Garuḍa Purāṇa

Тридцать четыре стиха. Первое, что предписано человеку, заподозрившему беду, — не обряд, а признание: «это мне причинено», — и затем проверка догадки у знающего. Сон истолкован не как знамение бедствия, а наоборот: плодоносное дерево, брахман, бык — знак благой; весть о неотпущенном приходит через хорошее. Препоны описаны точно: благое даётся с трудом на каждом шагу, а к дурному тянет снова и снова. Насыщенный прета не успокаивается, а отгоняет чужих прет от своего рода. Самый честный вопрос главы задаёт Гаруда: а если примет нет вовсе, а звездочёты твердят одно? Ответ не защищает гадателей и не разоблачает их — правду ли говорят, неправду ли, поразмысли и прими; обряд предложен как то, что делают, когда достоверности взять неоткуда. Дальше — Нараяна-бали и почтение к родителям, доказанное через тело: небо и освобождение добываются только телом, а тело дано ими. Кончается глава предписанием на год оставить обеты, свадьбы и паломничества, если родители умерли неурочною смертью.

Семьдесят восемь стихов. Первым в перечне стоит не убийца и не вор, а тот, кто продал построенное отцами: колодец, водопой, странноприимный дом. Рядом с виновными перечислены и невиновные — погибшие от змеи, от обвала, от болезни, от разбойников: список не о заслуженном наказании, а о том, над кем не удалось совершить обряд как должно. Затем повесть о Сантаптаке рассказывается заново, но в другой рамке — устами Бхишмы Юдхиштхире: одно и то же событие входит в предание дважды, и текст этого не скрывает. Имена пятерых прет выведены здесь иначе, чем в седьмой главе: не из злодейств, а из привычек за столом — съедать вкусное и отдавать залежалое, уходить, когда просят, есть сладкое в одиночку, а на просьбу молчать и чертить землю. Свой облик они сами называют морочным. Пища названа дважды: сперва как вещество, потом как дом — где нет правды, чистоты и меры, где ссора и леность. Кончается глава пятью колесницами: преты уходят не за обряд, а за разговор.

Пятнадцать стихов. Преты приходят не на кладбище и не в глухое место, а домой, к своим, и являются спящим: единственное, что им остаётся, — знак. Облик их во сне не страшен — конь, бык, слон, человек с искажённым лицом, — и потому проснувшийся может пройти мимо приметы. Самый простой из знаков: умерший предок в дурной одежде просит есть, и просьба та же, что и при жизни. Самая тревожная примета — видеть живого мёртвым: не мертвеца во сне, а того, кто ходит по дому. Искупление начинается со слова — прежде обряда велено возвестить, что примета была; сам же обряд короток и домашен: омовение, тарпана водами у благого дерева, горсть чёрных зёрен знающему веду, посильное возлияние.

Сорок шесть стихов. Гаруда не спрашивает о случае, а указывает на противоречие: сказано «никто не умирает не в срок», а на глазах умирают все — и цари, и знатоки шрути. Ответ не отменяет обещанной сотни лет, он говорит, что срок убывает; причины названы будничные — леность в обрядах, еда в чужих домах, привычка к запретному. Довод о непрочности взят из кухни: сваренное утром к вечеру портится, так какая вечность у тела, которое этим кормится? Вопрос «чьё это тело?» перебирает всех, кто может на него притязать, — кормильца, родителей, хозяина, детей, — а получают его огонь и пёс. Вторая половина главы отвечает на вопрос Гаруды о погибших во чреве и умерших младенцах: срок нечистоты отмеряют по месяцам, что плод прожил; младенца поминают детьми, давая им молоко и трапезу; с пострига и до пяти лет предписано сожжение, а старше пяти — все обряды его сословия. Кончается глава замкнутым кругом: не дал — обеднел, обеднел — согрешил, согрешил — и снова беден.

