未来往世书

Одна из лучших глав книги. Брахма излагает мудрецам йогу теми самыми словами, какими её определяет школа Патанджали, — «прекращение всех движений ума, доставляющее отъединённость». И мудрецы возражают, прямо и без притворного смирения: на это уходят многие рождения; предметы не мы побеждаем, а они увлекают нас; «как победить страсть хотя бы и за сто лет?»; и главное — «ум не делается годным для йоги, пока они не побеждены», то есть путь замкнут в круг. А люди коротко живут даже в лучший из веков. И просят прямо о лёгком: скажи то, «чем без усилия мы переправились бы», — дай тонущему плот. Брахма возражение принимает и учение меняет — «из желания блага людям», — назвав слушателей своим именем: «нуждающиеся во внешней опоре». Взамен прекращения движений ума предложены движения тела, а взамен затвора — память среди обычных дел: «вставая, помышляй о Солнце; идя, помышляй о владыке лучей; вкушая, помышляй о Мартанде; засыпая, помышляй о Бхаскаре».

Собеседником для разговора о спасении выбран тяжкий грешник — Динди, обременённый убийством брахмана. Ему предлагают любой дар, а он отвечает, что даром была сама встреча. Солнце даёт ему высшую ступень школы Патанджали — «бессемянную йогу», — и Динди отказывается теми же доводами, что мудрецы в прошлой главе, только уже от своего лица: она недостижима для того, у кого чувства не побеждены. И просит пути, годного для непобедившего. Ответ дан стихом «Бхагавад-гиты», приведённым слово в слово с переменою одного лишь говорящего: «будь с умом при мне, мне преданный, мне жертвующий, мне поклоняйся». Дальше — прямое объяснение, зачем нужно изваяние: для рассеянного ума, и годится хоть рисунок. И редкая по человечности пастырская мысль: если тебя тянет к музыке — пой про это; если любишь повести — слушай эти. А главный стих главы снимает условие предварительного очищения: «даже с неистощённою страстью и враждою ты мне дорог... не бойся». Тут же и ограда: «ради меня твори дела — и никакого преступления правды».

Динди спрашивает прямо: по каким приметам человек годен к посвящению? И весь ответ Брахмы оказывается нравственным. Первое условие — «кто делом, умом и словом не вредит живым существам», и притом добавлено на удивление частное: «кто не злоумышляет на другого в споре». Второе — не различать: знать всех богов Солнцем, а себя не иным, чем они, и не считать отличными «бога, человека, скот, птиц и муравьёв, деревья, камни и брёвна, землю, воду, небо, стороны света — и себя самого». Итог: «кто не творит злого умысла ко всем существам, тот и достоин посвящения» — ни обряда, ни платы, ни звания. Здесь же прямое признание, дороже всякой похвалы бедности: жертвы «со многою утварью недостижимы для людей малого достатка», а почитание «хотя бы ростками дурвы» — обычной травы из-под ног — даёт то, что «весьма труднодостижимо всеми жертвами». И над строителем храма поставлен тот, чей ум бесжеланен. Стоит заметить и обратное: приверженность к иным учениям и самая «склонность к доводному рассуждению» отнесены здесь к признакам греха.

Глава открывается определением поста, которое стоит всей главы: «упаваса» разобрано по составу — не воздержание от пищи, а «жительство вместе с добродетелями того, кто отвратился от грехов». Ходячее понимание слова прямо поправлено. Динди спрашивает обо всех разом — «брахманами, кшатриями, вайшьями, шудрами и женщинами» — и получает ответ, годный для всех: почитай «по своему достатку», а нет цветов — хоть ростками дурвы. Дальше идёт список, продолжающий тему пятьдесят восьмой главы: своя награда отведена подметающему храм (и сочтена по пылинкам), мажущему пол глиной или навозом, брызгающему водою, — то есть работе храмовых служителей, названной поимённо. Чтецу обещана не награда вообще, а именно память: о прошлых рождениях, в жизни и в час кончины. И среди тех, кому «нет иного предмета почитания», женщины вписаны отдельною строкою, наравне с четырьмя укладами жизни. В конце — два списка даров, для состоятельного и для бедняка («а о бедняке от меня услышь»), и обет для вдовы наравне с замужней. Стоит заметить и расхождение: здесь шудре обещано брахманство, а в пятьдесят девятой главе — лишь вайшьевство.

