Бхавишья-пурана

Короткая глава-переход, и она решает вопрос, поставленный ребром: «а какова их каста?» Ответ дан по матерям. Десяти магам отданы десять девиц рода Бходжа, восьми мандакам — восемь рабынь; и от этих двух матерей пошли две ветви: сыновья девиц Бходжи — «брахманы, именуемые божественными», сыновья рабынь — «маданги, прислужники Савитри». Слово «рабыня» названо при этом прямо, без смягчения, а имя младшей ветви созвучно словам самого бога — «восемь шудр рождены от членов моих»: и низших возводят к тому же телу. Кончается глава пятью вопросами Самбы о поясе, и все они заданы человеком, который увидел вещь своими глазами: откуда она взялась, отчего считается чистою, когда её повязывают, для чего носят, какова мера — и отчего зовётся так, как зовётся. Ответ обещан в следующей главе.

Ответ на пять вопросов прошлой главы, и ответ подробный. Пояс оказывается подарком змеиного царя: Васуки, отслужив свой год при солнечной колеснице, поднёс его Солнцу и сам повязал ему на пояс, — а доводов к ношению два: и происхождение вещи, и то, что бог носит её сам. Мера дана в пальцах тремя разрядами, с точными числами и нижним пределом в сто восемь; цвет — одноцветный. Требование при этом жёсткое: «и посвящённый без него не бывает чист», а бходжаки, что его не носят, «непригодны к жертве, осквернены» и, почитая Солнце, «идут в ад Раураву». Имя разобрано по-грамматически и пятью способами разом: от «ахи» и «анга» — змеиного тела; от корня «арх» с прямым названием суффикса «нвул»; от «сары» — главного; от корня «шана» в значении преданности; и «падшечленный» — от того, чем он украшен. А под конец пояс расписан как карта мироздания по своей длине: у корня Вишну, посредине Брахма, на конце Луновенчанный; Ригведа у корня, Яджурведа посредине, Самаведа впереди, а узел — Ангираса; и так же по длине разложены стихии и три мира. Приём тот же, каким в сто тридцать третьей главе описано было тело Солнца.

Глава о ежедневной службе, и в ней много опрятного смысла. Правила чистоты разумны сами по себе: одежда должна быть сухой; «стоя в воде, да не полощет в воде — с усердием выйдя из воды»; полоскать между колен; обтирание дважды, окропление трижды. Но лучшее место — там, где книга прямо называет смысл двух самых приметных обычаев магов: рот прикрывают тканью «ради удержания дыхания», чтобы оно не попало на святыню, а голову покрывают, «дабы не пала вода с волос». Никакой мистики — чистая опрятность. Часы службы определяют не счётом, а наблюдением: час Данданаяки — «от вида созвездия», почитание — «от вида Солнца»; и в самом заговоре стоит греческое «хелае», а при изваянии возглашают «михирае» и «никшубхае». Заговоры при этом подобраны по смыслу и подлинные — ведийские стихи о Савитри, идущем «на золотой колеснице… взирая на миры», и о высшей обители Вишну. А кончается глава лестницей уступок, спускающейся до нуля: «нет цветка — листья; нет листа — курение; нет курения — вода; нет всего — поклон; неспособный к поклону — да почтит Солнце умом».

Здесь спрашивает сам Кришна, и вопрос его удивлённый: увидев пришлых «по облику, по повадке и по делу», он не понимает, «как эти хоть на миг остаются на поверхности земли», — и произносит фразу, сильнее которой в этих главах нет: «не придя к бходжачеству, никто не обретает освобождения». Ответ Вьясы отвлечён и хорошо построен. Огонь разложен по трём ярусам: одна доля «в огне» земном, вторая «на пути ветра, в просторе» — то есть молния, — третья «в круге Солнца»; один и тот же огонь на трёх ступенях. В круге помещён Муж, «самость сущего и не-сущего», и различение проведено по одному ясному признаку: «с началами — делимый, лишённый начал — неделимый». При этом от отвлечённого книга тут же спускается к обиходному: он же «иней, зной и дождь творит в троемирии». А освобождение достигается не отказом от дел, а ими: «путь богов, утверждённый сопряжением дела». Под конец — два вывода имён. «Мага» выведено из слога «ма», того самого полудолевого звука в конце «ома»: чужому слову подобран санскритский разбор, как прежде имени Срауши. А «бходжака» здесь выведено от кормления — «кормят они тысячелучного», — тогда как тремя главами раньше то же имя выводилось от жён рода Бходжа. Два объяснения стоят рядом, и книга их не сводит.

