毗湿奴往世书

Едва отец сказал «ты мне не сын», как майя простёрта снова — и первое, что звучит: «матушка, батюшка». Богословие длилось один стих. Он просит прощения за то, что не почитал их: виновато положение — были подвластны Камсе, — но извиняется всё-таки он. А дальше то, чего от победителя не ждёшь: он утешает вдов Камсы, измученный раскаянием, с замутнёнными слезами очами.

Царём он не стал: освободил Уграсену — отца убитого — и посадил на трон; и первое дело нового царя описано точно и тяжело — он совершает погребальные обряды по сыну. Себя же Кришна называет слугою, заняв при царе не первое место, а служебное. И первое, что делает слуга, — требует у Индры залу со словами «довольно спеси».

Учиться идут те, кто знает уже всё, — и сказано, зачем: чтобы явить обычай народу; если даже эти двое прошли посвящение и служили наставнику, ссылаться на свою одарённость не выйдет ни у кого. Срок назван точный: шестьдесят четыре дня и ночи. А поведение их безупречно до конца — сами просят назначить плату.

Плата же оказалась невозможной: вернуть умершего сына. Океан ведёт себя как честный человек — выходит с приношением и сразу говорит: «не я взял, а вот кто». А раковина Панчаджанья, которую потом услышит вся «Махабхарата», взялась из кости убитого дайтьи. Дальше они идут к Яме и берут своё: долг наставнику отдан буквально до последнего.

Война началась из-за двух вдов: дочери Джарасандхи были за Камсой, и отец идёт мстить за зятя. Сила названа с точностью — двадцать три акшаухини против малой свиты. И вот тут с неба приходит оружие: Шарнга, неистощимые колчаны, Каумодаки, плуг и Саунанда. До сих пор он дрался руками и чужими бивнями; пастушья пора кончилась — с этого боя начинается воин. А является оружие призванным умом.

Победа, после которой враг ушёл живым, победою не считается: он так и рассудил — и оказался прав, восемнадцать походов подряд. Настоящая война выглядит вот так, а не одним подвигом.

Дальше книга сама задаёт напрашивающийся вопрос: зачем ему вообще воевать? Ответ прям: у того, кто творит и уничтожает мир одним умом, никакого усилия здесь нет. А воюет он потому, что следует уставам людей, — и устав перечислен без прикрас: союз с сильным, бой со слабейшими, уговор, подкуп, раздор, кара — а иногда и отступление. Вот это «а иногда и отступление» и есть самое честное место главы: он делает всё, что делает всякий царь, — и потому его дела можно повторять, а не только им дивиться.

Вся эта война выросла из одной насмешки: брахмана назвали скопцом, и все засмеялись — обидное слово сказал один, а расплата придёт всему роду. Подвиг он совершал двенадцать лет, питаясь железным порошком, и просил сына, который будет страшен ядавам: обида, выношенная так долго, уже не обида, а замысел. Мститель же вырос в чужой стране, чужим царём, а Нарада подсказал ему, куда идти.

Крепость строится не для себя, и довод трезвый: «когда я хмельной, беспечный, спящий или в отлучке» — он считает себя отлучимым и оставляет своим стены, а не обещания. Мера её домашняя: такая, где могли бы биться даже женщины. Сперва он вывозит людей, и лишь потом идёт навстречу — первое дело не бой, а эвакуация. А выходит к врагу безоружным и уводит его, как уводят зверя от жилья.

Он не убивает вовсе: заводит преследователя в пещеру, а губит явана его собственная привычка — пнуть лежащего ногою. Дурной нрав сработал вернее меча. А Мучукунда, победив великих асуров, попросил у богов одного — выспаться.

Узнал он Кришну по старому предсказанию Гарги, сложив услышанное с увиденным; и признаки перечислены телесные — пыла его не снести, слово величавее грома, земля клонится под стопами. Сравнение приведено точное: асуры не сносили моего пыла, а я не сношу твоего.

А разочарование сказано одной формулой: страдания принял за радости, гоняясь за водою миража. Список того, за чем гонялся, не порочный — царство, друзья, сыновья, жена; и всё же в исходе обернулось мукой. Самый сильный довод — про небо: он дошёл до мира богов, и сами боги просили у него помощи, — а покоя нет и там. Так говорит не неудачник, а человек, у которого получилось всё.

