Bhaviṣya Purāṇa

Рамка снова углубляется: Вьяса передаёт беседу, где спрашивает Вишну, а отвечает Брахма, — порядок против привычного. Мандала есть лотос: восемь лепестков по странам света, семь оград одна в другой, а в средине семяносное ложе, и на нём — сам бог. По лепесткам расставлены восемь сил: Дипта, Сукшма, Джая, Бхадра, Вибхути, Вимала, Амогха, Видьюта — Пылающая, Тонкая, Победная, Благая, Сила, Чистая, Неотвратимая, Молния, — а девятая, срединная, зовётся Сарватомукхи, «во все стороны обращённая». Самое любопытное здесь — мантры. В прошлых главах их складывали по буквам, таясь; тут они даны прямыми зачинами ведийских стихов, и не вразброс: «уд у тьям джатаведасам», «адришрам асья кетавах», «йена павака-чакшаса», «ви дьям эши» — это подряд идущие стихи одного гимна Солнцу из первой мандалы Ригведы. Литания восьми богинь оказывается ведийским гимном, розданным по кругу. И «семенами» здесь названы не слоги, а целые ведийские стихи — среди них Гаятри и гимн о Золотом Зародыше. Так и исполнена просьба, поданная в конце прошлой главы: обещанный ведийский устав дан ведийскими же стихами. Образ бога при этом сдержан: красный на белом лотосе, двурукий — не многорукий, — кроткий, с лотосом и луком, а Индра и прочие старшие боги поставлены снаружи круга.

Прошлая глава была о боге в круге, эта — о боге в изваянии; и сказано о нём разом «вездесущий» и «в изваянии пребывающий» — одно другому не мешает. Весь обряд ведётся ведийскими мантрами, и подобраны они с умыслом. В самом начале по телу бога розданы зачины трёх Вед: «ише тва», первые слова Яджурведы, — главе; «агним иле», первые слова Ригведы, — правой руке; «агна а яхи», самаведийский зачин, — стопам. Дальше подбор идёт не по чину, а по существу вещества: для омовения — стих «иди к морю» и речной «имам ме ганге»; молоку — «апьяясва», «набухай, наливайся»; творогу — «дадхикравно», где в самом имени стоит «дадхи», творог; топлёному маслу — «ты жар, ты светлое»; травам — гимн о травах. Аргхью подают стихом о трёх шагах Вишну — и произносит его здесь сам Вишну, слушая Брахму. Для омовения в озере взят зачин Пуруша-сукты; тела касаются со словами «око со всех сторон» — касаются того, кто весь есть зрение; а кончается всё Шри-суктою. Между мантрами затесалась и простая житейская польза: красноватым умащают «ради долголетия».

«Небо» здесь не пространство, а предмет: осьмирогая подставка, чертёж, обращённый в вещь. Делают её из золота, серебра, меди — а последним назван камень: у кого нет золота, тот делает из камня, и обряд от того не умаляется. Восьми рогам отданы восемь ведийских мантр, и подобраны они по смыслу: губителю асуров — стих о губителе ракшасов, а среди прочих поставлен и зачин гимна к предкам. Один оборот стоит того, чтобы его заметить: «намо'сту сарва-папебхьо» — поклон приносят самим грехам, так их и обезвреживая. Богу при этом одному, а мантры разные по часу дня: своя утренняя, своя послеполуденная; и в послеполуденной звучит «тот высший шаг Вишну» — произносит это опять сам Вишну, слушая Брахму. Осьмирогое небо вмещает не одно светило, а весь сонм планет. Дары наставнику названы по-домашнему: две одежды, обувь, золотой перстень. Сроки обета взяты по самому ходу солнца — солнцеворот, равноденствие, — а высший плод, мир Брахмы, отдан затмению: тому самому, о котором Бхишма спрашивал с укором пятью главами раньше. И, как уже бывало, небо здесь не конец: «вновь придя на землю, становится царём на земной тверди».

