Бхавишья-пурана

Короткая глава-связка. Шатаника соглашается со всем услышанным и повторяет это своими словами: «нет бога, равного Адитье; нет прибежища, равного Адитье», «из него рождается всё, в нём же и растворяется», и даже «бытие и небытие миров» выведены оттуда же. Солнце названо старейшей в мире планетой — первым не по яркости, а по старшинству, — и «он же и Время, и Огонь». А кончается глава честным человеческим поворотом: после всего дива слушатель спрашивает не о тайне, а о выгоде — «какой же плод бывает в почитании его?». С этого вопроса и начинается обрядовая часть.

Глава о плодах постройки храма — и в ней сказано то, что перевешивает все обещанные кроры. Первое: «плод у богатого и бедного равный», и «святость от глины и от камня» одинакова; изваяние можно вылепить и из теста, а ребёнок, чертящий круг в пыли безо всякого умысла, попадает в число почитателей. Второе: «преданность здесь и есть причина» — кто отдаст всё имущество без преданности, не станет причастником закона, а богач, дающий со скупостью, не получит ничего. Отсюда и крутое хозяйственное правило: «треть достатка на прожитие, а две доли — на закон, ибо жизнь непостоянна». Третье — про подметание: мести надо тихо, мягкою и тонкою метёлкою, высматривая и обходя букашек, помёт для обмазки перебирать, чтобы в него не попало живое, и мера дела не в числе поклонов, а в том, чтобы «увидеть букашек благополучными». А венчает всё прямое слово: «убывают все дары, и жертвы, возлияния и приношения; а неубывающий великий дар — тот, что даёт счастье всем воплощённым». Кончается глава тоже по-хозяйски — не небом, а садами и странноприимными домами.

Долгая и подробная глава: чем омывать изваяние (молоко, простокваша, мёд, сок тростника — припасы деревенского двора), из чего слагать восьмичастную аргхью (вода, молоко, кончики куши, топлёное масло, простокваша, мёд, красные олеандры, красный сандал) и какими цветами почитать. Выстроены две длинные лестницы — сосудов (от бамбука до золота, крорократного) и цветов (олеандр, лотос, бака, мудгара, шами, а выше всех синий лотос), — и обе тут же опрокинуты: «весь плод объявлен равным у богатого и бедного», а больше он лишь «у того, кто больше расположен к Арке», ибо «преданность здесь и есть причина» — слово в слово из прошлой главы. Тому же служит и лестница вниз, самое человечное место главы: нет цветов — подноси листья, нет листьев — плоды, нет плодов — траву, а нет и травы — «почтён он бывает преданностью». Тут же продолжено и правило о живом: цветы брать непродырявленные, от букашек свободные, воду цедить сквозь ткань. И ещё одна честная подробность: благовонный, но нечистый цветок отвергается, а лишённая запаха куша принимается — «ибо тот цветок саттвический, а нечистый тамасический». Стих 12 запрещает выпивать приготовленное для божьего обряда и кару называет для шудры по имени — правило храмовой чистоты своего времени, приведённое здесь как есть.

Самая подробная из обрядовых глав — весь храмовый обиход по порядку: сад, курения, ткани и шнур, снедь, светильники, зеркало, обход, знамёна, зонт, колокол, бубны, раковины, полог, огненное дело, приношения. Счёт заслуги ведётся по мелочам: сколько листьев в саду, сколько зёрен в подношении, сколько огоньков зажжено, сколько нитей в ткани полога. Но и здесь книга ставит выше всего простое: «кто, сам вырастив цветы, сам же и почтит Сурью, — их Рави принимает воочию»; «поклон помянут как жертва, лучшая из лучших среди всех жертв», и павшему ниц дано то, чего «и сотнею обрядов не достичь»; а подавший зонт потом сам правит землёй «под одним зонтом». Сказано и совсем прямо: «даже если он и грешник, но душою просветлён преданностью Бхаге, — живёт он всегда в мире Бхаги, войдя в число спутников Бхаги». Обет ночной еды объяснён по-человечески: боги едят в полдень, провидцы до полудня, отцы после полудня, гухьяки в сумерки, — а почитатель ест последним, когда накормлены все. Завершает главу годовой круг: двенадцать месяцев по двенадцати именам Солнца, каждому своё вещество — от коровьей мочи в маргаширша до ростков дурвы в карттике. Одну нестыковку мы не сводили: в зачине всё это говорит Брахма Вишну и Шиве, а в конце сказано, что «так сказал встарь Бхану Аруне».