Сорок пять стихов. Возрасты размечены по телу и по обряду разом: до появления зубов — младенец, до чуба — ребёнок, от повязания пояса — отрок; тут же назван и разрыв — у шудр пояса нет, и мерка не работает, и затруднение записано как затруднение. Дитя до двух лет кладут в землю, старше — сжигают. Мера обряда положена по мере жизни: у кого мало накоплено и мало привязанностей, тому и обряда нужно мало. Единство отца и сына доказано отражением — месяц один, а в каждом сосуде своё отражение; но следующая строка обрывает всякое учение о наследственности: от слепого не бывает слепой, от учёного — не учёный. Дальше идёт разбор прав разных сыновей — рождённого от лона, принятого, сына служанки, — переданный как есть, памятником своего времени; и рядом с резкими словами стоит оговорка, которая их перевешивает: и рождёнными от низкого рода, если они благонравны, человек возрастает счастьем. Кончается глава тем, что один извлекает сотню отцов, родных, детей и внуков.

Шестьдесят семь стихов. Обряд назван не поминовением, а введением: пинду умершего вводят к прадедам, и он перестаёт быть отдельным — с этого мига к нему больше не обращаются словом «прета». Пока это не сделано, дом стоит вне обихода: не играют свадеб, не берут подаяния, весь род считается нечистым. Перенос обряда на двенадцатый день оправдан по-житейски — родовых дел бесконечно много, жизнь коротка, тело непрочно. Порядок исполнителей идёт от сына к жене, брату, племяннику и кончается учеником; совершать разрешено и тому, кто не вправе произносить веду, — пусть скажет одно слово «свадха». Отдельная пинда после сапинданы названа тяжелее её отсутствия. Часть главы, посвящённая восхождению вдовы на огонь и посмертной награде за верность, передана как есть, без изъятий и без смягчения: это памятник своего времени, а не совет. Среди всего этого стоит правило, обращённое ко всякому: повторения совершённого нет ни в чём, кроме заупокойного дела, — единственное, что можно делать снова и снова без опаски, это поминать.

Шестьдесят шесть стихов. Гаруда спрашивает не о наказании, а о даянии: каким благим делом от этого избавляются. Повесть о Бабхрувахане рассказана здесь во второй раз — с иным именем города и с иным даром в конце; предание не выправляют, а передают как оно ходит. Место встречи описано подробнее, чем прета: баньян с прохладною тенью, стаи птиц, высота, видная отовсюду. Вопрос царя острее прежних: а если обряды совершены — как тогда становятся претами? Среди причин названа неожиданная: оставившие пять домашних жертв, но преданные великим даяниям, — щедрость не покрывает брошенного ежедневного; первым же стоит похищение накопленного женщинами и детьми. Средством названы три вещи подряд — слушать доброе писание, почитать Вишну, держаться праведных людей; обряд идёт после и как следствие. Затем описан «кувшин преты» из чистого золота, на котором помещают Брахму, Вишну, Шанкару и восьмерых хранителей сторон. Кончается глава доводом от меньшего к большему: если чужая шраддха вывела прету, то что же сыновняя.

Тридцать четыре стиха. Глава состоит почти сплошь из вопросов, и все они об одном: зачем именно так. Не «правда ли это», а почему навозом, почему стопы к югу, почему нимбу жуют, зачем три полена на перепутье, зачем светильник в ночи целый год. Спрашивает тот, кто всё уже слышал: обряды описаны прежде подробно, — значит, спрашивается не о порядке, а о смысле каждого движения. Вопросы идут вперемешку: от пяти самоцветов во рту до того, зачем умирающий просит прощения у недругов. Посреди обрядовых вопросов встаёт другой: отверстия я не вижу — откуда же вышла жизнь? Пять «воров в теле» — жадность, помрачение, жажда, вожделение, самость — перечислены наравне со стихиями, и спрошено о них то же самое: куда они деваются. Последние вопросы — о тех, кому обряда не полагается или полагается иной; резкость этих строк передана как есть, памятником своего времени, а ответы даются в следующих главах.