Глава об освящении самоцветной подставки — и здесь наконец мантра выписана прямо, а не сложена по буквам, как во всех прежних главах. Но главное в другом. Вся служба ведётся стихами одного гимна — великой загадки Диргхатамаса из первой мандалы Ригведы, и берутся они подряд, в собственном своём порядке: «асья вамасья» — зерно, «семеро запрягают колесницу» — цветы, «кто видел первым?» — курение, «несведущий, спрашиваю» — сандал, «гаурир мимая» о Речи-корове — одежды. Гимн о загадках мира оказался расписан по услугам. А хвала, венчающая обряд, взята из конца того же гимна: «четыре меры у речи» — три её части сокрыты, а говорят люди четвёртой; и следом — самый известный стих Ригведы, «единое сущее мудрые зовут многояко», Индрою, Митрою, Варуною, Агни. Место это важное: книга, что двести глав твердила о первенстве Солнца, ставит в самую сердцевину хвалы стих о единстве под многими именами — и одно другому не перечит: первенство названо не отменою прочих богов, а именем того единого. Кончается всё перечнем плодов, где дочь испрошена наравне с сыном, а после всех желаний стоит одно сверх них: «а кто чтит бескорыстно — тот человек обретает свободу».

Чертёж тот же, что и в двести первой главе: лотос о восьми лепестках с силами на тычинках, а снаружи — планеты по странам света и хранители стран самым дальним кругом. Роспись планет здесь своя и с собою не вполне сходится (Манда и «рождённый от тела Бхану» — оба имена Шани, а Вишана и Викача в привычной девятерице не значатся); я её не правил. В ньясу вошла и Бхавани — супруга Шивы на главу. Сказано и то, что после долгого перечня утвари важнее самой утвари: творить должно «с верою и преданностью», и что изъятий нет ни для кого — «даже великогрешные скоро обретают задуманный плод». Но главное здесь — предпоследний стих, и он подводит итог двум сотням глав: «Адитья, в средине внутри сияющего круга пребывающий, — по высшей истине да чтится подвижниками непрестанно, а не колесница и не кони». Столько было сказано о семи конях, об Аруне-возничем, об оси и колесе — и вот книга сама разбирает свои же образы, отделяя предварительное от окончательного. Наконец, у почитания назван и конец: бога призвали — бога и отпускают. По заключительному стиху устав этот не Махадеве дан, а от Махадевы: сам Шива тут почитатель Солнца, — хотя в первом стихе слово стоит иначе; обоих чтений я не сглаживал.

Бхишма просит извлечение мантр — и Вьяса сразу оговаривает, каких: «пуранических, помимо ведийских». Книга и здесь не выдаёт один уклад за другой. Самое важное сказано в первых же стихах: три слога солнечной мантры имеют божествами Брахму, Вишну и Рудру, а сам Бхаскара назван «трёхслоговым телом мантры» и «триединым богом». Отсюда и всё первенство Солнца в этой книге: оно названо не четвёртым сверх троих, а ими самими. Дальше идут мудры, и среди сухой науки о слогах вдруг сказано по-человечески: связавший эту мудру мил Бхаскаре, и «во всех великих страхах она хранит, как мать». А рядом поставлена другая, по имени Трасани, «Устрашающая», всем наводящая страх, — обе они руки одного бога, и книга между ними не выбирает. Есть и место, где сквозь науку проступает учитель: имена сил даны «мною, из приязни». Облик Солнца и здесь сдержан — цвета алого цветка джапы, на белом лотосе, однолиций, двурукий, и обе руки открыты: одна даёт дары, другая унимает страх, оружия в них нет; при этом честно оговорено, что все описания условны, ибо он «по природе своей принимает облик по желанию». Планеты расписаны по цветам через вещи, какие всякий видел — раковина, молоко, сурьма, лазурит, дым, — и изображены вполтела, со сложенными ладонями: они здесь предстоящие, а не властвующие. А кончается глава тем, что чтущий Солнце «обретает Махадевово естество», — сказано вслед за прошлой главою, где Махадева сам был почитателем Солнца.

