य इमां ब्रह्मविद्यामेकादश्यां पठेद्धयग्रीवप्रभावेन महापुरुषो भवति । स जीवन्मुक्तो भवति । ओं नमो ब्रह्मणे धारणं मे अस्त्वनिराकरणं धारयिता भूयासं कर्णयोः श्रुतं माच्योढ्वं ममामुष्य ओमित्युपनिषत्
ya imāṃ brahmavidyāmekādaśyāṃ paṭheddhayagrīvaprabhāvena mahāpuruṣo bhavati | sa jīvanmukto bhavati | oṃ namo brahmaṇe dhāraṇaṃ me astvanirākaraṇaṃ dhārayitā bhūyāsaṃ karṇayoḥ śrutaṃ mācyoḍhvaṃ mamāmuṣya omityupaniṣat
«Кто прочтёт это знание брахмана в одиннадцатый день, тот силою Хаягривы делается великим человеком; он делается освобождённым при жизни. «Ом, поклон брахману! Да будет мне удержание и неотвержение; да буду я удерживающим; услышанное ушами да не отпадёт от меня, такого-то. Ом». Такова упанишада».
bb06b3e8ab67 · опубликовано 12 авг. 2026 г., 05:00:00 UTC
Доступно наRUENЛистайте стихи клавишами
Книга кончается, и кончается она молитвою о памяти; стоит её разобрать, ибо она и древняя, и трогательная. Дхаранам ме асту, «да будет мне удержание», от дхри, «держать». Аниракаранам, «неотвержение»: чтобы не отвергли, то есть чтобы не отказали.
Дхараита бхуясам, «да буду я удерживающим». Карнайох шрутам ма чьодхвам, «услышанное ушами да не отпадёт». Молитва эта стои́т в конце Тайттирии (1.4) и в других местах; она есть молитва ученика перед учением, и просит она об одном — не забыть.
Стоит оценить её простоту. Не просят ни власти, ни освобождения, ни видения; просят, чтобы услышанное осталось. И в этом, по-моему, вся мера отношения к слову в этой словесности: услышанное считается вручённым на хранение, и о том же говорилось при чтении Шатьяянии (33), где знание просило: «храни меня, я твоё сокровище».
Прибавим и слово мамамушья, «у меня, такого-то». Амушья есть местоимение, на месте которого произносящий вставляет своё имя. Подробность эта в обрядовых текстах обычна и здесь весьма к месту: в книге, целиком состоя́щей из слогов и семян, последнее слово оставляет пустое место — для имени того, кто её читает.
Оглянемся на книгу целиком. Она невелика — девятнадцать частей, — и она есть мантра-шастра, а не рассуждение. Лучшее в ней, по-моему, три места: различение повторяющих и знающих (2.p2), где сказано, что звук сам по себе даёт выгоды, а освобождение даёт знание того, чьё это имя; приравнение четырёх великих речений к мантрам, обращённым к лицу с именем и обликом (2.p7); и четыре гимна Речи, где слово ни разу не названо помехою, а наверху оказывается тысячеслоговым.