Тридцать три стиха. Ответы на вопросы предыдущей главы начинаются с самого простого: почему обмазывают землю. Не ради чистоты в обычном смысле — сказано прямо, что чиста как раз необмазанная земля; обмазка ставит границу, и через неё не входят. Круг объяснён не оберегом, а присутствием: в нём стоят Брахма, Рудра, Вишну, Шри и огонь. Хижина из сезама и дарбхи названа «содержащею стихии»: горсть травы и зёрен обозначает целый дом. Про сезам и траву сказано, что они выросли из тела говорящего — из пота и из волос; простейшие вещи обряда возведены не к предписанию, а к телу. Названы шесть переправ через океан бытия — Вишну, экадаши, Гита, туласи, брахманы и коровы, — и ни одна не поставлена выше другой. Про умирающего с травою в руке сказано прямо: он идёт в мир Вишну, даже будучи лишён мантр. Кончается глава солью: все вкусы пищи без неё не сильны, и она даётся всем умирающим без различия — брахману, кшатрию, вайшье, женщине и шудре.

Пятьдесят три стиха. Самым высоким из даяний назван хлопок — вещь, что есть в любом доме: тайна, хранимая у небожителей, оказывается горстью волокна. Каждому страху подобрано своё вещество — железо против оружия Ямы, соль против самого Ямы, хлопок против бхутов, зерно против посланцев; опись страхов и опись припасов сведены в одну таблицу. Самое высокое место отдано не жертве, а погребению отца: ашвамедха не стоит и шестнадцатой его доли. Сын действует, когда отец уже не может — сдвинулся с места, глаза полуоткрыты; и родня, не давшая даяния за больного, приравнена к убийцам брахмана. Тело расписано по трём областям: до пояса Брахма, до шеи Хари, на темени Ишана. Насыщение при шраддхе достаётся и тому, кто на небе, и тому, кто в преисподней. Кончается глава словами, которые человек говорит сам: весь мир исполнен Вишну, а где я Его не вижу, что мне в том пребывании; и — пусть коровы будут предо мною, позади, по сторонам и в сердце.

Сорок три стиха. Даяния подобраны не по цене, а по нужде идущего: обувь, зонт, вода, сиденье, еда. Светильник ставят по сторонам света — на восток или север богам и брахману, на юг отцу; а про дающего светильник сказано, что он и сам становится светозарен и светит в своём роду. Даже слугам Ямы подносят бетель и цветок — не подкуп, а простая учтивость к тем, кто пришёл за тобою. Смерть названа исполняющей свой долг: она делает своё дело, как всякий на своём месте. Различие выходов — через темя и нижним проходом — передано как есть, памятником своего времени; само же падение тела объяснено буднично: вышел ветер, и упало, как дерево без корня. Уход описан как возвращение каждого к себе: земля в землю, вода в воду, огонь в огонь. Человек назван городом — один столп, две опоры, девять врат, крепость жажды и сеть жадности; а переход в новое тело сравнён с домохозяином при сгоревшем доме: утрачен дом, а не хозяин и не поклажа.

Сто тридцать стихов — самая большая глава уттара-кханды. Гаруда перечисляет тело как опись — кожа, кровь, кость, ногти, суставы — и в тот же список ставит стыд, гнев и радость: вопрос его не о составе, а о том, кто это сложил. Развитие плода расписано по дням и месяцам, как хозяйственный расчёт, а поза его зарисована с натуры: ладони у боков колен, глаза на тыле колен, нос между ними. Стихии расписаны по тому, что от них в человеке: от земли кожа и кости, от воды слюна и кровь, от огня голод и сон, от ветра стыд и страх. Пищеварение описано как очаг: вода над огнём, пища над водою, а дыхание внизу раздувает пламя. Самое человеческое место главы — обещание, которое живой даёт себе во чреве, вспомнив сотни рождений; оно теряется при первом же вдохе, когда майя настигает младенца. Про небо сказано неожиданно: и там страдание, ибо со дня восхождения в уме стоит «я упаду». Вторая половина отвечает на вопрос, что делать с умирающим, — и начинается не с молитвы, а с воды, чистой одежды и обмазанной земли. Кончается глава полным соответствием тела и мира: у каждой преисподней своя часть тела, у каждого материка своя ткань, у каждого светила своё место — вплоть до Раху во рту и Кету в заднем проходе. Резкие места о женских днях и о низком рождении переданы как есть, памятником своего времени.