Глава начата литанией отрицаний: четырнадцать раз подряд «нет равного Солнцу» — нет бога, пути, жертвы, дхармы, достатка. Но вершина этого перечня не в богах и не в жертвах: «нет родича, равного Солнцу; нет друга, равного Солнцу; нет матери, равной Солнцу». Сравнение выбрано не с царём и не с владыкою, а с самым домашним, что есть у человека. Кстати о царе: он тут поминается в другом месте и в другом качестве — в перечне бед, «царь, воры, планеты, змии, нищета, богатство скорбей», — сказано без оглядки на власть. Главный же довод всей солнечной части книги дан в одном слове: это «божество, зримое воочию». Лучшее место главы — притча о самоцветной горе: как цари, взойдя на неё, уносят доли самоцветов «всецело по своей силе», так и умилостивившие Бхану обретают плод — кто достаток, кто сына, а «желающий свободы обретает свободу». Гора одна и неоскудна; разнится не она, а тот, кто пришёл, и каждому достаётся сполна по его мере, а не по остатку. Беседа кончается тем, что Вьяса, договорив, «тут же и исчез», а Бхишма — тот, кто спорил и не верил на слово, — сам стал чтить. И последнее слово всей долгой солнечной части неожиданно кратко: после десятков глав об уставах, мантрах и мудрах сказано, что довольно почтить «единожды» — с преданностью.

Семь седьмых даны здесь заново и полнее, с именами и плодами: Анодана — «Безрисье», названная по тому, чего в ней нет; Победная, где день и ночь питаются воздухом; Камика-Камада, «Дарующая желанное». Аркиными чашечками обещан достаток «на семь поколений» — не себе, а роду; и в перечне потомства помянут не только внук по сыну, но и дочерин сын. Лучшее место главы — о жребии. Имена семи пишут на листках, бросают в новый горшок, и вытянуть один велят тому, «кто смысла того не знает, или же человеку, вне общества стоящему», — «и рассуждения творить не должно». Там, где нужна беспристрастность, незнающий и отверженный оказываются пригоднее прочих: суть, как и в обете варатики, в отказе выбирать. Смело сказано и о цене этого обета: ни разными обетами, ни подвигами весьма трудными, ни жертвами с обильными дарами, ни омовениями в тиртхах, ни даяниями не обретают того плода — а довод в том, что плод тот не небо, а свобода. Есть и расхождения с прежним рассказом, которых я не сглаживал: причиной срыва здесь названы корысть, нерадение и морок (прежде был гнев), зато искупление названо точно и с выбором — три ночи не есть или обрить голову: кому не под силу голодать, тот платит волосами.

Перечень постных пищ здесь тот же, что и прежде, но с прибавкою: рядом с водою и опавшими листьями поставлено питание подаянием. И сказано резко о цене подвига: постящийся бедняк обретает «тот плод, что от жертв с обильными дарами», а «чем здесь подвизаются, обретается единственно от Рави» — не подвиг даёт плод. Главное же в этой главе — третья по счёту роспись двенадцати месячных имён, и она не такая, как две прежние: в сто шестьдесят четвёртой и сто девяносто шестой главах месяцам были розданы солнечные прозвища, а здесь — имена ведийских Адитьев: Вишну, Арьяман, Вивасват, Парджанья, Варуна, Митра, Пушан, Бхага, Тваштар — девять из двенадцати названы прямо, и Парджанья-дождевик поставлен на месяц дождей. Книга трёх росписей не сводит, и я их не сводил. Дважды, в начале и в конце, прямо сказано и то, о чём в подобных книгах обычно умалчивают: небо кончается. «По истощении заслуги рождается он в великом роду», «по истощении заслуги, придя сюда, становится царём на земной тверди» — заслуга есть запас, и запас этот исчерпаем; возвращение названо не наказанием, а простым порядком вещей. Отмечу и расхождение с прежним: тайну эту здесь запрещено давать отрицателю, неблагодарному и жестокому — и изъятия для больного, какое было дано в сто девяносто пятой главе, тут уже нет.