Ещё один годовой обет, и назван он по тому, что постятся на седьмую в обе половины месяца. Каждому месяцу положен свой скудный припас — жмых, дикий рис, шьямака, остаток возлияния — и своя корова. И вот что в этой главе занятно: масть подаренной коровы отзывается цветом небесной колесницы. За синеватую дают колесницу, «сапфиру подобную»; за красную — «рубину подобную»; за бледно-алую — «топазом сияющую»; за лотосовую — жемчужную; за корову, «пылающему огню равную блеском», — колесницу «подобную языку огня времён», запряжённую львами. А в единственный месяц, где масть коровы не названа, и колесница выходит бесцветная, хрустальная. Есть и прямая цепочка, объясняющая, зачем вся эта обрядовая часть: «от саурова закона бывает знание, а сауров закон — от почитания Бхаги», и «от сопряжения обретает конец страдания», — то есть обряд поставлен не вместо знания, а в его начало. Дважды в устав обета входит забота о живом: «о благе всех существ радеющий» и «ко всем существам сострадательный», — а завершающий список начинается не с поста, а с невреждения, правды, невзятия чужого, терпения и прямоты. Круг остался неполным: названы десять месяцев, джьештха и ашадха пропущены, и мы их не дописывали.

Короткая глава о женском обете. Обращён он не к богу одному, а к чете — Никшубхе и Арке: Никшубха, жена Солнца, уже встречалась в магских главах этой книги. Держат его ради двух вещей — «неразлучения» и хорошего сына. Открывающий стих — «жена, преданная Солнцу, непременно станет мужчиною» — передаёт то, как книги этого времени описывают высшую награду женщине; мы приводим его как есть, не подгоняя под нынешние понятия. Обряд домашний, но выходит на улицу шествием: сосуд несут на голове, под пологом и зонтом, со знамёнами и раковинами, а кончается всё не просьбою, а извинением за огрехи. Самое же примечательное — конец. Сперва обещаны небеса одно за другим: Солнца, Вишну, Брахмы, Праджапати, Сомы, Индры, гандхарвов, — а потом честно сказано, что из каждого низвергаются, и «покуда не обретёт кончины, дотоле блуждает он деянием... и так ходит многие тысячи раз». И выход указан не обрядовый: «от полного пресыщения — бесстрастие, от бесстрастия — рождение знания, от знания сопряжение, а от сопряжения конец страдания». Глава, обещавшая семь небес, сама же и договаривает, чего они стоят.

Продолжение женского обета — и цель его названа без всякого стеснения: «обретает она мужем царя», а в другом изводе — «мужа по желанию, всеми приметами наделённого, с богатством и хлебом». Тут же дано и послабление: кто не выдержит года, тому довольно и одной тёмной седьмой. Обряд выдержан в один цвет — жёлтые притирания, венки и одежды, — а божество у него парное, чета: Никшубху и Арку подносят вместе, ибо и обет о супружестве. Кормят при этом не брахмана, а жену мага. А завершается глава тем, ради чего она, похоже, и написана: «жену бходжаки должно знать как Никшубху, а бходжака объявлен Аркою; потому да чтит их обоих, как саурова владыку, с верою». Живая чета магских жрецов — тех самых пришельцев, о которых столько говорилось в прежних главах, — объявлена здесь самими богом и богинею, и чтить их велено не за сан и не за сходство, а как самого владыку.

