Bhaviṣya Purāṇa

Обет Гаури держится на одном пожизненном отказе — от соли, и открыт троим: замужней, девушке, что «не находит мужа, будучи пригожей и доброй», и вдове, которой обещано вырвать мужа у посланцев Ямы. Правило дано голосом самой Умы, и в образец она ставит собственное супружество. Примеры подобраны женские: Индрани получила сына, Арундхати — Васиштху «по желанию» и видна при нём на небе поныне, Рохини — превосходство над сожёнами, то самое, от чего предостерегали главы о ровности к соперницам. Кончается глава акшая-тритией, где всякое поданное становится неубывающим, «малое или же многое», а последним предписанием стоит раздача кувшинов с водою и семенами.

Царь спрашивает о самом неудобном в имени бога: за что Винаяку прозвали творящим помеху. Ответ занимает всю главу и объясняет разом несколько вещей. Карттикея составлял приметы мужчин и женщин — те самые, что читались в главах с пятой по десятую, — Винаяка ему помешал, и женская половина осталась недоделанной; за это ему вырвали бивень, а рукопись в ярости бросили в море, отчего наука о приметах и зовётся «морскою». Отсюда рассказ уходит к спору Брахмы с Рудрой «я старше, я старше», к отсечённой ногтем пятой, конской голове, прилипшей к ладони, и к обету с черепом; Вишну подставляет под трезубец собственную руку. Из гнева рождаются двое, различимые только серьгами, белыми и красными, — и они розданы Солнцу и Индре, чтобы встретиться уже на земле.

Продолжение обряда четвёртого дня — и объяснение того, зачем в мире вообще заведена помеха: в первую криту всё удавалось без затруднений, люди от этого возгордились, и Винаяка был приставлен «ради преуспеяния людей». Дальше идут приметы одержимого, данные через сны, и они узнаваемы до сих пор: тонет в воде, видит бритоголовых и одетых в охряное, «мнит себя преследуемым другими», уныл и изнемогает без причины. Пострадавшие названы самые обыкновенные — невеста, беременная, учитель, ученик, торговец, пахарь. Лечение начинается с растирания горчичным тестом, воду составляют из земли пяти мест, окропляют ведийским речением, а подношение выносят на перекрёсток, и рядом с цветами и молочной кашей там лежат рыба, мясо и хмельное трёх родов.

Наука о приметах, выброшенная в море и возвращённая оттуда, излагается заново — и Карттикея, который её и составил, признаётся, что забыл собственное сочинение. Разбор идёт снизу вверх: стопы, пальцы, ногти, голени, счёт волосков в поре, походка. Посреди этого стоит единственное методическое правило и оно же самое разрушительное для остального: «сперва рассматривай срок жизни, после того указывай примету, ибо когда истощён срок жизни — какая польза от примет?» Читая подряд, трудно не заметить, из чего сложены дурные знаки: сухая растрескавшаяся стопа с выступившими жилами, разошедшиеся пальцы, ломкие ногти, походка вьючного животного — приметами злой доли раз за разом оказываются приметы труда, а приметами царскими — нога, не знавшая земли.

Разбор продолжается и уходит всё дальше от того, что видно постороннему: срамные части, струя мочи, запах семени, цвет крови, низ живота, ягодицы, живот, спина, грудь. Часть примет такова, что осмотр без согласия невозможен, а часть — запах семени, скорость соития — известна лишь самому человеку, и наука незаметно превращается в самоосмотр. Списки хорошего и дурного всё те же: полнота, гладкость и блеск против худобы, сухости и шершавости, то есть достаток стола против его нехватки. Кончается глава ладонью — и это уже узнаваемая ворожба, дожившая до наших дней: рыба, весы, жертвенник, гора, дерево, знамя, раковина, ячменное зерно на большом пальце и черта от мизинца к указательному, обещающая сто осеней.