Мучукунде обещано не сразу освобождение, а два срока: сперва дивные миры, потом рождение в добром роду с памятью о прошлых жизнях, и лишь затем — мокша. А выйдя из пещеры, он увидел малорослых людей и по одному этому понял, что настал Кали: век определяют по росту. Войско же врага отдали Уграсене — победа обернулась прибавкой к казне.

А Баларама, едва кончились войны, идёт не отдыхать, а в деревню: истосковался по родным.

Пастушки спрашивают не «где он», а «помнит ли» — и вопрос выбран самый точный: помнит ли, как мы шли за его песнею? О себе просить стесняются, а за Яшоду просят: придёт ли он хоть раз повидать мать? Слова о нём подобраны горькие и меткие — «любви на зыбкую малость», «дружба на миг»: так говорят о том, кого не могут перестать любить. А последняя строка гордая: «у кого без нас — у того и у нас без него», — и тут же они обрывают разговор.

Всю обиду они высказывают — и всё-таки спрашивают то же самое: «что мы не оставили ради него? а он — знамя неблагодарных… и всё же — не говорил ли он, что придёт?» А следом просьба, из-за которой их жалко больше всего: «не солги нам, Рама». Кончается всё плачем в голос и двумя именами. Утешает их Баларама вестями от него — сладкими, чреватыми любовью и без надменности: он не оправдывает брата и не поучает их.

Книга не прячет ничего: сказано прямо, что он хмельной, нетвёрдый, и жажда у него давняя. При этом вино послано Варуною нарочно — ему приготовили то, чего он хотел. А река поступила по-человечески: пренебрегла словом, сказанным хмельным; всякий бы так сделал.

Вот тут и начинается беда — не с вина, а с пренебрежения. Оскорбился он не отказом купаться, а тем, что его сочли не стоящим ответа: за плуг взялся обиженный, а не жаждущий. И ответ его — честная речь оскорблённого: «ты пренебрегаешь моею силою».

Река отдана целиком: он потащил её плугом и согнал с русла, она пошла туда, где он стоял, и затопила лес. След от этой ночи остался на земле. Просит она как женщина, а не как божество — «будь милостив, отпусти меня», — и отпущена не по правоте, а по мольбе.

А кончается дарами и красою: венок, серьга, синие одежды, и через два месяца — домой, жениться. Пурана записала и хмель, и гнев, и раскаяния тут нет; таков он сам — со всем, что при нём.

Сказано сразу и о двоих: он возжелал её, и она — его; сговор был обоюдный, против только брат. И причина отказа названа без обиняков — по ненависти: не за неровню, а просто не хотел отдавать именно ему. Отец же уступил давлению Джарасандхи: судьбу дочери решили не сватовством, а расстановкой сил.

Приехал Кришна на свадьбу как гость, увёз накануне и бой оставил родне: сам взял невесту, прикрывать себя поставил Балараму — дело устроено по-военному, а не наскоком.

Брак назван своим именем: ракшасов, то есть увоз силою. Книга не подыскивает названия помягче — берёт то, что есть в законе, и ставит прямо. Обет Рукми выговорен красиво — «не войду в Кундину, не убив Кешаву», — и он вправду не вернулся домой, но не потому, почему думал. Показательно и то, что его не убили: брата невесты трогать не стали.

А последняя строка сразу тянет за собою следующую главу: сын родится и будет украден.

Убить его хотели на шестой день от роду, и причина названа коротко: «этот меня убьёт». Слышанное пророчество делает с людьми одно и то же — Камса, теперь Шамбара, и оба сами приводят предсказанное в исполнение. Путь младенца выписан по звеньям: океан — рыба — рыбаки — кухня Шамбары; и самое едкое — рыбу поднесли самому Шамбаре: он выбросил дитя в море, и его же принесли ему на стол. А нашла его женщина, ведавшая поварами.