Глава не обрядовая, а созерцательная, и в ней немало хорошо сказанного. Тело разобрано по составу без смягчений — «костями грузное, жилами связанное, мясом и кровью обмазанное». Житие отшельника задано четырьмя вещественными приметами и пятой, решающей: «череп, корни дерев, худая одежда, безлюдие, ровность ко всем существам — вот примета освобождённого». Искомое при этом уже есть внутри, и сказано это тремя хозяйственными подобиями разом: «масло в сезаме, молоко в корове, преемство огня в дереве». Чувства обуздывают «как птиц в клетке» — сравнение точное, ибо птицы в клетке живы и бьются. А правило очищения одно на все случаи: «очистив ум умом, да очистит чувство чувством». Дальше идёт роспись по часам суток, сведённая тройным соответствием: красный до полудня — Рик — раджас; белый в полдень — Яджус — саттва; чёрный ввечеру — Саман — тамас, — а сверх трёх свойств поставлено бессвойственное четвёртое, «солнечный круг», ведомое «знатокам солнечного учения». Кончается всё настоящим упражнением: лотосовое положение, руки у пупка, сушумна и три приёма дыхания, пять внутренних ветров, огонь в пупке, месяц в сердце, острие пламени в темени — и восхождение сквозь солнечный круг, «придя куда не скорбят».

Поводом здесь служит случай, а не отвлечённое сомнение: Нарада с Парватою поели в доме бходжаки — и вознеслись на небо, — а бходжаки-де для брахманов неядомы. Ответ Васудевы переворачивает вопрос с первого слова: «не неядомы они: Бходжи ядомы всегда», ибо решает дело, а не звание — «творя то дело, они и приходят к ядомости». И дальше идёт перечень того, что лишает их годности, вполне житейский: жена-шудрянка; брошенный пояс; служба у чужих; съеденная снедь шудры; пашня; оставленное почитание; несовершённые в роду обряды; волосы на голове; и, наконец, торговля святынею — «нирмалью, поднесённую снедь и шафран кто отдаёт шудрам либо продаёт». Худшими при этом названы не иноверцы, а свои нерадивые, «что не чтут владыку богов и расточают божье добро». Мера кары тоже названа и невелика: поевший в таком доме «очищается четвертью криччхры». Стоит отметить и повтор приёма: умащение здесь расписано теми же словами, что и пояс в сто сорок второй главе, — по корню, середине и переду, с тремя богами, тремя Ведами, тремя огнями и тремя мирами. А кончается глава удачным сравнением, объясняющим своё через привычное чужое: «как у брахманов пурадаша — очиститель тела, так у бходжаков поднесённая снедь».

Отвечает здесь само Солнце на вопрос Аруны, и отвечает от первого лица. Список нелюбезных начат не с обрядового, а с простого — «не посягают на чужих жён и чужое добро», — а во враги записаны занимающиеся торговлею, пашнею, услужением и хулою на Веды; о них сказано без обиняков: «ни того почитания, ни аргхьи я не принимаю». Список любезных открыт приметами проверяемыми: бритая голова, умащение, труба в раковину, три службы в сутки — и тут же рядом свойство нрава, «свободный от гнева». Среди солнечных заслуг названа и поминальная память о родителях: «не пропускает дня отца и матери». Но самое честное место главы дальше. Итог о ядомости подведён прямо — «бходжаки ядомы и никогда не неядомы», — с одной оговоркой: годность держится на исполнении устава. И тот же счёт тут же приложен к своим: «а земные брахманы, что лишены соблюдения, и те становятся неядомы». Мера применена без поблажки к обеим сторонам, и это редкость. А кончается глава перечнем непревзойдённого, построенным отрицаниями, — «нет науки выше Веды, нет реки, равной Ганге… нет прибежища, равного матери», — где последняя строка живее всего богословия вокруг неё.