Помесячный обет, где на каждый месяц лепят из припасов свою вещь: колесницу с конями и мучным гребнем, изваяние из теста, самого Аруну-возницу, гору Меру из адхаки муки с Никшубхою и Аркою на вершине, лотос, наполненный соками всех семян, сезамовую гору со знаменем, простор из риса под пологом и зонтом, хлебную гору с золотом и тканями. Начинается всё послаблением: «плод одной трапезы и поста бывает одинаков», — а следом дан краткий свод, ради которого главу стоит читать и не соблюдая обета: терпение, правда, сострадание, даяние, чистота, обуздание чувств, почитание Солнца, возлияние в огонь, довольство, отказ от воровства — «во всех обетах этот закон помянут как общий, десятичастный». Из десяти правил обрядовых лишь два; остальные восемь — о том, как жить. А закрывает главу стих, который стоит привести целиком: «какое бы желание ни имели в виду мужчины, жёны и третьего пола, чтущие Рави с преданностью, — всё то они и обретают». Названы три разряда людей, и всем троим обещано одно и то же; условие поставлено одно — преданность. Круг месяцев и здесь неполон: названы десять, пауша и джьештха пропущены.

Здесь, среди счёта заслуг, вдруг описан живой праздник. Месяц поста в магхе кончается тем, что делают колесницу, убранную пёстрыми тканями, с белыми знамёнами, зонтом, опахалами и зеркалами, запрягают четырьмя белыми конями, лепят из адхаки рисовой муки Бхану и ставят его на сиденье вместе с Санджнёю. И вот главное: ночью, по царской дороге, под раковины и литавры, колесницу медленно обвозят — медленно, чтобы все успели посмотреть, — а потом всю ночь проводят без сна при рядах светильников, со зрелищами и подаяниями. На рассвете — омовение мёдом, молоком и маслом, и тут же, прямо в уставе праздника, а не отдельным благочестием: «бедным, слепым и убогим — снедь, и по силе дакшину». Кончается всё трапезою с роднёю. Дальше идут дары попроще — дом со всею утварью и хлебом, ложе (лет столько, сколько кусков ткани), учитель-наставник, «ведающий истину ради саурова знания», и десять коров с быком — дар в одиннадцать голов, у которого есть своё имя, а значит, дело было обычное.

Совсем короткая глава о даре коров — но в ней самый ёмкий образ всего этого круга. Обещанные наслаждения кончаются растворением мира, и тогда: «сбросив кафтан заблуждения, входит он в круг Адитьи». Слово «канчука» в этой книге уже было — так назывался кафтан, который носят маги; здесь оно стало образом: заблуждение есть одежда, и её снимают. Освобождение при этом описано по-саурову — входят не в Брахман, а в солнечный круг, — и с точным доводом: «всепроникающий по полноте своей», то есть проникает всюду не оттого, что растянулся, а оттого, что полон. Завершает главу двуустая корова — так зовут корову в самый час отёла, когда видны две головы разом; дар этот считался наивысшим, и здесь он приравнен к дарению всей земли с семью материками.

Самая нравственная глава этой парвы. Закон магов объявлен «для всех сословий», и перечень доведён до конца поимённо: «брахманы, кшатрии, вайшьи, жена или шудра... кто чтит Мартанду, тот идёт высшим путём» — противоречие с отгораживающими правилами в других главах мы не сглаживаем. Тут же тонкое различение: сорвать цветок ради бога — не вред, а сорвать хоть один ради себя — вред; и то же о еде, соитии и деньгах: «варка ради бога, соитие ради потомства, достаток ради даяния, а наоборот — так и ад». Сказано и без утешения: обряд, творимый на неправдою нажитые деньги, ведёт в ад. Дальше — о чистоте: «и лишённый благовоний и притираний, чист намерением, не порочен», а три очистителя даны на три способа навредить: воду цедить сквозь ткань, стопу ставить взглядом очищенную, речь говорить правдою очищенную. О служении сказано с честным доводом: «что же могут люди сделать для Солнца, который полон? Что сотворено бходжакам, то сотворено Рави», — и бережа их велено «не иначе, как своё тело». А вершина главы такая: снедь должно давать «падшим, худой славы, смешанным, чандалам и прочим, и птицам — из сострадания ко всем существам, по силе своей», ибо «и весьма малое, из сострадания данное, бывает неубывающим», и «сострадание ко всем существам зовётся божественным». И наконец, после сотен стихов о дарах, книга отмахивается от них одной строкою: «довольно даяния, почитания или ученья: вот незыблемая лестница в небо — доброе слово», — с приведёнными вживую словами прощания: «да будут пути твои благи». Заканчивается всё тем, что терпение названо лучшей из всех переправ, а у гневливого «знание, сопряжение, подвиг, жертвы, дары» — всё впустую.