Глава большая и по-своему острая. Начата она мантрою, выписанной прямо и сложенной по образцу Гаятри, — «ом, о Савитри, Бхаскаре, Тысячелучному, да помыслим», — и словами, что памятование и есть высшее, а «сотворив единожды, человек становится чист». Дальше идёт длинный разбор: кого кормить на седьмую, а кого нет. Списки эти принадлежат своему укладу и своему веку, и я привожу их как есть, без приглаживания и без одобрения. Но в самой их середине стоит место, ради которого главу и стоит читать. Шатаника не поддакивает, а возражает: «увы, велика твоя суровость к дваждырождённым!» — ведь звёздная наука есть шестой член Веды, и без неё дваждырождённый неполон; выходит, за учёность делают негодным? И ответ даётся не отговоркою, а разбором: осуждено не знание, а кормление знанием — «не кормим тот, у кого сие есть пропитание». То же мерило приложено и к храмовому жрецу: вина его не в служении, а в том, что он служит «из корысти к добру» и распоряжается храмовым добром как своим. По тому же счёту осуждены и сказитель, и певец хвалы на людях: беда не в ремесле, а в том, что им кормятся. Точно определена и хула: она не только в том, чтобы огласить порок за глаза, но и в том, чтобы умолчать о достоинстве. Отмечу два места помимо этого. Собрание, слушающее чтение книги, названо состоящим из всех четырёх сословий — шудры помянуты прямо. А мантра над аркиной чашечкой обращена не к богу, а к растению, и начата дважды повторённым благословением ему: «благо тебе; благо тебе, Арка, да будет всегда», — и только третьим словом просят о себе. Кончается глава вопросом о неведомом Каутхуми, исцелённом от проказы: ответ будет дальше.

Обещанное сказание о Каутхуми — и это лучшая история солнечной части. Беда его начинается не с разбоя, а с учёного спора в обители Джанаки: гневом обуянный, он убивает брахмана — учёный убивает учёного из-за довода. Отрекается отец, за ним братья и все учёные; он обходит все тиртхи и творит высшее искупление — и не очищается, а сверх вины получает недуг: «лишённый ушей и носа, гноем и кровью истекающий». Вернувшись к тому, кто его изгнал, он просит средства «с малым трудом» — и объясняет, почему: «лишён я тела — причины всех деяний». Обряды творят телом, а тела у него уже нет. И ответ подобран точно по нужде: бога «и богами хорошо чтимого» чтут обмазыванием и подметанием; а средство ему даны два, и оба посильны безрукому — творить памятование и слушать пураны, причём к слушанию поставлено единственное условие: вера. Отец, отрёкшийся в третьем стихе, теперь говорит: «добро, сын, род очищен тобою», — и хвалит его не за успех, а за то, что в такой беде он помнит устав. Лучшее слово главы — о том, как Рави внимает поющему: «как сыновьям»; сказано это тому, кого выгнали из дому. И недуг с виною сходят, по прямой оговорке, «от слушания» — из всех дел названо самое малое. А кончается всё тем, что тело, которым он не мог ничего делать, уходит целиком: «пошёл тот брахман телесно, по милости Бхаскары», войдя в тот самый круг, что в прежних главах чертили на земле. Причиною названа милость, а не заслуга — заслуги у него и не было.

Вторая из семи седьмых — перечная. Коренная мантра здесь выписана целиком, «ом вам пхат», что в этих главах редкость, и о ней сказано, что она не мантра о боге, а «тело мантры», сам Сурья. Обещания её велики и цена названа честно: молоко, молчание, уединение и двенадцать лакхов повторений — за это «телесно идёт на небо» и «обходит три мира, будто камень желаний, по хотению», а за год «воочию зрит» бога. Но в той же главе, несколькими стихами ниже, стоит и другое: снедь подавать «по силе», и памятование творить «по силе». Одно другого не отменяет: суровый путь назван, но не вменён. Тело размечают, начиная с макушки, а Гаятри кладут на горло — туда, откуда она и звучит; и цель этого сказана прямо, как в двухсотой главе: «сотворив сие, становится он равен Адитье». Не поклонение издали, а уподобление. Мантру прилагают и к самому зданию — «бывает украшение храма». Призывают бога не словом, а движением рук: лотосною мудрою, цветами чреватою, — ладони и есть сосуд. А кончается всё, как и прежде, отпущением: призвали — отпустили, и тою же сердечной мантрою, какою омывали и подносили.

Глава совсем короткая — четыре стиха об огненной части обряда, — но в ней два места стоят внимания. Первое: Солнце видят внутри пламени, «Творящего день, в огне пребывающего», — тот же бог, но в другом видимом обличье; и прежде возлияния сам огонь очищают: тот, которым очищают всё, не свят сам собою. Второе — и главное: возлияние лить дозволено «либо в лотосное лоно, либо в огонь сердца». Названы через «либо» место наружное и место внутреннее, и оба равно действительны: у кого нет огня, тот льёт в свой же сердечный. Кончается всё, как и в прошлой главе, отпущением — обряд краткий, но полный.

