Бхавишья-пурана

Годовой обет, который выпросила у Шивы сама Ума — и выпросила не для себя. Он отвечает ей смехом: «что тебе за нужда в обете, милая? … я, твой муж, тебе покорен». Она не спорит, соглашается — и поворачивает разговор к тому, что слышит каждый день: «жёны шепчут мне о добром и недобром: иные некрасивы, иные бездетны, иные многодетны; иные добронравны подвигом — и жестоко теснимы свекровями; наделённые чистотою и добрым обычаем — и никому не милы». Гнёт свекрови назван прямо, о чём такие своды обычно молчат, а самая горькая строка — та, где добродетель не выручила. Основанием просьбы названы не долг и не устав, а жалость: «они прибегли ко мне под защиту, и оттого я исполнена жалости». Устав же вышел посильный: омовение бильвою и амалакою, почитание «тем, что добыто как придётся», медный сосуд вместо золотого, ночь на полу, на зелёной ячменной подстилке, брахманы «по силе». Год расписан двенадцатью её именами — от грозной Калики до светлой Гаури — и двенадцатью вкушениями, среди которых, надо сказать прямо, коровья моча и навоз, а половина — горькие лекарственные травы. В завершение чтут не брахмана одного, а чету, зримо сделав его Махешварою, а его жену Умою. Обещано вдовства не знать семь рождений, быть «единою женою» мужу и «дороже самой жизни» — и, что щедро, тот же плод достаётся и той, кто обет всего лишь слушала.

Годовой обет чете — Шиве и Гаури, — и всё в нём идёт парами: двенадцать парных имён, по одному на месяц, ни разу порознь; кормят супружеские четы; и одежд подают пару. Поручительство дано образцовою четой: спрашивает Арундхати, отвечает Вашиштха. Вдова названа прямо, и обещано ей не одиночество, а встреча: «и вдова в ином мире более не разлучается». Устав посилен любому дому — бога и богиню лепят из рисовой муки, и обходятся с тестяным изваянием как с живым: моют, умащают, венчают золотым лотосом, а наутро отдают наставнику. Синий лотос хорош, но «за отсутствием его — и другие», лишь бы чисты и благоуханны. Есть и приметная подробность: дома чертят треугольник и четырёхугольник, и в треугольнике кормят брахманку, в четырёхугольнике — брахманов; женщине отведено своё место, а не приложение к мужчинам. Круг одаряемых выходит за брахманов — «для убогих, слепых и удручённых», для тех, кто ничем не отплатит. А в самом конце сказано то, ради чего стоит читать эту главу: «меньше или больше надлежит делать по мере своего достатка: да восполнит измышлением, но да не творит скупости с достатком». Убавлять можно по бедности — но не по скупости; прикидываться бедным запрещено прямо.

Ещё один годовой обет чете, и назван он снова по обоим. Первыми исполнительницами перечислены не люди, а апсары, киннари и дочери мудрецов — и в одном ряду с ними Сита и Ахалья, та, кого изгнали, и та, кого прокляли: перечень собран из женщин, знавших беду. Мотив назван тот же, что и в обете Лалиты: обет «встарь сведён» Парвати ради тех жён, что «злосчастны и лишены красоты, бездетны, неимущи и лишены всякого вкушения», — бедность поставлена рядом с бездетностью, и обе названы бедою, а не виною. Но тут же стоит и оговорка, которая с этим состраданием не вяжется: незнающих обета текст называет «низкими жёнами». Сострадание и презрение оказались в одном стихе, и сглаживать это незачем. Обращение зеркально: он — «носящий половину тела Умы», она — «обитающая в половине тела Хары»; слева ставят её, справа его. Шиву делают из серебра, Уму из золота, сажают на серебряного быка; ему сандал и белая ткань, ей кункума и красная. Кормят «преданных Шиве и брахманов» — преданный назван прежде учёного, — а даяние велено давать «без всякого лукавства», как и в прошлой главе. Просят притом не даров, а благосклонности. Обещано же ровно то, чего недоставало тем, ради кого обет и сведён: красота, дети, дом, — и, что приметно, дожить «с неповреждёнными чувствами», не растеряв зрения и слуха.