Глава ценна собранием кратких определений. Подвиг — это «воздержание, подвиг, молчание, терпение, лёгкость в пище», и ни одна из пяти примет не обрядовая. Даяние требует, чтобы даваемое было «правдою добыто» и шло достойному. Переправа определена не местом и не преданием, а тем, кто туда ходит: «вода на земле, посещаемая провидцами... и богами». Достойный получатель узнаётся по восьми свойствам — терпение, устремление, правда, даяние, нрав, подвиг, учёность, — и ни рождения, ни сана среди них нет. А сам сауров закон — это «преданность Солнцу, терпение, правда, обуздание десяти чувств и дружество к счастливым». Там же определён и бходжака — «знанием и различением наделённый, преданностью Солнцу снабжённый, от связи с лжеучениями свободный»: по свойствам, а не по рождению. Правда, тремя десятками стихов ниже сказано и обратное — почитать надлежит и того, кто «хотя бы и по имени только» бходжака, и даже накормившему «из корысти» обещано то, чего «и сотнею жертв не достичь»; эти два места друг другу перечат, и мы их не сводили. Из мелочей стоит отметить обычай сходить с коня, слона или повозки при встрече с магом, заслугу переписки книги и последний стих: «одни говорят, другие впивают — все они причастны плоду», где о слушателях сказано не «слушают», а «пьют».

Новая рамка: Гаруда подходит к старшему брату Аруне, вознице Солнца, застав его на отдыхе, и просит поведать закон «сполна». Ответ дан не обрядовый. Закон назван «лёгким средством, великим плодом» и «дальний берег дающим» — не лодкою и не мостом, а самим берегом; а беда, от которой он спасает, названа не грехом, а незнанием. Океан бывания расписан подробно: «старость — великий крокодил, а дальний край полон прилива жажды». О небрежении сказано резко и точно: «самому себе изменил тот, кто, родившись здесь, не почтил владыку богов» — обманул не бога, а себя. Дальше идёт честная лестница труднодостижимого: преданность, почитание, дар, возлияние, знание, упражнение — «а всего труднее наивысшее умилостивление», то есть чтобы бог был вправду доволен. И весь этот закон сведён под конец к малому: «два слога «Рави»... у кого они на кончике языка — у того жизнь полна». Завершают главу обычные для оберега обещания — дакини и пишачи не тронут, недуги не мучат, беды не коснутся, — с точной оговоркой: прибывает не всякое, а благое.

Начинается глава смелым утверждением: Брахма достиг брахмовости, Вишну — вишнувости, Шива — махадевости, Индра — индровости — все своим почитанием Солнца; звания тут добывают службою, а не наследуют. А середина главы — лучшее в ней: портрет почитателя, писанный не обрядом, а нравом. Они «все двойственности сносящие», «к помощи другим привязанные», «без спеси... без явного соперничества» (оговорка тонкая), «всегда говорящие «добро пожаловать»», «малоречивые, добромысленные», «в состраданье и обходительности пребывающие», «приверженные делёжу» — не подачке, а разделу своего, — «и среди предметов неомоченные, как лист лотоса водою», и «не преданные руке, ноге, речи, глазу, уху, срамному члену и чреву». Тут же и человек, чей обет исполнен пожизненно, назван так: «Рави, обтянутый человечьею кожею». Из мелочей стоит отметить редкую честность: подносить велено «и желанное, и нежеланное — то и другое, правдою пришедшее», а тому, кто служит «с лукавством в деле, хоть бы и через силу», всё равно обещано небо. И торопит глава не смертью, а тем, что раньше неё: «скоро уходит жизнь, скоро и молодость... покуда нет увечья чувств — дотоле и чти». Завершает всё хвала, сказанная Брахмою.

