь обычая, а не против него, и просьба построена на убеждениях самого хозяина. Обман раскрыт по мозолям от тетивы — примета взята из ремесла, а не из осанки; но, узнав их, он всё равно решает дать, и сам вспоминает тот же приём с Бали, повторяя чужую роль сознательно. Гость представляется не именем, а положением; ответом на вызов служит смех, а насмешка бьёт в уход из Матхуры в море. Противника хозяин выбирает сам и по мерке, отказывая двоим не из спеси, а по несоразмерности. Кружение бойцов сравнено с представлением, звук передан прямо, как слышится. Прямо сказано, что силою его не взять, и разгадка найдена в его рождении: сложенного из двух половин можно убить только тем же, чем сложили. Наставление дано жестом, без слов; перечень частей идёт по одной от каждой пары, показывая, что разъяли по шву, а не разрубили. О горе побеждённых сказано сразу вслед за победою — ликования победителей нет, есть объятие. А сына убитого сажают на престол отца: поход был не за царством, а за пленниками.

Освобождённые цари описаны сперва по виду, без всякого величия: грязь названа дважды — и на них, и на одежде. Взгляд их передан через четыре чувства подряд — пить глазами, лизать языком, обонять, обнимать: голодные смотрят так, как едят. Очищение поставлено прежде поклона, а первое, что они говорят, — что не держат зла на тюремщика: обвинения нет вовсе. Утрата власти истолкована как дар — беда оказалась лечением, — и довод дан детским примером: мираж и жажда, что в устах узников звучит горько. Каются они не в поражении, а в жестокости к своим; Кришна опознан в том, чего они прежде не замечали: смерть шла впереди, а они смотрели мимо. Время названо телом бога — и тюрьма Джарасандхи оказывается его же прикосновением. Просят они не выхода, а памяти внутри круговорота: освобождение от темницы не обернулось просьбою об освобождении вообще. Пятеро павших от хмеля власти названы из трёх разрядов — боги, дайтьи, люди, — и наставление даёт не отречение, а способ жить в делах: царства возвращены вместе с правилом их держать. Первое, что делают для узников, — их моют, и забота начата с того, чем открылась глава; прислуживать им поручено сыну их тюремщика, так что вражда закрыта услугою. Перемена в них передана небом после сезона дождей: те же лица, только видны. Плод наставления показан делом, а не чувством. Обещание послу исполнено буквально — «велел убить», а не «убил». И глава кончается молчанием царя: ни благодарности, ни похвалы, только слёзы.

Царь удивляется не силе, а послушанию: тот, чьё слово несут на голове миры, сам слушается людей, — и названо это словом из области лицедейства, «крайним подражанием». Довод о неизменности взят из наблюдения: солнце не ярче оттого, что светит. Место жертвы распахивают золотыми плугами, боги приходят без удивления — у преданного Кришне так и должно быть. Спор о первенстве собрание не решает, и слово берёт самый младший; довод его сделан сберегающим — почтив одного, почтишь всех, включая себя, — а причина выбора названа прямо и по виду корыстно: дар, положенный туда, не кончается. Почитание кончается тем, что глаза залиты слезами: обряд совершён, а увидеть почтённого нельзя. Причина гнева Шишупалы указана точно — не почесть, а перечисление достоинств: его злит именно похвала. Он бьёт по возрасту говорившего, а не по доводу; ругань идёт языком собрания — ворона и жертвенная лепёшка; хула перечисляет происхождение, уклад, род и страну, всё внешнее, о делах не говоря ни слова. Молчание объяснено одним сравнением: лев не отвечает на вой шакалихи. Убить его Кришна не позволяет другим — расправа совершена собственной рукою, и это оказывается милостью; свет входит в него, а сравнение взято обратное по направлению — падающая звезда, ибо смотрят снизу. Итог объяснён правилом: чем занят ум, тем и станешь, — и вражда, доведённая до постоянства, привела туда же, куда любовь. А кончается всё не итогом жертвы, а завистью одного, из которой вырастет война.