Годовой обет по третьим лунным дням: у каждого месяца своё имя богини и своё вкушение. Имена идут от Парвати и Судеви к Гаури, Вишалакши, Шримукхи, Мадхави, Шри, Харатали, Гирипутри и Падмодбхаве, а вкушения — от грубых к мягким: кушевая вода, коровья моча, навоз, молоко, творог, масло, сезамовая вода, вода с коровьего рога, буйволиное молоко, рисовая вода, пятерица коровьего. Перечислено это без смягчения — так в тексте. Бхадрападский день назван Харатали: это тот самый праздник, что и поныне зовётся Харталика-тидж, и здесь он записан в свод. Дешёвый домашний обряд приравнен к дорогим ведийским жертвам — «обретает плод ваджапеи и атиратры», — и в этом весь его смысл. Среди тех, кого кормят, названы не только брахманы с жёнами, но и девицы; среди даров — зонт, кувшин, обувь и зеркало, вещь женского обихода, которой не стыдятся. Оговорку о достатке поставили прямо в опись убранства: «по существу своего достатка». Есть в главе и то, что стоит назвать своим именем: среди обещанного снова «сокрушающий спесь соперниц», а женщина в последнем стихе названа словом, которое буквально значит «бессильная». А самое сильное место — в конце: «кто я — та и помнится Гаури; кто Гаури — тот и Махешвара». Между говорящим Кришною, богинею и Шивою различия здесь не проводят вовсе.

Глава начинается мифом о происхождении удачи. При гибели миров уцелела не плоть, а добрая доля всех миров: она собралась в одно и встала на груди Вишну. Потом, при соперничестве Брахмы и Кришны, из груди поднялось рыжеватое пламя, и доля вытекла — «в облике сока» — и потекла к земле. На лету её подхватил и выпил Дакша, отчего в нём родились сила и блеск, а от него — дочь Сати, «превзошедшая миры прелестью», оттого и Лалита. Людям же достался остаток, упавший на землю, и обернулся он не самоцветами, а съестным: тростник, сахар-таварараджа, бобы, тмин, кориандр, коровье молоко, сафлор, кункума — и восьмою соль, самое дешёвое и самое нужное. Обет назначен на весну, на самый день их свадьбы, и почитание идёт по членам снизу вверх, всегда парою: Патала с Шамбху у стоп, Виджая с Бхадрешварою на коленях, Ума с Рудрой на груди, Лалита со Всеобразным над головою. Год расписан двенадцатью именами, двенадцатью вкушениями и двенадцатью цветами — с оговоркой, что цветы подаются «по тому, что нашлось», а каравира годится всегда. Обет открыт мужу, жене и девице, а плод обещан и тому, кто просто слушал. В конце дарят ложе со всею утварью, золотую чету и быка с коровою — пара во всём, — и снова стоит запрет, третий уже за парву: творить это «свободным от скупости с достатком» и без кичения.

В главе идут подряд две росписи. В первой, Ананта-третьем дне, богиню чтят по членам снизу вверх, чертят кункумою двенадцатилепестковый лотос и расставляют по нему двенадцать имён; чтут и живых женщин — тем же синдуром и купальным порошком, каким чтили изваяние, «ибо синдур, кункума и омовение всегда милы Сати». Просьба выговорена прямо и по-человечески: «как владыка богов не уходит, оставив тебя, так и муж мой, оставив меня, да не уйдёт к иной». Но главное здесь — оговорки. Отдельно назван тот, кто научил: «где не чтим наставник, там все обряды бесплодны». В четвёртый раз за парву запрещено прибедняться. Беременная, роженица, девица и больная — «когда есть вера, тогда да велит творить это другому»: обет разрешено исполнить чужими руками. Неимущий творит его три года «по уставу цветов и листьев», и плод обещан тот же. И плод этот открыт «жене, девице или вдове». Второй обет, Расакальянини, «благая соками», назван по вкусу: богиню обливают мёдом и тростниковым соком, а сам обет состоит в том, чтобы каждый месяц отказываться от одной обиходной вещи — соли, патоки, мёда, молока, творога, масла, сахара, — и всё, от чего отказывались, собрать в кувшин и отдать. Слабому и тут поблажка: не поститься, а держать в правой руке. А в конце перечень тех, кому обещан плод, доведён до самого низа: «вдова ли, горемыка ли», и довольно даже случайного слушания.