Разбор доходит доверху: пупок, складки, плечи, грудь, шея, руки, ладони, лицо, губы, борода, уши, зубы, язык, нёбо, голос, нос, глаза, лоб, темя, волосы. Наблюдение за голосом вышло вернее прочего — лебедь, гром, журавль против клокотания и надтреснутой бронзы, — а там, где наука тянется к точности, она изобретает счёт: тридцать два зуба у царя, взгляд, не мигающий «четыре меры», и таблица, где пять черт на лбу дают сто лет, а гладкий лоб — двадцать пять. Соседние правила то и дело спорят: обезьянье лицо через две строки после воров объявлено богатым, короткие и большие уши счастливы в одном стихе. И весь свод из трёх глав сходится к одному: царские приметы — это описание сытого и здорового тела, а приметы злой доли — описание нужды.

Карттикея просит свести сказанное покороче, и три главы перечислений сжимаются в счётную роспись: три широких, шесть приподнятых, три глубоких, четыре коротких, семь красных, пять тонких, пять длинных — тот же счёт великих примет, что стоит и в чужих книгах. Дальше глаза, брови, виски, лоб, темя, волосы. А в самом конце свод впервые перестаёт мерить кость и берётся за выражение: лицо «неунылое, лоснящееся и с улыбкою» против заплаканного и потухшего, недрожащий смех против смеха с зажмуренными глазами, который назван смехом грешника. Рядом с этим стоит приговор за приплюснутое темя — тонкое наблюдение и грубая примета соседствуют, не различая себя. Кончается глава обещанием изложить наконец приметы женщин.

Половина науки, которой в двадцать второй главе помешал Винаяка. Осмотр начинается разумно — с матери, отца, брата и дяди по матери, «двух отражений», — и продолжается перечнем из двух с десятком частей тела, разбираемых при свидетелях и без всякого согласия осматриваемой. Часть примет тяжела: по тому, как палец стоит на земле, женщине заранее вменяют смерть будущих мужей, и глагол взят прямой — «умертвив»; отвислый живот и ягодицы, то есть тело рожавшей, объявлены пожиранием деверя, свёкра и мужа. Ровно это рассуждение потом и оправдывает обращение со вдовами. Последняя треть главы — разбор нравов по десяти разрядам, и она заметно вернее: там читают повадку, а не кость, и «человеческою» назван высший из земных разрядов.

Книга, тринадцать глав расписывавшая лунные дни и посты, здесь начинает с того, что ни дня, ни созвездия, ни поста не требуется — и переходит в другой разряд обрядов. Изваяние в сустав большого пальца режут из корня придорожного сорняка, кормят перед ним карлика и горбуна, весь чин уложен в шесть формул из одного слога, и тут же стоит гаятри Ганеши, которую читают теми же словами и поныне. Дальше идёт настоящий требник: покорение царя и целых стран, разлад, приворот на сто йоджан, взятие города, дождь не в срок, иссушение колодцев — и, наконец, колышек из кхадиры, вбиваемый в грудь помысленному человеку. Строкою ниже совершившему это обещано освобождение от всех тяжких грехов, в той самой книге, где грехом считали ступу и жёрнов, губящие мошек.

Продолжение требника, и на этот раз обряды расписаны по дереву, из которого режут изваяние: ним, корень белого арка, белый и красный сандал, красный и белый олеандр, ашваттха, бильва, глина со слоновою костью, с бычьим рогом, из муравейника. Подобраны они не по нужде молящегося, а по тому, кого он хочет подчинить, — все варны, царь, десять селений, блудница, враг, царские советники, хозяин стойла. Обряд творят голым и в тёмную половину месяца, а в самой мантре стоит «бей, бей, жги, жги». Затем книга прямо признаётся, что чертёж и возложение членов взяты у Шивы целиком и разнятся только слова мантр. Кончается всё, однако, домашним: пост в четвёртый день, сезамовые лепёшки, венок и сласти.