Сорок стихов. Дорога описана как местность, а не как место казни: раскалённый песок, шипы, ни тени, ни воды — край, где нечем поддержать себя. Сказано прямо, что каков у кого грех, таков и путь: дорога у каждого своей выделки. Легко идут по ней «лишённые жажды» — слово взято в двух смыслах сразу, и различать их текст не берётся. Град Ямы описан теми же словами, какими описывают столицу: алмазные стены, семь оград, стяги, колокола, музыка и лёгкий ветер; сам Яма назван знающим долг, нравом праведным и благим, и лишь потом сказано, кому он страшен. Дом Читрагупты стоит при самом входе, и в нём поют и расписывают стены; вокруг него по сторонам света расставлены болезни — лихорадка, колотья, холера, понос, жар — не карами, а соседями делопроизводства. Среди описания казней слышен единственный внятный голос: «моё добро съедено тобою».

Сто сорок шесть стихов. Юги различены по тому, что в них по силам: подвижничество, знание, жертва — и в последнюю только даяние. В одном ряду с даянием земли и золота названо самое малое: дать огня озябшему. Молоко ставят под открытым небом три вечера подряд, на перепутье, у трёх связанных поленьев. Про место смерти сказано твёрдо: где умер, там и обряд — переносить тело мудрыми нигде не предписано. Сравнение со стрелой снимает вопрос, дошло ли поднесённое: куда бы ни попал умерший, хоть в животное, хоть в дерево, обряд находит его там; но покуда тело не собрано десятью пиндами, насыщать нечего. Кто начал обряд в первый день, тот его и завершает — будь то не сородич, женщина или чужой человек. Кувшин с водою объяснён числом костей: их триста шестьдесят, и вода их укрепляет. Даяние ложа обосновано горше всего: узнав «умер», любовь прекращается мгновенно, — потому делай при жизни и своею рукою; сосуд с маслом при этом назван «сосудом сна». Круг исполнителей доведён до конца и не обрывается на «некому»: брат, племянник, ученик, жена, а если нет и её — нанятый жрец. Отцу запрещено совершать обряд по сыне, и причина названа прямо: от чрезмерной любви. Резкие места о сословиях и о жене, оставляющей жизнь вслед за мужем, переданы как есть, памятником своего времени.

Сорок шесть стихов. Женщину при сапиндане соединяют не с мужчинами рода, а с Умою, Лакшми и Савитри — для неё выстроен свой ряд предков. Счёт «двадцать один» складывается из десяти прежних, десяти последующих и самого жертвователя: совершающий обряд стоит в середине списка, а не вне его. Для того, у кого никого не осталось, назван выход — Нараяна-бали, который совершает наставник, ученик или дальний родич. Пять неблагоприятных созвездий отменяют обряд для всех каст без изъятия; вместо тела при таком стечении сжигают четыре чучела из травы, освящённых мантрами, — обряд не отменяется, ему подставляют заместителей. Перечислено и то, чего в заупокойной шраддхе не делают: ни благословений, ни призывания, ни обхода посолонь. Кончается глава правилами для соседей: покуда умерший ещё в селении, нельзя есть, жевать бетель и сходиться с жёнами, — смерть одного останавливает обиход целой округи; но омовение, даяние и молитва не отменяются.

Тридцать семь стихов. Гаруда спрашивает о самом трудном случае: обет принят, а сознание надломилось, — засчитывается ли неисполненное. Ответ считает по дням: сколько прожил в обете, столько и жертв с полными дарами; мера — не итог, а каждый прожитый день. Принявшему обет по болезни обещано, что болезнь больше не вернётся: решение, принятое в беде, названо не меньшим, чем принятое в здравии. Умерший на полпути к тиртхе получает не меньше дошедшего — засчитано направление, а не приход. Отдельно предусмотрен случай, когда человек выжил: он раздаёт имущество, исполняет чандраяну и живёт дальше по долгу. Грех, совершённый в самой тиртхе, назван «алмазной спайкой»: место, которое смывает вину, само вины не смывает. Счёт даяний идёт по возрастающей и кончается сестрою — дальше всех оказывается та, кому по обычаю не обязаны ничем. Кончается глава точным перечнем посмертных сроков за разные виды кончины, и последняя строка обрывает счёт: при воздержании от пищи путь неисчерпаем.