Имя обета значит «творящая влажную радость», и срок его задан не числом, а совпадением третьего дня с созвездием. Почитание идёт по членам двумя рядами разом: каждому месту даются два имени — её и его, и подобраны они по смыслу. У груди — «Творящая радость»; у горла сошлись «Томящаяся» и «Синегорлый»; рука у неё для объятия, у него для пляски; брови отданы «Милой Рати», а ему при них — пляска тандавы. А посреди этого дробного разбора сказано главное — и сказано с нежностью, какой в подобных сводах не ждёшь: «Всетелым, Вселиким, Всестопным и Всеруким, благим, с ясными лицами кланяюсь — Парвати и Парамешваре». Чета описана не грозною, а с ясными лицами. Дальше — знаки, выкладываемые перед нею: раковина, диск, свастика, вардхамана, то есть вишнуитские, при том что чтимы Шива с Гаури; в этой книге так и заведено. Даяние оговорено отдельно: соль и патока должны быть добыты честно, а ложе дарят обустроенным, с подстилкою и покрывалом, «с местом для отдыха», — думают о том, кто ляжет. Плод обещан «жене, девице или вдове», а в последнем стихе — той, кто творит его «и с мужем, и без мужа»: замужество не условие.

Начинается с упрёка: Юдхиштхира прямо спрашивает, отчего от него утаили эти три дня, — и получает обезоруживающий ответ, что не сказано было именно потому, что и так все знают. Дальше разговор идёт женский: обет передают Джая и Виджая, служанки Умы, спрошенные дочерьми мудрецов. Назван он не постом, а «обетом, соединённым с празднеством», и это правда: девушки на закате купаются новыми кувшинами, ночь проводят с подругами, скоморохами и зрелищами, играют, пляшут и сказывают сказания — «в лад с песнею и тактом, без ухарства и без сумятицы», ибо «пляскою радуется Хара, пением довольна Гаури; или же истинным чувством все приходят к высшей радости». Здесь же — место, на котором стоит остановиться: вдове тут не запрещены ни кункума, ни синдур, ни красные одежды, и она держит обет наравне с прочими; позднейший обычай судил иначе, а в этом тексте написано так. Поклоны отдают и домашней утвари — ступе, зернотёрке, веялке, зеркалу и сурьмяной палочке. Поутру женщина встаёт на весы и отдаёт столько, сколько весит, — патокою и солью, а кто может, кункумою и сандалом. Поднесённое не оставляют, а делят и уносят домой, а потом раздают соседям. Образцом же взята видарбхская блудница, которой обет дал брахман, — её не отослали и не отвергли; она отдала свои украшения, родилась Авантисундари, и прежней жизни ей не поминают ни разу. А последнее слово главы неожиданно точное: почтив богиню, жёны «становятся сильны» — не милы и не красивы, а сильны.

Обет держат по третьим дням обеих половин каждого месяца — двадцать четыре срока, и на каждый своё имя богини, своё подношение, своё вкушение и своя мера заслуги. Роспись эта — таблица, а не рассказ, и любопытна она мерами: один день поста и лепёшки приравнены к жертве коня, к раджасуе, к атиратре, к чандраяне, к паломничеству, к выдаче дочери замуж, к тысяче коров, к вечному жертвенному собранию. Дважды мерою названо и то, что дороже всего, — «даяние безопасности»; а однажды и человеческая жертва, которая тут служит только счётной единицей, но слово в тексте стоит. Подношения при этом самые дешёвые: сахарная куколка, лепёшки-ватаки, варёные бобы, придорожный карандж, мука с патокою; ночлег — на полу; и каждый раз, а не однажды в году, испрашивают прощения. Год начинается сахарною фигуркой, а кончается золотым изваянием четы, которое наряжают, как живых: жемчуг и синий камень в глаза, коралл в уста, серьги в уши, ей красная одежда, ему белая. Ночь бдения праздничная, с виною и славословами. Женщине обещано не место при боге, а место богини: «жена, какая совершит его, рождается великою богинею». А последний стих стоит прочесть внимательно: этот третий день, говорит он, «громко возглашается вдовами». Обет о неразлучении хранят и провозглашают те, кто разлучён.