Обет представлен договором с условиями — «самая», уговор, — и первым из условий поставлено дружелюбие ко всем без изъятия. Тем заметнее, чем список кончается. Треть главы уходит на одно правило: запрет синьки. Он растёт от одежды до промысла (нельзя ни растить, ни продавать, ни кормиться этим), потом до случайной царапины от куста, и наконец до земли — «где посеют синьку, там земля становится нечистою мерою двенадцать лет». За обрядовым правилом видно отношение к грязному ремеслу, и работает оно как разделение общества по занятиям. В перечне же воздержаний рядом стоят вещи разного порядка: не творить никому зла, не грубить, не пересказывать дурного о другом, не лицемерить, «не бить никакой твари» — и тут же запрет заговаривать с чандалою и касаться «низкого», того самого разряда, который в пятьдесят пятой главе велено было кормить наравне со всеми. Кончается глава ценным: старой росписью двенадцати Адитьев по двенадцати месяцам — Дхатри, Арьяман, Митра, Варуна, Индра, Вивасват, Парджанья, Пушан, Ишу, Бхага, Тваштри и Вишну последним, — и упоминанием бходжаков, собственных жрецов этого толка, которых кормят прежде брахманов.

Отсюда начинается сказание о Самбе — о том, откуда пошёл солнечный толк с его жрецами-бходжаками. Рассказ выстроен из вложенных одна в другую бесед, и по дороге записан школьный распорядок: «от прихода учёного — неучебный день», а учебный список бходжаки начинается с четырёх Вед и лишь потом переходит к своему уставу. Болезнь Самбы названа и описана как настоящий недуг: «всё твоё тело было растрескано великою проказою, ужасною видом и жестокою», врачей звали и снадобья пробовали, «и не находится мне утишения», а больной прямо просит у отца дозволения умереть — и это не осуждено. Отец не бранит и не стыдит, а начинает с наблюдения, которое стоит всей главы: «недуг убивает истерзанного скорбью, как огонь — сухую траву». Дальше — вопрос Яджнавалкьи обо всех четырёх укладах разом и резчайший стих книги: «Брахма, Вишну, Шива и прочие — один лишь звук, приятный для слуха; а этот бог помнится непосредственно зримым — Солнце, разрушитель тьмы», ибо «незримое достигается через зримое».

Глава начинается с зрелища: Брахма застаёт Солнце за поклонением иному богу и спрашивает прямо — «какому богу ты приносишь жертву, того мы не ведаем». Ответ и составляет главу. Тот, кому поклоняется бог, — внутреннее «я» всех существ, и оно же зовётся Знающим поле, Пурушею, Хираньягарбхою, «разумом», «великим», «первовеществом»: имена разных школ сведены к одному предмету, и разноголосица объяснена не заблуждением, а разными именами. Сюда же собраны четыре образа, один другого точнее: «как упавшая с неба вода приходит к иному вкусу по особому соку земли» — разница не в источнике, а в том, во что он вошёл; как один ветер стоит в теле пятерично; как огонь зовётся по-разному в очаге и в лесном пожаре; как от одного светильника зажигают тысячу. А спор о едином и многом решён без победителя: «единство его — при растворении, множество — при развёртывании». Ответ же на главный вопрос прост: «он должен быть познан как моё „я“ — потому я его и почитаю», то есть поклонение бога обращено внутрь. И в конце — стих, который шире всего сказанного прежде: «боги и асуры, прибегшие к разным мнениям, с верою почитают его — и он даёт им путь».

Продолжая мысль прошлой главы, книга ставит и трёх главных богов в поклоняющиеся: Брахма чтит Солнце в образе лотоса, Шива — в образе небосвода, Кешава — в образе круга, и различие толков объяснено различием избранного образа. Тут же приведена настоящая пропись благовония из восьми составных — такое записывают для дела, а не для красоты. Дальше список цветов, где каждому приписан свой плод, и составлен он по тому, чего люди просят: достаток, невеста, здоровье, а прежде прочего — избавление от проказы, ибо она и есть предмет всей рамки книги. Стоит заметить и «восемнадцать проказ»: число это взято из врачебного счёта кожных болезней, хотя лечение и сведено затем к обмазке пола — обещание, которое надо назвать непомерным. Сам же обет весь построен на двойном значении одного слова: «сиддхартхака» значит и горчичное зерно, и «достигший цели», и зерно глотают с мантрою «как ты слышишься повсюду в мире, так и меня да сотворит Солнце достигшим цели» — с трезвою оговоркою «по существу», которою составитель сам поправляет игру слов.