Чары, которыми он победил, дала ему она: семь чар его, восьмые — её. Спрашивает он при этом строго — «оставив материнство, зачем ты так?»: не отвечает на порыв, а требует объяснить. И вся правда открывается её словами: «не сын ты мой… а мать твоя и ныне плачет» — она рассказывает о другой, хотя ей это невыгодно. Оттого он и пошёл на бой: узнал, что где-то по нему плачут.

Мать узнала его не сразу. Сперва все приняли его за Кришну — до того похож; а Рукмини вслух считает возраст: «если мой Прадьюмна жив, он сейчас в этих летах». И говорит она о чужой матери: «счастлива та, чей ты сын», — стоит перед своим и завидует незнакомой женщине. Потом не выдерживает: «или же — какова моя нежность и каков твой облик»; сердце подсказало раньше, чем ей сказали.

А объяснение про Маявати дано отдельно и нарочно: она не была женою Шамбары, а водила его призрачным обликом. Книга не оставляет пятна там, где его можно оставить.

Родство с Рукми завязалось дважды: сперва дочь его выбрала на сваямваре Прадьюмну, потом внучку высватали за Анируддху — тот самый Рукми, что не отдал сестру, дважды отдал своих. И сказано с редкой точностью: отдал, хотя и соперничал. Гостей же собралось столько, что достаточно одной ссоры за игрою.

Всё было подстроено заранее: цари прямо говорят Рукми — «он в костях не смыслит, а страсть у него великая». Приманка выбрана точно: страсть. А хуже проигрыша оказался смех: царь Калинги хохочет показывая зубы, Рукми называет Балараму неучем при всех. Обидели не деньгами, а при гостях.

Голос с неба сказал вещь юридическую, а не благочестивую: «хотя и не сказав никакого слова, делом становится сделанным» — Рукми бросил кости на эту ставку, значит согласился.

А дальше всё вышло из берегов: убил игральною доскою — тем, за чем сидели; сломал зубы тому, кто смеялся напоказ; вырвал золотой столб и бил им остальных. Расправа сделана тем, что подвернулось в пиршественной зале.

Самое же тяжёлое — молчание Кришны. Сказано прямо, почему: из опасения Рукмини и Балы. Убит брат жены, а сказать нельзя ни слова: осудишь брата или обидишь жену.

Индра приезжает сам и начинает с благодарности, перечисляя всё сделанное: Аришта, Дхенука, Кеши, Камса, Путана. Тот самый, кто когда-то насылал ливень на коров, теперь приходит за помощью. Ущерб назван по пунктам, как в жалобе: девы заперты, зонт унесён, вершина Мандары, серьги матери — а теперь ему нужен и Айравата. И кончается жалоба замечательно: «а как быть — сам рассуди». Ответ же дан без единого слова: улыбнулся, взял его за руку и встал.

На бой он взял жену: Сатьябхама посажена на Гаруду рядом с ним. А оборона города описана толково — земля на сто йоджан усеяна петлями с бритвенными остриями: прежде чем биться, пришлось разминировать подступы. Порядок обычный для крепости: сперва заграждения, потом воеводы, и лишь затем сам хозяин.

А едва он убит, к победителю выходит его мать — и просит за сына, которого сама же признаёт виновным. Довод её сильнее любого: «он твой»; Нарака родился от касания вепря, когда Земля была поднята из вод, — выходит, отец и убийца одно лицо. Она не спорит с приговором, а просит о внуках. Есть и место, над которым стоит остановиться: «когда ты и деятель, и дело, и действие, — то ради чего тебе хвала?» — Земля сама отменяет своё славословие и всё-таки говорит его.

А добыча описана как опись: шестнадцать тысяч сто дев, шесть тысяч слонов, двадцать один мириад коней. И дев отправляют в Двараку, а не по домам: возвращаться им некуда.

Похищенное отдают из рук в руки: Кришна и Индра вместе входят к старой матери и кланяются ей. А въезд на небо описан по-хозяйски: затрубил в раковину у врат — известил о себе.

В хвале Адити определения отменены разом и весело: «лишённый всяких „белый“ и „длинный“»; перечень существ ведёт сверху вниз и кончается былинкой; а майя описана двумя ошибками ума — счесть себя тем, что не душа, и счесть своим то, что не твоё. Названа она при этом матерью круговорота, а не врагом.