После двадцати девяти глав подробнейших росписей сказано коротко: «что за польза в долгих речах?» — и назван один день. Третий день светлой вайшакхи стоит в начале Крита-юги, оттого и зовётся Югади, и особенность его в том, что никакого особого обряда для него нет: «омовение, даяние, шептание, возлияние, чтение, насыщение предков — что ни делается в неё, всё то здесь неистощимо». Образцом взят купец Дхарма из Шакалы: услышав об этом дне, он не отложил, а в тот же день насытил предков в Ганге и роздал брахманам всё, чем торговал, — воду в кувшинах, ячмень, пшеницу, горох, толокно, творожный рис. Жена его удерживала, и причина её названа честно, без осуждения: «чья мысль привязана к семье». Его же довод был не в награде, а в том, что «всё тленно». Родившись затем царём, он раздавал и «насыщал убогих и страждущих», и достаток его не убывал — оттого, что дано было «без оглядки на достаток». Устав же вышел не обрядовый, а сезонный: день приходится на зной, и дары в нём все против жары — водяные кувшины, питьё, зерно нового урожая, зонт и обувь. А правило дано прямое: «что иное всего желаннее — то и должно дать без колебания», то есть отдай то, чего самому жальче всего. И на упрёк двадцать восьмой главы, что от Юдхиштхиры что-то таят, здесь дан прямой ответ: «нет у меня ничего, чего нельзя сказать».

Юдхиштхира просит нарочно лёгкого обета — «легко исполнимого, с лёгким постом», — и получает обет Марсу, чьё происхождение объяснено телесно и без обиняков: капля крови, упавшая на землю «от великой радости Двоих благих» и удержанная Землёю; оттого он красен и оттого у него две матери. Грозную планету при этом называют творящею «добрую долю и здоровье». Обряд начинается по горло в воде, с горстью глины в руке, и состоит по большей части из обращений к вещам живым и неживым, всегда на «ты»: к глине — «сожги мою груду греха»; к воде — «владыке соков поклон»; к дурве — «ты рождена от амриты»; к шами — на созвучии имени: «шами, утиши»; к ашваттхе — «дрожание глаза, дурной сон, восстание врагов — утиши мне это»; к корове — «касаюсь и кланяюсь», и обойти её посолонь значит обойти всю землю. Богатому расписан золотой чин с точным весом, а следом бедному — «в медном сосуде, в бамбуковом или и в глиняном», с теми же красными цветами. Получателя не берут наугад: брахмана испытывают, и последним условием названо не знание, а отсутствие спеси. И он отвечает своею мантрой, прося не за себя: «принимаю Мангалу; да будет благо обоим; дающему и принимающему да будет благополучие и здоровье». Оговорок в пользу небогатых здесь больше, чем где-либо: счёт возлияний можно убавить вдвое и вчетверо; «неимущие выжидают, доколе не обретут достатка» — то есть в долги ради обряда лезть не надо; не успел в срок — можно тянуть «до самого падения тела»; а вместо золота в двадцать пал годится глиняная плошка с сезамом, и плод обещан тот же. И в пятый раз за парву повторено: «творящий скупость с достатком не бывает причастен главному плоду».

Юдхиштхира спрашивает о самом обыкновенном: отчего не удаётся начатое. Ответ: приставлен к делам Винаяка — и тот же, кто мешает, поставлен помогать. Дальше идёт перечень примет одержимости, и он стоит внимательного чтения: сперва сны — вода, бритоголовые, охряные одежды, верблюд и осёл, повозка близ места сожжения, собственное тело, «влажное от масла, убранное каравирою», то есть убранное, как покойник; а потом уже не сны, а состояние: «и, идя, мнит себя обойдённым другими; унылый, с бесплодными начинаниями, никнет без причины». Названо то, что узнаётся и сегодня. Неудачи перечислены по всему обществу — царевич без царства, девица без мужа, жена без ребёнка, учитель без ученичества, ученик без учения, купец без прибытка, пахарь без пашни, — и средство одно на всех: омыть его. Землю для омовения берут из пяти мест, где живёт сила: у конского стойла, у слоновьего, у муравейника, у слияния рек, у озера; воду несут четырьмя одноцветными кувшинами; злосчастие ищут по местам тела — «в волосах, в проборе, на темени, на челе, в ушах и в очах» — и не отгоняют, а смывают. А приношение выносят на перекрёсток, и о нём надо сказать прямо: там кладут варёный и невареный рис, сырую рыбу и мясо, и хмельное трёх родов. Обряд этот старше и грубее прочих в парве, и смягчать его незачем. Кончается всё обращением к матери, Амбике: «дай красоту, дай победу, дай мне долю… сделай меня сильным». А последняя оговорка неожиданна: омовение это хвалимо «для людей, наделённых смирением и добром» — помогает оно не всякому.