Небольшой сонник, приложенный к обету седьмого дня. Гадательным признан не всякий сон, а виденный после поста, и засыпать велено с мыслью о божестве — ход сновидения пытаются направить заранее. Правило же всего списка — перевёртывание: истечение крови и питьё её «творит власть», собственная голова в жертвенном огне ставит Шри впереди, горящее тело и пробитая голова — к благополучию, отсечение головы — к царству, оковы — тоже к царству, плач — к радости, а поедание червями — к скорому достатку. Дальше этого перевёртывание уже не идёт. Толкуется при этом не только картина, но и поведение спящего: власть обретает тот, кто восходит на коня или слона бесстрашно. Речи, услышанной во сне от богов, наставников и старцев, придана сила сказанной наяву. И два места, которые стоит заметить особо: в списке благих знаков названо «во сне узнано, что это сон» — осознанное сновидение, замеченное и записанное; и живое поныне правило — увидев добрый сон, не досыпать и утром рассказать его, что и вправду помогает удержать сон в памяти.

Обряд кончается общею трапезой, а не у изваяния, и порядок за столом расписан твёрдо: сперва бходжаки со знатоками пуран, а брахманы — «если случится нехватка бходжаков». Такого порядка в других книгах не встретишь, и он ясно показывает, чьими руками эта сложена. Жрецу же дают не украшение, а дойную корову — то есть прокорм на годы вперёд. Плоды семи постов приравнены к десяти конным жертвам — самому дорогому обряду из известных, — а проказы, «даже трудноискоренимые», уходят, «как змеи, теснимые страхом перед Гарудою»: недуг тут не убит, а спугнут. Слушатели различены на три разряда — страждущий, любопытный и преданный, — и каждому обещано своё; первым назван больной. Есть и дорожный оберег, и обещание помощи при трудных родах и бесплодии, то есть там, где помочь тогда было почти нечем. И оговорка, которую стоит назвать прямо: это сказание «должно быть дано преданному Солнцу, иному же — никогда» — передача закрыта для чужих, хотя тремя главами раньше путь был обещан и тем, кто держится «разных мнений».

Краткий гимн, построенный из одних имён — без описаний и без просьб. Имена собраны из разных слоёв речи: обиходные, книжные, составные; тут же двенадцать Адитьев шестьдесят пятой главы, переложенные в хвалебный ряд, и Агни, Вишну, Брахман, Трьямбака, Хари, Шива и Кришна — чужие божества, взятые просто как имена одного. Есть имена, взятые прямо из наблюдения, и они в этом списке лучшие: «Пробудитель лотоса» — по тому, что лотос раскрывается на солнце; «Единым колесом колесничный» — по единственности светила. И есть одно, стоящее особого внимания: михира, пришедшее из персидского «михр». Оно и выдаёт, откуда взялись жрецы-бходжаки, о которых говорит сказание о Самбе в предыдущих главах. Читать гимн велено на стыках дня, когда солнце видно у горизонта, а обещано прежде всего то, чего сам себе не добудешь: «страждущий освобождается от недуга, связанный освободится от уз».

Впервые в этом цикле речь заходит о настоящей земле: названы три места солнечного почитания и город Самбы «на берегу Чандрабхаги» — реки, которую нынче зовут Ченаб. Место указано так, что его можно найти на карте; там и стоял знаменитый солнечный храм, о котором писали путешественники позднейших веков. Присутствие божества названо при этом скромно и точно — не полнотою, а «двенадцатою долею», и взгляд его назван дружеским, а не грозным. Дальше Кришна выведен земным явлением того из двенадцати Адитьев, кто зовётся Вишну, а Самба — его сыном от Джамбавати. Причина же проказы рассказана прямо, и рассказ этот житейский: странствующий Дурвасас приходит в Двараку — «рыжеглазый, голодный, иссохший, безобразный и весьма худой», то есть безобразный от лишений, — а Самба, «возгордившись молодостью», передразнивает его вид и походку и кривит вслед за ним лицо. Кара выбрана в точности по проступку: осмеявший чужое безобразие сам делается безобразен. Стоит заметить и расхождение: здесь проклятие приписано сперва отцу, тогда как в шестьдесят шестой главе Самба сам говорил, что осмеял Дурвасаса.