Глава закрывает весь обряд четвёртого дня. Три таких дня названы по тому, что дают: Шива, Шанта и Сукха, и первые два устроены как женские — невестка чтит свекровь и свёкра патокою, солью и лепёшками. Дальше рождение Ангараки: капля крови, упавшая на землю при соитии Шивы и Умы, и толкование имени перебором созвучий. Обрядовая часть замечательна двумя заменами: моющийся дома объявляет, что омылся во всех купелях земли, а обошедший посолонь одно дерево у дома считается обошедшим весь свет. Там же заклинание к ашваттхе, где перечислены четыре совершенно обыденные тревоги — дёргается глаз, снятся дурные сны, лезут чёрные мысли, и сильные люди что-то замышляют. И прямое правило о деньгах: скупиться, когда есть, нельзя, а мера даяния — своя у бедняка и своя у богатого.

Праздник, живой до сих пор, объяснён проклятием матери. Кадру, проиграв нелепый спор о цвете конского волоса, велит сыновьям солгать за неё; те отвечают коротко — «неправедно это, о мать; не исполним мы твоего слова», — и прокляты за отказ лгать. С тех пор они горят день и ночь, и молоко им льют затем, чтобы остудить горящего. Спасителем назван не воин, а Астика — «ладья в огненном океане», и праздник назначен на день, когда бойню остановили, а не на день победы. В конце Суманту говорит слушателю прямо: жертвоприношение учредил твой отец, он же держал этот обет ради своего отца, укушенного змеёй, а твой предок и сам побывал в змеином образе. Каратели и наказанные оказались одним родом.

Глава целиком о змеях, и разговор начат вопросами о природе, а не о смысле: когда они спариваются, как несут яйца, чем определяется пол, сколько живут и от кого гибнут. Восемь врагов змеи перечислены по дворовому опыту — павлин, человек, чакора, коровье копыто, кошка, мангуст, вепрь, скорпион. Четыре клыка названы по именам, последний зовётся Ямадути, и о нём сказано прямо: ни мантры, ни снадобье, ни лекарство не помогут, врач уходит, отвратив лицо, и лечения творить не должно. Яд, замечено, лежит не в клыке, а идёт к нему из головы. А главное — восемь причин укуса: наступили, старая вражда, испуг, хмель, голод, избыток яда, охрана жилища, рок. Ни одна не названа злобой; змея показана обороняющейся. В конце — чтение раны по числу и виду следов.

Глава о том, как распознать безнадёжного. Среди примет есть вполне врачебные и проверяемые на месте: у надрезаемого лезвием не идёт кровь, у побиваемого палкой не остаётся полосы — то есть кровообращение уже стоит; больной говорит в нос и видит солнце тусклым. Рядом с этим — счёт дней и созвездий, к телу отношения не имеющих, и старая примета пропавшего отражения. Дальше двенадцать смертельных мест из ста восьми, перечисленных по настоящему устройству тела, причём укус и удар клинком приравнены: важно не орудие, а место. И, наконец, приметы вестника — как он одет, с чего начал говорить, спешит ли, — по которым лекарь судит об исходе, ещё не видев больного.

Самая врачебная глава книги. Количество яда показано домашним опытом — столько, сколько в капле с кончика волоса, вынутого из воды; время измерено движением руки; растекание сравнено с масляным пятном на воде и с пламенем, раздуваемым ветром. Шесть приступов расписаны по порядку: мурашки, испарина, дрожь, глухота, икота, смерть. Дальше яд ведут по семи составам тела, и на каждой ступени даны и признаки, и пропись из трав, растёртых на коровьей моче. И два места стоят особняком. Первое: «страждущего от яда да не оставит без внимания — да лечит поспешно», прямо против позволения отвернуться из тридцать третьей главы. Второе — в самом конце: перечень признаков смерти обращён в способ её опровергнуть, объявлять человека мёртвым запрещено, а причиной ошибки названа не судьба, а дурная выучка лекаря.