Суйодхане поручают казну — и с деньгами в руках он окажется беднее всех: начало главы уже готовит её конец. Тот, кому только что дали первое подношение, берёт себе низшую службу — омовение стоп, и просить его не пришлось; каждому дано дело по его свойству, а побуждение у всех работников названо одно. Гибель хулителя поставлена в один ряд с ублаготворением жрецов: и то и другое — часть удавшегося обряда, который кончается омовением в Ганге, там, где начинается общедоступное. Празднество описано как обливание — маслом, молоком, куркумою, тем, что было в доме; оговорка о соблазне сделана о смотрящих, а не об играющих. Омовение совершают супруги вдвоём: обряд не бывает без хозяйки дома, а о самой реке сказано через крайний случай — даже великий грешник. После омовения царь надевает простое некрашеное полотно и только потом раздаёт уборы другим. Гостей он удерживает из робости перед расставанием, а друга называет своим оком — не советником и не защитником. У муки Дурьодханы названы две причины, и вторая — прилепление сердцем к Драупади — сказана в одну строку, без обсуждения. Ошибку он совершает дважды и в обе стороны: подбирает одежду на суше и ступает в воду как по суше, — обманувшись не в чертоге, а в собственном различении. Смех не запрещён, хотя царь удерживал: одобрение названо прямо — и оно решит будущую войну. А молчание Владыки объяснено целью его прихода: то, что для царя горе, для него — начало дела.

Оговорка о том, что человеческое тело здесь — игра, сделана прежде рассказа о битве: всё дальнейшее читается с этой поправкою. Обет дан при свидетелях и напоказ — зрители Шалве важны не меньше цели; подвижничество его описано предельно скудно, горстью пыли в сутки, и средство противно цели. О Шиве сказано его же прозвищем «быстро довольствуемый»: причина беды названа свойством дарителя, а не злом просителя. Летучий город назван не крепостью, а обителью тьмы — оценка вставлена в самое имя постройки, — и беда измерена старым бедствием: Трипурой, которую строил тот же Майя. Сын успокаивает горожан тем же словом, каким отец успокаивал их при колдовском огне; меткость его хвалят обе стороны. Свойство Саубхи дано отрицанием подряд — то видится, то не видится, — а движение объяснено вращаемой головнёю: огненный круг, которого нет; образ и точен, и говорит о призрачности. Ядавы бьют по месту появления, а не по цели, и стойкость их объяснена двойным расчётом: победа здесь и участь павшего воина. Возничего называют знатоком дхармы прежде, чем он объяснится, — оценка дана сказителем, не спорщиками. Очнувшись, Прадьюмна обвиняет спасителя в трусости; стыд его — перед семьёй, а не перед войском, и хуже всего ему насмешка женщин дома. Ответ дан правилом ремесла, взаимным для обоих: оправдания нет, есть устав, — а последнее слово возницы напоминает о факте: увезли не бегущего, а лежащего без чувств.

Прадьюмна возвращается в бой после обморока и обиды — и стреляет улыбаясь: спор с возничим кончился делом. Срок битвы назван через три девятки и считан ночами, а не днями: бой не прерывался. О беде Кришна узнаёт не от гонца, а по приметам; причину отлучки называет сам, без оправданий; возничего предупреждает заранее, давая приказ и объяснение разом. Сказитель сам отмечает невозможность — лук Вишну выпасть не может, — и оговорка предупреждает о наваждении; перед вызовом Шалвы сказано, сколько у него осталось войска, так что похвальба идёт от проигравшего. Ответ построен на созвучии: «антике антакам» — рядом конец, — а правило «храбрые не многоречивы» сказано коротко, чем себя и подтверждает. Наваждение начинается с имени матери: ложь входит через самое доверенное и бьёт самым больным сравнением — скот и мясник. Оговорка о принятой человеческой природе стоит прямо в стихе о горе: сказитель не скрывает поведения, а объясняет его; «силён рок» — слово, которое произносят, когда объяснить нечем; издёвка врага построена на условии, и именно на неё Кришна не отвечает — он просыпается. Пробуждение названо распознаванием, а не силою: пропало то, чего не было, ни посланца, ни тела. Возражение провидцев внесено в текст, а не спрятано. Летучий город, неуязвимый для всех разрядов существ, разбит простою палицею — дар обошли не оружием, а рукою; Саубха кончает в море, откуда и приходила. Лишившись её, Шалва встаёт на землю, уравнявшись с противником, — и тут же падает. Диск сравнён с горою, из-за которой встаёт солнце. А тот же вопль «увы, увы», что раздался при падении Шарнги, звучит и при победе: люди кричат при всякой перемене. Кончается глава началом новой вражды — и тем же словом «воздавая долг».