Короткая глава, закрывающая собою весь раздел четвёртых дней. Обет назван не по божеству, а по действию — «творящий беспрепятственность», — и просьба в нём скромная: не о плоде, а о том, чтобы не помешали. Устав прост до крайности: ночная еда, сезамовый рис на разговение, и то же самое идёт и в огонь, и брахману — ничего особого не готовят. Имена перечислены телесные, по виду: «Храброму, Витязю, Слоноликому, Толстобрюхому и Однобивневому». Даром завершения служит золотое «слоновье лицо» с четырьмя медными сосудами молочной каши, но тут же, в трёх стихах от золота, стоит оговорка: «неимущий да велит сделать сосуды хотя бы и глиняные». А поручители названы неожиданные: обет этот держал Сагара, когда у него увели жертвенного коня, и «снова обрёл коня»; держал его и Рудра перед боем с Трипурою; и, наконец, сам говорящий: «мною, входившим в океан, именно этот обет и был сотворён — тем и была снова поднята земля». Бог, стало быть, исполняет обряд наравне с людьми. Чтение одного места здесь поправлено по смыслу: вульгата пишет «освобождается от всех брахманов» там, где требуется «от всех помех».

Короткая глава о годовом обете против змиев, и устроена она не так, как обычно устраивают такие обеты. Змиев здесь не умилостивляют по отдельности: восемь их великих имён — Ананта, Дхритараштра, Такшака, Каркотака, Падма, Махападма, Шанкхапала, Кулика — раздаются частям тела Вишну, лежащего на Шеше, снизу вверх, от стоп до головы, и оговорка ставит всё на место: «так вездесущего Вишну да почтит по отдельным частям». Именуются части, а почитаемый один. Вещество подношения оставлено то же, какое льют у нор, — молоко, — но льют его на образ, и притом молча, «обуздав речь»: устав отсекает как раз ворожбу. Начало положено на карттику, исход дождей, когда змии выходят к самому жилью; ограничение выбрано скупое — год без кислого, не голод. Всё расходное отнесено к последнему дню, а на самом дорогом из даров, на золоте, стоит оговорка «по силе». Плодом названо сперва «всегда покой» и лишь потом «безопасность от змиев» — просят не победы, а ненападения, и просят у владыки Гаруды, чей ездовой змиев пожирает; вражда змия и птицы оказывается внутренним делом одного дома. Подношением при этом служит «сладкое»: ни крови, ни хмельного. Одно слово подлинника, стоящее рядом с «Мужем жертвы», испорчено и оставлено без догадки.

Юдхиштхира спрашивает разом о четырёх вещах — о сладкой речи, о приязни людей, об искусности в науках и о согласии супругов и родни, — и порядок вопроса стоит внимания: сперва как говоришь, потом что знаешь. Ответом дан тринадцатимесячный обет Сарасвати, и устроен он с несколькими примечательными поворотами. Первый: обет о речи ведётся в молчании — «да ест в обете молчания, вечером и утром». Второй: богине речи не дано в руки ничего разящего — вина, чётки, сосуд, книга. Третий: срок назван не годом, а тринадцатью месяцами, с добавочным вставным, чтобы круг сошёлся. В молитве Брахма назван так, что без неё «не устоял бы», а рядом с ведами и науками без всякого понижения поставлены «пляска, пение и прочее». Восемь тел богини перечислены сплошным рядом, и «варариштих» надо разложить надвое, иначе счёт не сойдётся: среди них и достаток, и невредимость. Почитаемыми в обряде названы замужние жёны — те самые, о чьём согласии с мужьями шла речь в вопросе. Дары отнесены к последнему дню, учитель почтён в том же ряду, что и богиня, и повторён сквозной для книги запрет на «скупое притворство в достатке»: послабление для бедного не должно становиться уловкой для имущего. Плод назван без стеснения денежным — «учёным и достаточным», — а пределом обещанного поставлен Вьяса, то есть тот, кому приписывают и саму эту книгу. Отдельной строкой, без единого урезания, сказано: «а которая женщина творит его — и та причастна тому же плоду».