Рамка у главы человеческая: спрашивает не ученик, а больной. Гаруда показывает брату своё тело, «всех перьев лишённое по проклятию брахмавадини», и просит не учения, а помощи, — да и здоровья просит не для себя: «обретя годность, я почту Творящего день». А когда ему велят творить огненное дело, он честно отвечает: «не в силах я... увечья достигнув». И тут глава говорит своё главное: «я сотворю тебе, сын» — кто не может сам, за того творит другой; оговорка сделана не лазейкою, а по нужде. Аруна при этом делает то, что когда-то сделали для него самого: «то, что и мне встарь сотворил Арка». Дальше — устав стотысячного возлияния с площадкою на юго-востоке и десятью возлияниями по направлениям (вниз, вверх и восемь сторон, каждому хранителю своё описание), а за ним умирение планет, где у каждой свой цвет, выдержанный от камня до платья: рубиновый Марс, топазовый Меркурий, белый как снег и жасмин Шукра, а Кету — «чей ход неведом», считаемый по числу хвостов. И весь этот разряд подчинён одному: «эти планеты всегда почитанию Солнца приверженные» — усмиряют они не своею властью. Перечень, впрочем, неполон: названы семеро, Шани и Раху пропущены. Примечательно и то, что обряд, начатый ради одного больного, кончается словами «ради умирения всех миров».

Короткое продолжение умирения из прошлой главы: после планет призывают троицу. И каждого при этом привязывают к Солнцу своим оборотом: Брахма «всегда почитанию Солнца приверженный», Вишну «всегда созерцанию Солнца приверженный» и притом «всегда с преданными Солнцу пребывающий», а Шива «из тела Адитьи возникший» — то же, что говорилось прежде о его челе. Приметы даны не сглаженные: у Брахмы кувшин, а не оружие; у Шивы пепел и кладбище, и среди величаний стоит прозвание «жертвы осквернитель», помнящее о разгроме жертвоприношения Дакши, — поставить такое в благословение ход смелый. Текст в этом месте испорчен: две строки о Вишну печатное издание повторяет почти дословно, и спутницею ему названа Атрейи — имя необычное; ни того, ни другого мы не правили.

Третий разряд призываемых после планет и троицы — матери: Брахмани с чётками и кувшином, Рудрани (она же Махашвета, возглавлявшая матерей в сто шестьдесят четвёртой главе), Каумари на павлине, Вайшнави, Индрани на Айравате, Варахи с вепрьим рылом и Чамунда. И тот же ход, что прежде: каждая названа почитательницею Солнца, а о Вайшнави сказано даже сильнее, чем о самом Вишну, — «чей ум ушёл к одному Солнцу». Облики не приукрашены: у Варахи рыло названо рылом, а Чамунда описана «без плоти, на одних связках жил», черепами венчанная, слоновьею шкурою укрытая, «в месте мертвецов обитающая», и в благословении её прямо зовут свирепою — умирения просят у ярости. Отдельно стоит редкий перечень: на поминовениях прибытка (при свадьбе, рождении, новоселье) чтут предков по женской линии, названных поимённо по родству — «матери, праматери, её матери», и так же по отцовской стороне «бабка отчая и её мать»; в поминовениях счёт обычно ведут по мужчинам. Кончается глава Умою, которая «одним намерением довольствующаяся» — старое правило этих глав, приложенное к богине, — и приходит она не издали, а «воочию».