Самба спрашивает отца, откуда у него диск, — и Кришна отвечает, что вымолил его у Солнца, умилостивляя Бхану «божественную тысячу лет». Оружие Вишну и здесь возведено к Солнцу, как в сто двадцать третьей главе, где диск выкован из срезанного солнечного пыла. А дальше идёт разбор, ради которого глава и стоит внимания: диск разобран как календарь. Шесть лепестков — шесть времён года; троякая ступица — прошедшее, настоящее и будущее; двенадцать спиц — двенадцать месяцев (и на них двенадцать Адитьев, так что счёт сходится дважды); ободья — полумесячия; а самый обод — «два хода, южный и северный», то есть годовой оборот. В ступичном же круге стоят светила. Обряд при этом домашний: колесо не куют, а чертят в седьмой день, и требования к цветам вполне хозяйские — «свежими, без насекомых, неувядшими, непродырявленными». Есть тут и хорошая игра на двух значениях слова «чакра»: «своё колесо идёт в прирост, и вражье колесо сокрушается» — из диска вышла держава. А творить это велено «при переходе и при затмении», то есть тогда, когда небо и вправду меняется; и обещано при этом не отменить светила, а примирить: «планеты его обузданы и милостивы».

Сперва чертёж: колесо в шестьдесят четыре пальца, обод в восемь, спица, утолщающаяся к краю втрое, и краски по кольцам — жёлтое поле, белая ступица, красное остальное, белые черты; и оговорка, что всё это «по достатку». Потом солнечная гаятри, построенная по образцу древней: «Кхашолку познаём, о Творящем день размышляем: да подвигнет нас на то Солнце». А затем — главное. На вопрос, кому творить посвящение, ответ дан без обиняков: «брахмана, кшатрия, вайшью и родовитого шудру, мужчину либо женщину». И разрешается это не оговоркою, а обрядом: посвящаемый с завязанным ртом бросает цветок на начерченный круг, и «где он упал — тот и род его», а имя даётся новое, «с Адитьею соединённое». То есть посвящение выдаёт человеку новый род и новое имя. Приметы при этом гадают по-домашнему: по стороне, куда смотрит брошенная зубочистка, и по снам, о которых наутро расспрашивают; причём дурной сон дела не отменяет, а лишь прибавляет сто возлияний. Обеты же кончаются двумя хорошими местами: «не увидев Солнца, да не ест днём» — и запрет «переступать лунные дни», где время описано как нечто, через что можно перешагнуть; из этого перечня и выведено, что Солнце — «владыка времени и само Время».

Глава расстановочная: круг чертят восемью оградами, и порядок в них не случайный. В середине — сам Кхашолка, «тысячелучеоружный», у которого оружие суть лучи. Первая ограда отдана домашним: старший брат Аруна, обе жены — Никшубха и Санджня, сын Ревата, дочь Ямуна, сын Ману Вайвасвата, — и тут же нашлось место писцу. Вторая — небу с птицами и змиями, и в ней стоят Хели и Прахели, то есть греческое имя солнца, раздвоенное в пару прислужников. Третья — светилам, четвёртая — хранителям сторон, пятая — богиням, чьи имена суть отвлечённые понятия (Шри, Риддхи, Вибхути, Дхрити, Уннати — удача, прирост, достаток, твёрдость, возвышение), шестая — двенадцати Адитьям поимённо. Седьмая отдана уже не лицам, а вещам: «голову, очи, броню и оружие», Аруну с колесницею и коней — выезд чтится целиком. А последняя, восьмая, отдана времени: «якшей, ракшасов, гандхарвов, месяцы, полумесячия и дни, и год», — и время поставлено в один ряд с существами, ровно как в прошлой главе, где велено было «не переступать лунных дней».