Мать богов признаётся, что просила не того: «я умилостивила тебя, желая сына и погибели врагов, а не освобождения». И дан образ, который стоит запомнить: у древа желаний просят на набедренную повязку; вина за это своя собственная. А просьба у неё страшная: уничтожь неведение, принявшее вид истинного знания.

Вся же война началась с цветка, которого не дали: Шачи сочла Сатьябхаму человеческою. Отсюда и желание, высказанное честно: «хочу засиять посреди соперниц», — и довод безотказный: «ты говорил, что я милее; если правда — докажи». Сторожа не грозят, а отговаривают: «дела, горького в исходе, мудрые не хвалят»; а Сатьябхама отвечает по существу — дерево вышло из общего пахтанья, почему им владеет один? — и слово «человеческая» берёт себе как знамя.

Небо воюет из-за садового дерева: вышли все, и описано это со вкусом — носилки Куберы в крошево, маруты разлетаются как пух шалмали, птица дерётся со слоном. Доходит до ваджры против диска.

А останавливает войну та, кто её начала: победив, Сатьябхама отдаёт добычу и виноватой называет себя, а про соперницу говорит почти по-доброму: «какая женщина не горда мужем?» Индра же отвечает без унижения: побеждённому тем, в ком весь мир, стыдиться нечего.

Победитель просит прощения и возвращает добычу: «ты царь богов, а мы смертные; прости мне это преступление» — он сам называет содеянное преступлением и предлагает отнести дерево обратно. И ваджру отдаёт: отнять оружие у побеждённого он не захотел. А Индра не принимает ни того ни другого — и добавляет условие, в котором вся печаль: когда ты уйдёшь из мира смертных, дерево на земле не останется.

Само дерево делает одну вещь: у него вспоминаешь прежнее рождение. Ядавы увидели у него свои нечеловеческие тела — не богословие, а зеркало посреди сада.

А главное в главе — что стало с шестнадцатью тысячами пленниц. Их не пристроили и не отпустили: он женился на всех — по уставу, по закону, в отдельных домах. Для женщины, побывавшей в плену у Нараки, это было единственное, что возвращало ей имя: в обществе, где такой возврата нет, он дал каждой полное супружеское право. И сделано так, что никто не был вторым: каждая сочла, что взяли именно её руку.

Родословие поставлено как опись перед бедою: Прадьюмна, Анируддха, Ваджра — три поколения, и на третьем всё оборвётся в шестой амше. А число названо огромное: сто восемьдесят тысяч сыновей — род разросся так, что сам себя не помнит по именам. И повод к великой войне назван вперёд всего: женитьба Анируддхи на Уше — опять свадьба, и опять из неё вырастает бой.

Всё началось с того, что девушка увидела чужое счастье: Парвати резвится с Шамбху, а она смотрит и хочет того же. Гаури не осуждает: «довольно томиться, будет и у тебя». Способ узнавания дан странный и точный — тот, кто явится во сне в такой-то день: богиня не называет имени, а назначает срок. А проснувшись, она кричит вслух: «куда ты ушёл?» — сон был так внятен, что она ищет его наяву. Подруга же выспрашивает не сразу: сперва приводит к доверию.

Опознают жениха по рисункам: Читралекха рисует всех подряд и показывает как на смотринах — если человек не помнит имени, он всё равно узнает лицо. И путь взгляда описан прелестно: гандхарвов отвергла, на людях остановилась, дошла до вришни. А дальше три взгляда, по которым видно всё: на Кришну и Раму оцепенела от стыда, на Прадьюмну отвела глаза, а на Анируддху — стыд куда-то делся.

Довод подруги честен: «город хранится Кришною и труднодоступен» — она не сулит лёгкого, обещает усилие и просит молчать.

Бана просит войны — и просит из-за рук: тысяча рук без дела — тягость; он хлопочет о том, что дар пропадает зря. А знамение дано обидное: бой начнётся, когда сломается твой стяг, — и, увидев стяг сломанным, он обрадовался тому, что предвещает его разгром. Похитителя же взяли не силою: доблестью не одолели, и советник надоумил пустить чары.