Шестнадцать стихов. Вопрос задан как о ремесле: чем наполнять кувшины, кому давать, в какое время. Ответ отвечает тем же порядком, ничего не обобщая: на двенадцатый день двенадцать кувшинов, а день за днём целый год — «именуемый крепким», полный варёной пищи и воды. Посуду велено дать «какая случится» — единственное место, где выбор оставлен обстоятельствам. Кувшины поднесены и самому Яме, и Читрагупте: судье и учётчику дают то же самое, что и умершему. Брахмана выбирают не по званию, а по паре условий — учёность и доброе поведение; невежде не дают никогда, и причина названа прямо: способный сам переправиться способен и переправить другого.

Сорок стихов. Отречение можно принять, когда дыхание уже у горла: довольно сказать слово. Туласи действует шестью способами подряд — от посадки до простого упоминания, и ни один не назван главным. После перечня святых мест и камней сказано прямо: не в дереве бог и не в камне, бог — в сердечном расположении. Самый трезвый довод главы — о рыбаках на Нармаде: они видят святую реку каждое утро и ничего не получают, ибо устремление сознания весомее. Починивший чужой колодец получает плод того, кто его выкопал, и притом вдвое: поддержать сделанное другими поставлено выше, чем начать своё. Лестница водоёмов кончается водопоем в безводном лесу — он один стоит десяти озёр. Часть о жене, следующей за умершим мужем, передана как есть, памятником своего времени. Кончается глава тремя делами, равными миллиону жертв, и все они о брошенном: бедняк-праведник, заброшенный лингам и умерший, у которого никого нет.

Двадцать один стих. Прежде всякого правила поставлено требование рассудить: место, время, себя, средства, назначение средств, обстоятельство и состояние, — обряд назван делом суждения, а не одного повиновения. От нечистоты освобождены те, чей труд нельзя остановить: ремесленник, врач, слуга, царь, знаток шрути. Обещанное на свадьбу остаётся в силе, даже если посреди неё случилась смерть, — слово, данное прежде беды, беда не отменяет. Погибший за брахмана, за женщину, при угоне скота или в бою очищается за одну ночь: смерть в защите чужого приравнена к чистой. А совершающие обряд по брошенному умершему названы лучшими из людей и объявлены неосквернёнными — прикосновение к чужой смерти прямо снято с них как вина. Разные сроки очищения по сословиям переданы как есть, памятником своего времени; само же омовение для всех описано одинаково.

Шестьдесят шесть стихов. Перечень умерших дурною смертью почти весь состоит из невиновных: упавшие, утонувшие, растерзанные зверями, оговорённые, увечные, умершие от долгой болезни, — общее у них не вина, а то, что над ними нельзя совершить обычного. Обряд им прямо запрещён, и тут же назван другой: Нараяна-бали, который можно совершить у пруда, у колодца, в коровьем хлеву или дома. Умершего при этом поминают, помянув его как самого Вишну. Божества расставляют по сторонам света в разных металлах — золото, серебро, медь, железо, — а прету делают из свинца или просто из травы и ставят посредине. Затем изготавливают чучело: триста шестьдесят стеблей палаши по числу костей, кокос вместо головы, банан вместо языка, ртуть вместо семени; наряжают его венками, куркумой, шёлком, кладут золото на сердце и киноварь в уголок глаза. Готовое сжигают и считают три дня нечистоты — как за настоящее тело, — а дальше идёт обычный годовой круг обрядов. Весь этот труд предпринят ради тех, кому по первым строкам главы обряд был запрещён: запрет остаётся в силе, а человек всё равно получает своё.