Глава тяжёлая, и лучше читать её, не сглаживая. Нарада, оскорблённый тем, что один Самба ему не кланяется, объявляет, что «сотворит невоспитанному благое воспитание», — и подстраивает ловушку: выжидает, пока на пиру подействует вино, и ложным приглашением вызывает юношу, «не понявшего смысла того слова». Кара падает на подставленных, а устроитель подлога уходит без единого упрёка. Приведена и ходячая присказка о женской природе, введённая как молва, — но книга сама её отменяет двумя оговорками: причиною названо выпитое, а не природа («и в миру это видится — от чрезмерного употребления хмельного»), и три жены уцелели, «хранимые своим нравом». Тут же и приговор всему пиру: «хмельного не должно пить сверх меры мужу разумному». Самба, проклятый за то, что на него посмотрели, отвечает смехом и говорит, что проклят без причины, «лишённый порока намерения», — мерою вины он ставит намерение, а не последствие. А кончается всё двумя отличными стихами: «кто нравом держится правды, победил гордость и гнев, воспитан учёностью, не мучит другого... у того нет в мире никакого страха» — и «не так прохладная вода, и не сандаловый сок, и не прохладная тень радуют человека, как сладкоговорящая речь».

Самая стройная роспись в книге. Слушатель начинает с возражения по существу: если храм поставил Самба, откуда же «первое место»? — и получает ответ, разводящий два слоя: святыня была прежде, а постройка при ней позже; так и складывались настоящие святые места. Дальше двенадцать сил светила разведены по областям мира, и ни одна область не оставлена без своего солнца: Индра — власть, Дхатри — рождение, Парджанья — дождь, Пушан — священная речь, Тваштри — деревья и травы, Арьяман — города, «ради удержания людей вместе», Бхага — земля и горы, Вивасват — огонь, что «переваривает пищу телесных», Аншу — луна, Вишну — оборона, Варуна — вода, а Митра — берег Лунной реки. В иных местах за росписью стоит верное наблюдение: лучи «изливают бессмертный напиток» — то есть подымают воду, возвращающуюся дождём; луна «напояет мир» светом, который на деле солнечный; пищеварение объяснено тем же огнём, что и во врачебных книгах. А в последнем стихе стоит слово хели, пришедшее из греческого «гелиос», — второе заимствованное имя светила в этих главах после персидской «михиры».

Короткая глава, и в ней три вещи, о которых стоит сказать прямо. Первая: обвиняемый спрашивает не о наказании, а о вине — «что мною сделано дурного, за что я проклят? я по твоему повелению, поспешая, сюда пришёл... я не ведаю ничего». Вторая: Кришна отвечает, «поняв, что он невиновен», и признаёт, что теперь узнал и о подлоге — «ныне мною узнано, как ты Нарадою по гневу отослан ко мне», — и всё-таки говорит: «я, сын, уже не в силах отвести этот недуг». Сказанное оказалось сильнее сказавшего, и поправить дело может лишь третий, а не тот, кто его сделал. Третья: пострадавшего посылают просить у того, кто его погубил, — и он идёт, кланяется и не говорит ни слова упрёка, а Нарада, услышав речь, «приносящую жалость», оставляет рождённое от страсти и помогает. Гнев уступает жалости, и это лучшее место главы.

Нарада описывает двор солнечного бога как виденный своими глазами. В стражу там взяты те, кого обычно числят нечистью — якши, ракшасы и змеи; три времени дня выведены тремя женщинами с оружием в руках, и цвета их взяты с натуры: заря алая, полдень бел, вечер землист. Образы для почитания подобраны по тому, как светило и вправду выглядит в разные часы: утром — раскрытый лотос, в полдень — круг. Повозка его «сделана из членов времени», что точнее, чем кажется: движение солнца и есть время; в упряжке — семь стихотворных размеров в конском облике. А сам двор расписан по должностям, как канцелярия: писец Пингала, начальник жезла, двое привратников. В имени одного из них — Шроша — узнаётся иранское божество, и это второй след того же происхождения после персидской «михиры». Кончается же глава лучшим своим местом: Самба переспрашивает обо всех названных, требует «и по писаниям», а не одного рассказа очевидца, и объясняет зачем — «чтобы я, познав по истине, пошёл за прибежищем». Сперва понять, потом прибегнуть — и это в той же книге, где склонность к доводному рассуждению звалась признаком греха.