Вопрос здесь поставлен от лица бедного, и поставлен без стыда: конская жертва и прочие «с обширными многими припасами» — «их не под силу творить малоимущим; потому поведай лёгкий способ… на благо всем смертным». Другие веры при этом названы поимённо и без брани — «вишнуевы и шиваитские законы, и пуранические», — а своя впервые названа отдельным именем в их ряду. Ответом дана «непоколебимая преданность Солнцу» о шестнадцати частях, и части эти начинаются с обиходного (омовение, шептание, возлияние), а кончаются неожиданным: слушанием сказаний, почитанием чтеца и книги — и «изменою голоса, очей и членов», то есть дрогнувшим голосом, слезами и дрожью, внесёнными в устав наравне с обрядами. Дальше идут три места, ради которых глава и стоит внимания. Первое: «эта преданность — в ком бы ни была, хоть в млеччхе, — тот и владыка брахманов… и он благороден родом». Второе, ещё сильнее: «не дороже мне четыре Веды: преданный мне — хоть бы и псоварник; ему должно давать и от него брать, и чтим он, как я сам» — снята та самая преграда, о которой спорили главы о бходжаках. Третье — прямые переклички с Гитою: «лист, цветок, плод, вода… для того я не гибну, и он для меня не гибнет» и «кто видит меня во всём сущем…»; сказанное там о Кришне здесь переложено на Солнце, и родства книга не скрывает.

Глава-оглавление: почти вся она — один вопрос, растянутый на двенадцать стихов. Перед ним поставлена лестница труднодостижимого — от преданности через почитание, даяние и возлияние к знанию, и на верху её не обряд, а «высшее знание Кхашолки». А затем похвала, обращённая не к человеку, а к его членам порознь: «те ноги сотворили обход… те две руки достигли хвалы… тот один язык блажен… тот ум достиг святости». Сам же вопрос замечателен своим размахом вниз. Он открыт самым большим делом — поставлением изваяния и постройкою храма, — но вторым пунктом идёт подметание пола, а дальше перебираются, без всякого разбора чина, омовения по веществам (пятерица сладкого, простокваша, мёд, молоко, тростниковый сок, камфара, алоэ — и просто чистая вода), опахало и пальмовый лист, курения и светильники, подвешивание венка, и наконец венок уже не в храме, а в собственном доме. Стоит между ними и «слушание и возглашение святого», поставленное в один ряд с вещественными приношениями. А кончается вопрос честной оговоркою: «и что иное сказано — по неведению [моему]», то есть спрашивающий сам допускает, что мог что-то упустить.

Повесть здесь та же, что известна о столпе Шивы, но пересказана в пользу Солнца, и ищущих в ней стало трое. Началось со спора: каждый из старших богов присвоил себе все три дела разом — «я творец, я и разрушитель, я хранитель, я владыка мира», — и наказание подобрано по вине: на них пала тьма, и «они не видят друг друга». Спорившие о первенстве потеряли друг друга из виду. Самое человеческое место повести — жалоба Шивы: «что делаю я, куда иду и где я ныне стою?.. стыд во мне рождается чрезмерный»; а мысль отбросить спесь первым высказывает Вишну. Тогда является столп света, и они ищут ему меры — Брахма вверх, Шива вниз, Вишну вбок, — и не находит никто; после чего впервые начинают спрашивать вместо того, чтобы утверждать: «кто это? какова его самость?» И сразу же: «от одного его виденья все мы стали знающими». Дальше идут три хвалы, и каждая построена по-своему: Брахма кланяется, Шива возглашает победу, Вишну перечисляет чужие имена как имена Солнца. Просят же все трое не власти, а преданности, и в двух местах прямо признают себя сотворёнными: «Брахма, и я, и Рудра — возникли… ради стояния мира» и «сотворён я тобою встарь». А Вишну просит первенства не для чести, а для службы: «дабы я стал высшим… тогда великое дело должно быть мною свершено по твоему повелению — охрана тварей».