Самая большая глава раздела пятых дней, и держится она на одном сказании. Кадру, мать змиев, спорит с сестрою о цвете коня Уччайхшраваса, закладом ставит рабство и ночью велит сыновьям обернуться чёрными волосами, чтобы выиграть обманом. Сыновья отвечают: «это великое беззаконие; не исполним твоего слова» — и мать проклинает их сгореть на змеиной жертве Джанамеджаи. Змии прокляты матерью не за злодейство, а за то, что не стали лгать, и глава этого не смягчает. Утешать приходит Брахма, и спасение оказывается подвешено к случайности — совпадению имён подвижника и сестры Васуки; цена его — женщина, отданная без спроса, с уговором исполнять «без остатка» всё, что муж скажет. Праздник учреждён не в честь победы, а в честь дня, когда убивать перестали. Молитва обращена ко всем змиям без разбора — в горах, в реках, в озёрах, в колодцах и прудах, — и кончается не просьбой, а поклоном; ест хозяин после всех и «вместе с домочадцами». Вторая половина главы — годовой обет о тех, кто умер от укуса: таким назначен нараяна-бали, поминальные комки и отпущение быка, а в перечне родни, ради которой это творят, женщины названы наравне — «сестра, дочь, жена». Ряд веществ для змииного образа спускается от серебра и золота через дерево и глину к рисунку краскою и, наконец, к пучку травы куша: никакой достаток от обета не отсекает. Золото при этом уходит «знающему сказание» — дороже всех оплачен хранитель памяти. Последнее заклинание, «ом курукулле хум пхат сваха», принадлежит позднейшему тантрическому обиходу и в списках стоит в скобках; здесь оно приведено как вставка, а не как древнее слово.

Юдхиштхира спрашивает, как обретается Лакшми, и ответом дана повесть, где о богатстве говорят без всякой стыдливости и без благочестивых отговорок. У Шри здесь есть отец и мать, и отец отдаёт её «ради умножения почёта». При ней мир становится сыт и здоров — благоденствие описано скупо: спокойно, сытно, не болеют. Затем от неё же родится опьянение, и погибают сперва нрав, потом чистота, потом правда; она уходит к данавам «по приязни к родовому божеству», а те «снова» портятся тем же самым и объявляют: «мы — веды, мы — жертвы, мы — знание, мы — мир». Тогда она уходит в океан, и беднеют все — и виновные, и невинные. Индра просит у Брихаспати обет не о прибытке, а о том, чтобы прибыток остался, и тут же назван способ: достаток держится, когда им кормятся «друзья, близкие и слуги»; а то, что заперто, — «не Шри, а девица, сберегаемая в доме». Главная мысль главы — в том, что обет один, а исход троякий: Вишну исполнил «по уставу» — и она поселилась в нём самом; Индра в раджасе — и получил владычество; дайтьи во тьме — и владычество их стало «увиденным и утраченным». В обряде богиню чтут по членам, и первые же её имена — «Непостоянная» и «Переменчивая»: почитание открывается признанием, что она не удержится. Дар на исходе года — целое хозяйство с зерном, соками, обувью, зонтом и посудой — уходит «брахману-семьянину», тому, у кого больше ртов, и завершается всё просьбою простить. Одно расхождение отмечено прямо: в предыдущей главе женщина творила обет без спроса, здесь — «получив дозволение от своего мужа», и плод ей обещан иной, чем мужчине.