Глава закрывает обряд пятого дня и начинается с дельного вопроса: как лечить, если человека ужалили во тьме, в воде, в чаще или спящим и змеи он не видел? Ответ дан дважды. Сперва — деление на четыре разряда по виду самой змеи и по виду крови укушенного: чёрная и густая, красная и обильная, слизистая и скудная. Это различение настоящее и стоит за ним настоящая разница ядов. А следующей же строкой то же число прилагается к варнам: змеи-брахманы, кшатрии, вайшьи и шудры, с разными лекарствами, часами выхода, пищей, запахом, жильём, цветом и даже стороной, с которой они кусают. Определить варну змеи нельзя, и назначение повисает. Посреди этой росписи стоит единственная строка о живой змее: в брачную пору они кусают не в свой час. Из всей учёности до нас дошло последнее — рисунок змей коровьим навозом по обе стороны двери.

Самая короткая глава книги — три стиха. Второй в году змеиный праздник, месяцем позже шраванского; оба и поныне держатся в разных краях Индии. Змей на этот раз рисуют не коровьим навозом, а красками, начиная с чёрной, и кормят топлёным маслом, молочною кашей и гуггулом. О разрядах и варнах, которым отдана была вся предыдущая глава, здесь не поминается: рисуют всех подряд. Первым из умилостивляемых назван Такшака — тот, с кого и началась вся вражда, — а обещание отпущено на семь поколений вперёд, тем же счётом, каким шла месть.

Пять стихов, закрывающих весь обряд пятого дня. Третий змеиный праздник подряд — в ашваюдже, и змей на этот раз плетут из травы куша, после навоза и красок в двух предыдущих главах. Шравана, бхадрапада, ашваюджа — это три месяца дождей, то самое время, когда вода выгоняет змей из нор к человеческому жилью, так что все три даты стоят там, где нужнее. Плетёных змей поливают маслом и молоком — тем же, чем в тридцать второй главе остужали горящих от материнского проклятия. А наградою за семь глав назван не достаток и не потомство, а покой; и лишь последнее слово напоминает, что мантра всё-таки «отвращающая всех змей».

Обет шестого дня отдан Сканде и назначен прежде всего тем, кто уже потерял: «лишившийся царства в особенности вскоре обретает своё царство», и второе назначение — желающему победы. Дата взята от события: в этот день Сканда получил начальство над воинством богов. Поклоняться велено лицом на юг, что для почитания необычно и выдаёт южное происхождение обычая. Мантра называет разом пятерых родителей бога — жён семи мудрецов, супруга Свахи, Рудру, Арьямана и Агни, а лоном — Гангу: несогласные предания о рождении Сканды сведены в одну строку, и книга не выбирает между ними. Из предписаний трудное только одно: постящийся ест ночью «сделав посудою землю». А просьба остаётся невысказанной — «да исполнит то, что на сердце».

Самая замечательная глава Брахма-парвы. Услышав, что у Сканды разом пятеро родителей, царь задаёт вопрос ребром: «рождение ли наилучшее, или дело есть лучшее?» — и требует не назидания, а решения. Ответом идёт настоящий разбор: перечислены семь возможных оснований брахманства, разобраны мерила познания, и приведено сравнение, ради которого стоит читать всю главу, — коня, зашедшего в коровье стадо, всякий отличит с первого взгляда, а брахмана среди шудр не отличит никто. Отсюда вывод: «нет иного отличия сверх человеческой породы». Брахманство названо непостоянным и «сделанным», а условным оно кажется вечным лишь от долгой привычки; сравнено оно с цеховыми разрядами, которые сами себе завели торговцы и лекари. Отвергнуто и то, что брахманство сидит в душе: сказание о семерых охотниках, бывших оленями, птицами и лебедями, приведено как свидетельство. Кончается глава стихами Ману и прямыми словами о том, что шудра достигает брахманства, а брахман приходит к шудрянству.