Победа над Шивою одержана зевотою: оружие названо джримбхана, и противника попросту разморило — он сел на колесницу и биться не смог. Это насмешка, а не унижение: так разнимают того, с кем драться всерьёз не хотят. А до того сошлись два жара, и бой их кончился не гибелью — за побеждённого вступился Брахма. Уходя, побеждённый Жар оставил дар людям: кто вспомнит это сражение, будет без лихорадки; из схватки двух горячек вышло средство от горячки.

Последняя защита Баны — нагая женщина: ведовство дайтьев рассчитано на стыд, а не на силу — оружием сделали приличие. И расчёт отчасти удался: Кришна зажмурился, но диск метнул всё равно — вслепую и иначе, чем собирался: не убить, а отсечь руки. Так тысяча рук, которыми Бана тяготился, пошла в уплату за войну, которую он же и вымолил.

А Шива просит не за Бану, а за своё слово: «я дал ему безбоязненность; да не окажется моё слово ложным» — он отвечает за своего, каким бы тот ни был. Ответ дан щедрее просьбы: «та безбоязненность, что дана тобою, — вся дана мною». И объяснение самое короткое: «кто я, тот и ты; различие видят помрачённые неведением».

Самозванцем его сделали люди: «ты нисшедший» — так назвали его обольщённые неведением; сперва окружающие объявили, кто он, и лишь потом он сам поверил. Оттого и знаки он велел сделать: у того они свои, у этого заказаны мастерам. А ответ дан великолепной насмешкой: «собственный мой знак, диск, я в тебя метну»; и угрозы сложены словами покорности — всё сказанное буквально правда и означает противоположное.

Игра слов исполнена буквально: диск брошен, палица отпущена, Гаруда указан. Лучше всего сказано о стягах — Гаруда сломлен Гарудою: нарисованная птица против живой, и вся разница между подражанием и подлинником уместилась в одну строку. А до боя он просто рассмеялся. Царь же Каши погиб не за самозванство, а за дружбу, и голову его метнули в его же город.

Диск он отправил, не вставая из-за игры: занятый игрою в кости, играючи бросил — чудище, за которое умилостивляли Шиву, отбито между двумя ходами. А погиб от этого целый город: мстил один человек — сгорела Варанаси. И виновата сама месть: Критья вбежала в родной город и привела огонь за собою.

А последняя строка из самых страшных: диск вернулся с неутолённым гневом, жаждущий дела, которое не назовёшь трудным, — сжёг город и остался недоволен.

Он идёт один — и удерживает своих: ядавы уже собрались воевать, а он не пустил их. Входить в город не стал, остановился в роще за стенами: не гость и не враг — посол, который держится своей меры. Подношения принял по уставу; а сорвалось на одном слове: «Уграсена повелевает». Просьбу они, может, и уважили бы; приказ — нет. И сказано это, по чести, с нетвёрдою от хмеля речью.

Ответ Кауравов не о Самбе, а о старшинстве: «какой ядава даст приказ Куру?» Довод их обиден до предела — «вы вознесены к спеси равным сиденьем и трапезою», то есть мы сами вас приблизили. А под конец отбирают и подарок: почёт отдали и тут же взяли назад.

Обиднее всего ему сказанное о царском кресле, и он отвечает тем же оружием: сиденье ваше — «объедки сотен людей». Угроза выговорена поимённо, и в том же списке Бхима, Арджуна и Юдхиштхира: обещано вырезать весь дом, без разбора сторон.

А взялся он не за оружие, а за плуг: вложил в вал и потащил, как борозду, — и город накренился. Мирит же всех простое слово: «не ведали твоей мощи, прости», — и он прощает сразу, уходя с племянником и свадебным приданым. А след остался: город стоит накренённым до сих пор.

Мстит он за друга: Нарака был ему другом, убили друга — и он пошёл войной на весь мир. Побуждение человеческое, а вышло из него вот что. Вред перечислен не воинский, а хозяйственный: сжигает деревни, топит побережье, растирает посевы, катаясь по полям, — воюет он с урожаем. И сказано, чем это кончилось для мира: не стало чтения вед и возгласа «вашат». А рядом, встык, поставлена картина: Баларама пьёт в саду среди женщин.