Первая глава раздела шестых дней, и просят в ней не богатства и не потомства. Юдхиштхира спрашивает об уставе, «утишающем все недуги», а сам обет назван по отсутствию: «без печали» — обещано не прибавление, а вычитание. Солнце здесь именуют не по власти, а по труду: «дневное светило», «делатель света, делатель дня». Молитва построена на уподоблении, а не на выпрашивании: «как дом твой, о Адитья, всегда без печали, так да будет безпечалие и мне» — там, где солнце, нет тени. Год начинается чёрным сезамом, зерном поминальным, и в устав без всякого разбора на высокое и низкое входят и чистка зубов, и коровья моча как очистительное средство, и сосуд патоки. Воздержание направлено не на сытость, а на вкус: есть велено «без масла и соли». Шестой день соблюдают в обе половины месяца, и тёмная не отброшена; круг замыкается не счётом месяцев, а возвращением того же дня. На исходе из дома уходит сам золотой лотос, над которым весь год говорили «это — Солнце». Плоды разделены так же, как в предыдущей главе: просящему — «какого желания ни попросит», а творящему «без желания» — высший Брахман; и тому, кто лишь прочтёт или услышит, оставлена середина. Последнее же слово о плоде — не о небе и не о достатке: избавленные от горя «вместе с друзьями» резвятся на земле.

Короткий солнечный обет, весь построенный на одном слове. «Пхала» значит и плод дерева, и плод дела, — и обет велит каждые полмесяца отказываться от какого-нибудь садового плода, отдавая взамен плод, отлитый из золота, а просить при этом «обретения бесконечного плода». Отказ и награда названы одним словом, и соразмерность тут и не предполагалась. Имя обету книга даёт трижды по-разному: в начале «лотосовый», в конце «плодовый» — то по дару, то по отказу. Двенадцать солнечных имён, возглашаемых по одному в месяц, начинаются с Бхану, Арки и Рави, а дальше выходят за пределы светила: Брахма, Хари, Шива, и замыкает их Варуна, владыка вод, дальше всего отстоящий от огня. Солнце здесь не поставлено между богами — оно названо их именами. Соблюдается обет в оба шестых дня месяца, и тёмная половина не отброшена; из накопительного в нём только одно — список того, от чего отказались. Дары идут «по порядку», и ровность соблюдения ценится выше щедрости: весь год держится на трёх недорогих вещах — плоде, лотосе и сахаре. На исходе почитают «чету брахманов», мужа с женою, — принимающею стороною названа семья. Обещание снять «питие хмельного и прочее» — обычное для похвалы обету преувеличение, перевешивающее строгость других глав этой же книги; отмечено это прямо. А последний образ вещественен до грубости: стопы солнца «натёрты венцами богов и асуров» — величие показано потёртостью, а не сиянием.

Ещё один солнечный обет шестого дня, и весь он строится вокруг чертежа: в медном сосуде из чёрного сезама выкладывают восьмилепестковый лотос, и восемь имён раздаются восьми сторонам света — Бхаскаре на востоке, Сурье на огненном юго-востоке, Арке на юге, Арьяману на юго-западе, «Держателю богатств» на западе, «Ярому солнцу» на северо-западе, Пушану на севере и, замыкая круг, просто «Ананде» — Радости, имени вовсе не солнечному. В средине же, на околоплоднике, стоит золотой муж с лотосом в руке, и его чтут как «Всеобщую душу»: обойдя восемь сторон, приходят к слову о том, что во всех. Само дерево, по которому назван обет, имеет два лица — мандара есть и райское древо, и коралловый куст у дороги; цветы для обряда рвут у забора, а в последнем стихе зовут их «цветами божьего древа». Молитва здесь необычна для этого раздела: просят не достатка, а переправы, и просят во множественном числе — «переправь же ты нас»; и круговорот назван не морем, а «грязью», в которой не тонут, а вязнут. Грех описан как темнота, из-за которой не видно дороги, а обет — как «светильник с доброю светильнею», с которым «человек не споткнётся»: ночь при этом не отменяется. Заключительный стих сказан резко и без оговорок: того, чего достигают горстью сезама и цветами с куста, «никогда не достигают дающие коров, землю, золото и сезам» — дешёвый обряд прямо поставлен выше даров, на какие способен только богатый.