Продолжение прошлой главы, и в нём есть место, стоящее всего свода: довод в защиту образа, вложенный в уста Шивы. «Не видим мы облика твоего; видим лишь пыл — словно воду, из моря излитую… А лишённое облика не бывает опорою уму; без опоры нет уму отрады; без отрады не рождается преданность; а без преданности чтить невозможно». Цепь коротка и убедительна, и вывод из неё тот, что образ нужен не богу, а человеку. В ответ Солнце разбирает себя на четыре облика: раджасов — Брахма, саттвов — Вишну, тамасов — Иша (и сказано это Шиве в лицо), а четвёртый «лишённый свойств», которого «нигде невозможно узреть»; о нём же — старый и точный образ: «пребывая, он не запятнан — как лотосов лист водою». Между делом дано и прочтение божественной четы как мироздания: «простор зовут «вьёма», а земля полагается Никшубхою; я — простор… Никшубха — возлюбленная моя». А кончается всё тремя странствиями: Шиве назначена гора Гандхамадана, Вишну — Калапаграма, Брахме — Пушкара, и обещан по трёх тысячах лет облик «как шар кадамбы, венками лучей объятый» — сравнение наглядное: шаровидный цветок, весь в торчащих тычинках. Вишну, впрочем, указания на веру не берёт и переспрашивает о существе: «поведай нам признаки простора».

Развязка повести о троице. Каждому дано своё очертание простора, и дано по его же оружию: Брахме четырёхугольное, Вишну дискообразное, Шиве круглое. Расходятся они по местам мирно, «отбросив спесь и самомнение», — правда, Вишну послан здесь в Шалаграму, тогда как прошлая глава отправляла его в Калапаграму; сводить эти места мы не стали. Через тысячу лет Солнце решает затруднение просто и хорошо: является разом, разделившись «четверояко, силою сопряжения», — троим богам по части, — «а иною палил он, взойдя на колесницу, небо — всегда». Даже раздав себя, светило не бросило дневной работы. Просьбы у всех троих начинаются с одного и того же — непоколебимой преданности, — а вторая у каждого о деле: Брахма жалуется, что «творение моё здесь не удаётся», и получает не силу, а участие — Солнце обещает войти в его род, родившись сыном Маричи. Шива просит по-домашнему: «что делает отец для сына — то и сотвори», и «погружённому в океан круговорота будь ладьёю». И получает то же, что прежде получил Вишну: его трезубец оказывается тем самым простором, который он чтил, — как и диск Вишну, оружие пришло от Солнца. Стоит отметить и разнобой, который мы не сглаживали: здесь Шива «из чела моего возник», а в сто двадцатой главе он выведен из левого луча.

Конец повести. Солнце приходит к Вишну в Шалаграму — туда же, куда его послала прошлая глава, — и застаёт его в шкуре чёрной лани, чтущим дискообразный простор. Хвала Вишну сложена явно из готовых кусков: среди имён Солнца звучит и «Быкознамённый», прозвание Шивы, и мы это не поправляли. Просьбы у всех троих начинаются одинаково — с непоколебимой преданности, — а вторая у каждого по своему делу: Брахма просил о творении, Шива о вбирании, Вишну — «в охранении миров сноровку, силу, мощь, славу, счастье» и оружие против врага. И спор о старшинстве, с которого всё начиналось, решён здесь просто счётом рождений: «ты после Брахмы рождённый и Хары старший». А главное — «этот самый великий простор станет твоим диском»: очертание, назначенное Вишну в прошлой главе, оказалось предвестием оружия, и диск пришёл оттуда же, откуда трезубец. Итог сказан прямо: почтив Солнце, боги «стали мощны в приведении в ход творения и прочего» — три должности работают не сами по себе. Завершает главу обещание плодов: бездетному сын, неимущему достаток, ищущему знания — знание, — и повесть о ссоре трёх богов кончается обещанием того самого знания, которого спорившим и недоставало.

Глава целиком — один вопрос. Шатаника ухватился за обещание, данное Брахме: Солнце войдёт в его род сыном Маричи, — и спрашивает, как это возможно. Весь вопрос уложен в четыре слова с игрою на одном корне: «как Безутробный просит утробы во чреве?» Ради остроты перечислены его дела: он один вращает колесо, лучами объемлет четырнадцать миров, в конце времён делает мир единым океаном; из уст его — Брахма, из груди — Хари, из чела — Шанкара (здесь глава сходится со сто пятьдесят пятою и расходится со сто двадцатою, где Шива выведен из левого луча); он ездит на одноколёсной колеснице, и возница у него назван не по имени, а по родству — «старший брат Гаруды». Он же завёл весь обряд, вплоть до пестов и ступ, и всю меру времени — вплоть до «самой ущербности времени». А под конец вопрошающий разбирает и выделку тела: из сока кровь, из крови плоть, из плоти мозг, из мозга кости, из костного мозга семя, из семени зародыш; соки тела расписаны по стихиям, и «мир из огня и сомы состоит», а Творящий день помещён в пупочную полость — в тело, а не только в небо. Чем выше хвала, тем невозможнее рождение, — и на этом вопрос обрывается. Примечательно, что спрашивающий сам приводит случай, который наполовину его и решает: «как в чрево Адити он сам вошёл когда-то».