Глава сперва раскладывает одно начало на три состояния: в брахманстве оно творит, во временности сжимает, а в пурушестве безучастно — «удасина», сидящий поодаль; и три дела названы вровень: «творит, поглощает и озирает». Смотрение поставлено наравне с творением и разрушением. Затем идёт настоящая работа старых толкователей — разбор имён по составу: «Брахма» от корня со значением роста, «владыка тварей» от того, что он хранит существа, «Пуруша» от того, что спит в граде, «Златолонный» от золотого яйца, «Нараяна» от того, что воды суть «нара», а они — его обиталище. И тут же место, ради которого главу стоит прочесть: тому же слову дан второй, совсем иной вывод — «„ара“ есть частица со значением „быстрый“; воды же, став морем, не быстры — потому они „нарах“». Составитель не выбирает между двумя толкованиями, а приводит оба. По нынешним меркам второй разбор сомнителен, но это работа с языком, а не благочестивая догадка. Есть и оборот, стоящий внимания: «изображение того владыки отмечено знанием и бесстрастием» — изображением бога здесь названы свойства, а не вещь.

Самая содержательная глава солнечного цикла. Светило здесь пытаются измерить: поперечник назван числом, а обхват принят втрое больше поперечника — то самое отношение, которое ищет всякая счётная наука. Названо оно не кругом и не блюдом, а шаром, «окружённым лучами, как цветок кадамбы тычинками», и сравнение это точно по виду. Испарение описано прямо: лучи забирают воду «из рек и морей, из озёр и колодцев». Тысяча лучей разложена без остатка — четыреста дождевых, триста инейных, триста жгучих, — и разнесена по шести временам года, так что зима объяснена не уходом солнца, а иною его работою. Есть и вполне верное: «луна, звёзды и планеты — все они познаваемы как рождённые от Солнца», и «при северном ходе Солнца лучи возрастают, при южном убывают». Есть и неверное, но именно объяснение, а не отговорка: огонь виден ночью издалека оттого, что в него на закате вошло солнечное сияние. Разногласие о том, кто причина мира, названо прямо — «иные зовут причиною Брахму, иные Творящего день, иные Бхаву, иные Вишну», — и решается шестью примерами, лучший из которых хрусталь, принимающий чужой цвет. Стоит заметить и расхождение: роспись Адитьев по месяцам дана здесь заново и с шестьдесят пятой главой сходится лишь в одном месте из двенадцати.

Одно из лучших сказаний книги, и держится оно на вещах очень человеческих. Жена не выносит сияния мужа — «с тобою невозможно жить», говорит ему в лицо тесть, — и, повинуясь отцу на словах, уходит к мужу не сама, а оставив вместо себя собственную тень; и муж не различает жену и её тень. Тень же не держит равной приязни к пасынкам: старший сносит, младший нет. Яма — «от гнева и от детскости» — замахивается на мачеху ногой и признаёт ровно то, что было: «на неё мною поднята нога, но не опущена». Ответ отца стоит всей главы: «для всех проклятий есть противодействие, но для проклятых матерью нигде не бывает освобождения», — и он не отменяет сказанного, а перенаправляет: отпадёт не нога, а то, что унесут черви. Беду же с сиянием поправляют не чудом, а ремеслом: Вишвакарман возводит избыток на станок и обтачивает его — до колен, потому что дальше муж не одобрил, — и, убавив, делают лучше. А обточенный избыток, сказано в конце, пошёл на сотворение бходжаков: собственное жречество книга возводит к сточенному солнечному жару. Здесь же разбор имён по корням — «радж» сиять, «кшубх» двигаться, — и судья мёртвых назван не карающим, а «усладившим правдою».

Из всех действий здесь выбрано самое дешёвое и доступное: положить голову на землю — и «в то же мгновение освобождается от всех грехов». Обход вокруг святыни приравнен к обходу всей земли о семи островах, а кто не дошёл до храма, тому оставлена возможность обойти небо мысленно. Тут же записано живое храмовое правило, держащееся в тех краях и поныне: входить разутым, — и подкреплено оно, по обычаю книги, угрозою ада. Затем ровная пара: тёмной половине месяца отведены всецело красные приношения — лотосы, олеандры, шафран, красный сандал, — а светлой всецело белые: жасмин, белые лотосы, кадамба, молочная каша; и белому обряду отведена белая награда, повозка, запряжённая лебедями. А кончается глава рассказом, стоящим внимания: Солнце задумалось и остановило ход дня, так что возничий торопит его — «день не идёт, соверши шествие». Причина же оказывается частною: бездетный брахман служит постоянно и не знает, каким чином, — беда его не в нерадении и не в грехе, а в простом неведении. И бог не ждёт, пока тот догадается, а посылает к нему вестника.