Верность мёртвым названа точным словом — «заочная дружба», дружба с теми, кто уже не увидит. Дантавакра идёт без войска и колесницы, оттого и Кришна спрыгивает с колесницы: поединок уравнен, а встреча пешего с пешим передана берегом и морем. В одной строке враг называет и родство, и обвинение, — и ответ берёт его же довод о родстве и переворачивает: недуг тоже внутри тела, и его тоже лечат. Свет входит второй раз, и сказитель сам напоминает о Чайдье. Затем победы и поражения объявлены вопросом зрения — оговорка ставит предел всему воинскому счёту главы, — а уход Рамы от войны назван предлогом прямо, без оправданий. Вина Ромахаршаны названа тремя пропущенными движениями: не встал, не поклонился, не сложил ладоней; учёность без обузданности сравнена с игрою на подмостках, а мишенью нисхождения названы не злодеи, а прикрывающиеся дхармой. Убивает не палица и не диск, а стебель травы, оказавшийся под рукою на обряде; оговорка об отвращении от убийства стоит в том же стихе, что и удар, — противоречие отмечено сказителем самим. Провидцы объясняют, что дар был на срок и от них: спор идёт не о смерти, а об их слове, и вины ему не вменяют — просят исполнить очищение ради других. Обещанное возвращают сыну, опираясь на ведическое положение: дар исполнен буквою, а не отменён. А взамен искупления просят дело хозяйственное — у них есть свой вредитель, приходящий по календарю.

Приход данавы обозначен сперва запахом, а не видом: осквернение опережает осквернителя. Оружие приходит по памяти — не берут, а вспоминают, — и плуг снова работает как крюк, а не как оружие. Вина названа не по злодейству вообще, а по тому, чему он вредил: обряду. Путь описан как настоящее странствие — то против течения, то по нему; святыни различены по тому, кто в них присутствует, и перечень не сглажен под одно; живых подвижников он приветствует наравне со святынями, а само паломничество отмечено не подвигом, а раздачею — дважды по десять тысяч коров. Круг замыкается: вышел из Прабхасы и туда вернулся, отмерив двенадцать месяцев дорогою. О войне он узнаёт из чужого рассказа, на святыне, — не участник и не свидетель, — и гибель кшатриев называет исполнением цели, а не бедствием: тем и объяснено невмешательство. Появление его встречают молчанием и опаскою: даже свои не знают, чего ждать от стоящего посредине. Бойцов он разбирает по разным меркам — один сильнее жизненной силою, другой выучкою, — и довод его не о дхарме и не о родстве, а о бесполезности: он говорит как знаток палицы. Отказ объяснён памятью об обидах, где сказанное поставлено прежде сделанного. Он не настаивает и уходит: единственное его вмешательство в войну кончилось одною речью. А того, кто сам есть часть обряда, чтят обрядами — круг замыкается и на слове.

Определения даны наоборот: не «речь пусть воспевает», а «то и есть речь» — орган признан таковым по употреблению. Образ жизни брахмана назван одним оборотом: живёт тем, что приходит само, — отсюда и голод; жена описана через мужа, «такова же», и бедность их общая. Она подходит дрожа, прежде чем попросить, и сама говорит большее, чем просит: тому, кто помнит, он отдаёт себя, — просят же только имущества. Идёт он не за тем, о чём просила жена: согласие даёт, переменив себе цель. Даже подношение пришлось выпрашивать у соседей и завязать в тряпку, потому что мешка нет, — сказано без жалости и без насмешки. Путь ко дворцу отмерен преградами, которые он проходит беспрепятственно; хозяин встаёт с супружеского ложа навстречу нищему одним движением и принимает воду от омовения его стоп на голову — то же, что делал для Нарады: разницы между провидцем и голодным другом не сделано. Тем же опахалом, каким слуги обвевали хозяина, теперь сама Шри обвевает нищего. Дворня спрашивает то же, что спрашивали женщины о жёнах Кришны: чем заслужено? Мера приёма дана семейным словом — «как старший брат», а беседа школьных товарищей описана жестом: взяв друг друга за руки. Первый вопрос — о женитьбе, а не о нужде: зачем пришёл, хозяин не спрашивает. Перечислено, чем бог не довольствуется — жертвою, рождением, подвижничеством, успокоением, — и услужение учителю поставлено выше всего. Само воспоминание оказывается о хозяйственном поручении: послали за дровами; ночь в лесу передана одним движением — держались за руки, чтобы не потеряться; учитель зовёт их «сыночками» и упрекает за усердие прежде, чем похвалить. А своё ученичество брахман называет тем же словом «крайнее подражание», каким Юдхиштхира назвал послушание Кришны на раджасуе.