Целая глава отдана рукам: двенадцать мудр, и у каждой своё имя, свой час и свой плод. Три из них расписаны по стыкам дня и названы прямо по времени — Восходная, Срединная, Закатная, — причём именно закатной отдано первенство «владычицы всех тантр»: вечер здесь не хуже утра. Главною же названа мудра Неба, описанная подробнее прочих, до пальца, и о ней сказано без изъятия: «никакой подвижник, её лишённый, не обретает совершенства»; зовут её грубовато и точно — «кулак мантры», а цель её без прикрас телесна: «ради приращения века и здоровья». Хороши и другие имена: Малини «сжигает клетку греха» — грех назван не пятном, а клеткою, из которой не выйти; Тарджани — «Грозящая», она же указательный палец, и она разом врачует недуги и оцепеняет недругов, не убивая. Сроки даны короткие и потому проверяемые: три дня, седмица, двенадцать дней — и «за месяц истребит проказу», ту самую беду, от которой в прошлых главах избавился Каутхуми. А сам обет перечной седьмой прост донельзя: одна перчинка, только целая и твёрдая, съеденная с водою и молча. Плод его назван прямо — «свидание с любимым в тот же миг», и «любимый» здесь не только супруг: сходятся и с детьми, и с роднёю. В свидетели же взяты три пары — Индра с Шачи, Нала с Дамаянти, Рама с Ситою, — и все три подобраны по одному признаку: каждая была разлучена и сошлась вновь.

Третья из семи седьмых — с листьями нимбы, и плод её выбран по самому растению: нимба и во врачевании средство от кожных болезней. Глава короткая, но необычная: мантры здесь не складывают по буквам, таясь, как в прежних главах, а выписывают начисто, одну за другой, — коренная «ом, Кхашолке поклон», членные, оружие, связывание существ, и солнечная Гаятри целиком: «ом, Адитью да познаем, о Всечастном да помыслим; тот Сурья да подвигнет нас». Дальше идёт расстановка имён по странам света, и в неё вошли планеты — Будха, сын Сомы, Шукра, великий провидец, Раху, — а с ними Владыка речи, «всех знаний господин». Отмечу и то, что Солнцу здесь даны знаки Вишну: лук Шарнга, раковина, диск и палица; отличать их книга не считает нужным. Но лучшее слово стоит последним — это отпущение: «поклон владыке Адитье, Тысячелучному: в добрый час — ради нового прихода». Бога не прогоняют, а провожают: иди, как тебе удобно, — и возвращайся.

Последняя глава Брахма-парвы — и посвящена она не богу, а чтецу и книге. Сама книга разобрана по частям, и каждая часть названа божеством: шнур — Васуки, листы — Брахма, буквы — Джанардана, колышек — Меру, дырка — пространство, обе дощечки — небо и земля, а в средине связки пребывает Бхану. «Так книга сия богосоставна» — ей кланяются, прежде чем развязать, и держат в доме ради благоденствия. Наставление о чтении вслух ремесленно точное: не спешить, не мямлить, не глотать слов, держать семь тонов, «являя все расы». А три разряда чтецов различены с редкой точностью: между средним и лучшим разница только одна — понимание смысла. Читаешь прекрасно, а смысла не разумеешь — этого мало. Слушателям велено молчать, но с одним изъятием: «кроме как о сомнении» — и спрашивать не только можно, а должно, а чтец обязан ответить так, чтобы вразумить. Плод слушания обещан всем четырём сословиям, и шудра назван «особо»; идут в высшее место и суты с магадхами, «от смешения рождённые»; читать же, по прямому слову книги, дозволено только брахману — различия этого я не сглаживал, как и суровой кары за бесчестие чтецу. Лучшее место главы — совсем не отвлечённое: чтецу зимою дают шерстяное, в дожди зонт, в свою пору обувь, а довод дан не уставом, а совестью: «как же пожелает счастья себе прозорливый, когда наставник в беде?» И под стать этому оговорка для неимущего: не можешь золотую машаку — дай серебряную, не можешь и той — «и глину подать можно», был бы не жаден; а обетование дано без умаления. Отмечу и расхождение: слово «Джаею живущий» здесь почётное звание чтеца, а в двести десятой главе им назван тот, кого не должно кормить; книга их не сводит. Кончается парва тем же, чем шла: слушанием, — и на этом первая, Брахмина парва Бхавишья-пураны завершена.