Начал Двивида не с драки, а с насмешки: взял его же плуг и палицу и стал передразнивать, хохотал женщинам в лицо, опрокинул кувшины ногою. Тот, кто изводил целый мир, начинает с уличного озорства. И первое, что делает Баларама, — прикрикивает, а та презрела и завизжала.

Бой описан коротко и обидно: скалу раздробили в воздухе, она перепрыгнула палицу и ударила ладонью в грудь, — и кончилось всё одним кулаком по темени. А боги сыплют цветы и говорят «к счастью, она пришла к гибели»: тот, кто мстил за убитого друга, кончил тем, что о его смерти радуются небеса.

Всё сказано вперёд, до рассказа: род свёрнут, Дварака покинута, тело оставлено. И ключевое слово — «под предлогом»: проклятие мудрецов названо поводом, а не причиной.

Погубила их шутка: мальчишки нарядили Самбу женщиною и спросили мудрецов, что она родит. Дальше стараются всё исправить — палицу стирают в порошок и топят, — и бесполезно: порошок пророс тростником, а осколок вернулся с рыбою. Уничтоженное не исчезло, а переменило вид. И сказано главное: он знал — и не стал отменять.

Боги зовут его домой деликатно — «если угодно… а если услада твоя здесь, то пребудь», — а ответ дан такой, от которого холодно: «мною уже начато истребление ядавов». Собственный род поставлен в один ряд с Джарасандхою.

Уддхава сам догадался — и не просил ни отменить, ни пощадить, а спросил единственное: «что должно быть мною сделано?» Его отсылают в Бадари: кому-то надо остаться и помнить. А пьянство в Прабхасе побуждено им самим: люди едут спасаться, а везут их на погибель.

Погибли они из-за спора о еде: «моя пища вкусна, а твоя не вкусна». Оружие нашлось под ногами — берёшь тростник, а он ваджра. И самое горькое: он пробовал удержать, а его сочли союзником врагов. Оружие же простилось по чину, обойдя его посолонь.

Баларама уходит буднично: изо рта вышел змий, и море вышло навстречу с приношением. А Кришна отдаёт распоряжения как перед отъездом — и главное поручает не богу, а человеку, с оговоркою «по силе».

Убил его охотник, и по ошибке: принял стопу за оленя. А дротик оснащён последним осколком той самой палицы. И последнее, что он сделал в человеческом теле, — утешил своего убийцу.

Кали нисшёл в тот же самый день: один ушёл — другой пришёл, без промежутка. Море затопило город, но дом его обошло — волна не смеет переступить порог. А про Ревати сказано слово, от которого щемит: огонь был для неё прохладен. Дальше начинается обоз: тысячи вдов, Ваджра, весь народ — и один человек, ведущий их медленно.

Разбили его пастухи с палками: лук не натягивается, заклятия не вспоминаются, стрелы иссякли, а удары его осмеяли. Довод абхиров стоит послушать: «он не знает силы живущих в деревне». И самое горькое — «а другие ушли и сами, по желанию»: книга не смягчает этого. А понимание приходит посреди боя: «то была сила Кришны».

Плач его точен, как приговор себе: «те же руки, та же хватка, та же стойка, и я тот же Арджуна» — не убыло ничего, а всё стало бессильно. И про себя сказано жёстче некуда: дивно то, что я живу. Вьяса же перебирает причины житейские — не сглаз ли, не попал ли под ветер от веялки, — а ответ его не утешает, а объясняет: всё коренится во времени; и выход указан не в надежде, а в твёрдости.

Затем он ставит рядом две победы: ты убил Бхишму и Дрону — и тебя побили пастухи; и то и другое — восставшее из времени одоление. Невероятное уже случалось — с тобою же, в твою пользу. Победитель и побеждённый оба были орудием.

Женщин же погубил невольный смех над кривым отшельником: наказание вложено внутрь дара — получите лучшего из мужей и потеряете его. Их дорога была проложена давно.

А правило дано в четыре строки: у рождённого — смерть, у возвышения — падение, у соединения — разлука, у накопления — убыль. И сказано главное: другие, учащиеся их поведению, тоже становятся такими — твёрдости выучиваются, глядя на твёрдых. Уходят Пандавы не в отчаянии, а по порядку: поставили Парикшита на царство — и пошли.