На весь вопрос прошлой главы отвечено одною строкою: «многократно самость всех существ рождается сама» — ради блага смертных; невозможного тут нет, потому что это не впервые. А дальше идёт не богословие, а семейное горе: какого бы сына ни родила Адити, тот погибает в тот же самый миг. Она приходит к мужу, сидящему в подвиге «с отложенным посохом», и упрекает его прямо: «отчего блаженный бог сидит без всякого усилия? Рождённый и рождённый, сын мой тотчас погибает». Упрёк действует сразу — Кашьяпа встаёт и идёт к Брахме, и втроём они летят в собрание Солнца. Собрание это стоит разглядеть: там знатоки Веды и восемнадцати пуран, спорщики-мимансаки — и «лучшие из локаятиков», знатоки учения, отрицающего иной мир, поют хвалу вместе со всеми; там же сидят первовещество и превращения, четыре цели человека — а рядом с ними вражда, ликование, ослепление, зависть и спесь, то самое самомнение, которое Солнце само велело отбросить. Самого разговора с Солнцем текст не приводит: сказано лишь «так сказанный добрыми словами», и Кашьяпа уходит домой. Адити сама возлагает зародыш на тысячу лет, и главное сказано под конец: «им же, ещё в утробе пребывающим, и был сын охранён» — вошедший в утробу и в ней не перестал охранять.

Новорождённого встречают все разряды сразу: боги сходят на землю, гандхарвы поют, Рудры и Васу, Вишведевы и садхьи стоят со сложенными ладонями, и вместе с ними — царь змиев Васуки и ракшасы, и даже Аруна, собственный его возница, стоит здесь просителем. Тут же назван счёт двенадцати Адитьев, и двенадцатым сосчитан Вишну. Приходит и Брахма — тот, кому этот сын был обещан, — и даёт два имени с толкованиями: «поскольку он всё озирает» — Вивасват; «поскольку он первобог» — Адитья. Толкование это народное: имя выводят из «первобога», а не из имени матери, хотя мать стоит тут же и зовут её Адити. Младенца описали по-домашнему: мёдо-рыжий, раковинношеий, словно смеющийся, с венцом, свитым из ингуди — лесного дерева, из орехов которого бьют масло. И он сам объясняет то, о чём спрашивала целая глава: «вот я, пришедший в сыновство к тебе ради успеха зачатия» — то есть затем, чтобы дети у Адити перестали умирать, — «потому твори несравненное созидание». Конец сложен ровно: Брахма почитанием обрёл творение, Кашьяпа — сына.

Трое, что прежде спорили о старшинстве, идут почитать Солнце вместе — и говорят об этом прямо: «соединившись, стали мы способны». Единство, однако, не сделало их одинаковыми: на горе восхода Брахма сидит в лотосовом сидении, Шива стоит «словно столб» с воздетыми руками, а Вишну висит головою вниз меж пяти огней. Они просят показать высший облик — и тот показан. Разглядывать его стоит внимательно: шея его — Адити, его же мать; чрево — Кашьяпа, его отец; сердце — Брахма, а дыхание — Рудра. То есть просившие показать облик увидели в нём самих себя, а родившие вошли в рождённого. Низшие разряды достались пальцам ног, звёзды приравнены к волоскам, размеры стиха стали зубами. А вблизи это перечисление оказалось невыносимым: «знание сторон света у нас похищено... убери его, Всесамость: не в силах мы на тебя смотреть» — те же слова и та же беда, что у Арджуны в Гите, и на этом же месте — тот же смех божества. Спор о старшинстве кончается тем, что старшим все трое называют четвёртого: «чтимее тебя в мире средь богов иного не находится».