Конец умирения. Призывают Сканду-отрока «даром Адитьи гордого», Винаяку — «сына Бхимы», то есть Шивы, которого эта книга зовёт так постоянно, — Дургу «с рукою, в угрозе простёртою», Бхрингирити и Чандешвару; и каждый, как прежде планеты, троица и матери, назван почитателем Солнца: оборот «умилостивлению Адитьи приверженный» повторяется в главе едва ли не десять раз и держит её, как скрепа. Отдельно стоит отметить обхождение с вредоносными: Рудр «свирепых дел», ганов и тех, «кто суть препоны», не изгоняют, а зовут — «все они с довольным умом да примут моё приношение». Вторая половина главы — объезд градов по сторонам света: Амаравати на востоке, где Индра «тысячею коров сияющих сияет» (слово «гопати» в этой книге принадлежит Солнцу, а тут отдано ему), Теджасвати на юго-востоке, Вайвасвати на юге — град смерти, названный прекрасным без всякой оговорки, — «Чёрная» на юго-западе, честно описанная тем, кем полна, Шуддхавати на западе и Яшовати на северо-востоке, обнесённая оградою из пыла. Перечень неполон: северная и северо-западная стороны пропущены. Кончается всё вертикальным обходом миров и двумя богинями, обе — преданные Солнцу: Сарасвати, которой поручено не учёность, а благосостояние, и Апараджита, чьё имя значит «Непобеждённая» и у которой просят как раз победы.

Умирение обходит небо: созвездия по сторонам света («матери созвездий, венками сияния убранные»), среди которых назван и Абхиджит — двадцать восьмое, во многих росписях опускаемое; затем знаки зодиака, и деление их по стихиям выдержано точно — огненные на восток, земные на юг, воздушные на запад, а водного разряда (Рака, Скорпион, Рыбы) в перечне нет. Дальше — семь провидцев «Дхрувою кончающиеся», длинный список мудрецов и особым разрядом дочери подвижников. А потом происходит то, чего в благословениях не ждёшь: призывают дайтьев — Намучи, Хираньякшу, Хаягриву, Каланеми, Прахладу, — на том же основании, что и всех прочих: они чтут Солнце и «с высшим настроем непрестанно жертвуют». И звания их не прячут: «довольство, силу и здравие да подадут враги богов»; зовут и жён их, и детей. Так же перечислены змии — Ананта, Такшака «свастикою помеченный», Каркотака «тремя чертами на шее», лотосовый Падма, Шанкхапала, Кулика, — и у ядовитых просят убить яд. Кончается всё делом прикладным: «кто этот состав имён возгласит или услышит — того змеи не жалят, и яд его никогда не одолевает».

Конец умирения — и в круг призываемых входит уже всё: реки, якши (среди них Панчика с пёстрым петухом, усыпанным каменьями), горы, деревья, моря, дома и леса, ракшасы, преты «кровью питающиеся», пишачи, а под конец и сами болезни — духи падучей и горячки, с которыми тоже договариваются. Заклинают их не собою, а пылом Солнца, и облик его дан тут так: «на правом луче стоит Хари, на левом Хара, а на челе Лотосорождённый». Аруна называет себя и брата по службе: «у кого я возница, а у кого ты всегда конь» — Гаруда назван здесь конём Солнца, а не птицею Вишну. И развязка приходит без промедления: «в то же самое время Супарна стал пернатым... каким был прежде, таким и стал», — причём выздоровление приписано не обряду, а милости. Дальше случай переведён в правило: то же дело творят больные люди, а при ударе планет, в голод, при знамениях и когда туча не проливается — то есть уже для всех. В обещаниях назван и предел щедрости этой книги: прощение сулят коровоубийце, брахманоубийце, отцеубийце — и «убийце прибегшего под защиту, убогого, страждущего и доверившегося друга». А запрет на передачу положен не на сословие, а на негодность слушателя: «да не даст глупцу с замутнённою душою». Замыкает главу родословие предания: Солнце — Аруне, Аруна — Гаруде, Гаруда — бходжакам в Шакадвипе, те — Вьясе; так вся магская нить парвы сходится в одну точку.