Бхавишья-пурана

Спрашивает здесь сама Земля — и спрашивает по-хозяйски: как её давать, в какой день, какому брахману и сколько всего разрядов бурых коров. Ответ Вепря начинается похвалою через удвоение — «чистейшее из чистых… подвижничество из подвижничеств, из обетов — наилучший обет», — но с оговоркою: неисчерпаемо оно «по уставу», а не само собою. Все святые воды помещены в голову и шею коровы: воду, стёкшую с её шеи, льют себе на голову; обойдя её посолонь, обходишь всю землю; омовение её мочою приравнено к омовению в Ганге — сказано без всякой брезгливости, но и с условием: тому, кто «чистого обета». Мера дана круглая: «тысяча коров или одна бурая — сие равно», — и мысль честно доведена до конца в обратную сторону: «если человек с верёвкою в руке убьёт одну бурую, им убита тысяча коров». Отсюда и самые тёплые стихи главы: «почёсывание коров — наилучшее, и так же их оберегание», и «равно даянию масла — охранение от страха, недуга и прочего», и — «ради поедания травы да даст он коровам землю». Простая ласка и выпас поставлены вровень с богатым даром. Разрядов бурых десять, и все названы по оттенкам пастушьим глазом: златобурая, светло-рыжая, «цвета жертвенной ложки», маслянисто-рыжая, молочно-рыжая, цветочно-рыжая, — а одна из них, Аша, выписана страшною: огненные рога, «очи, как раскалённые угли». Здесь же стоит самое жёсткое сословное место всего раздела о дарах, и смягчать его не нужно: шудре, выпившему молока бурой, обещано, что он «навеки падший, подобный чандале»; таких велено не подпускать к порогу, не разговаривать с ними и не садиться рядом; кара падает и на их умерших дедов; за этим — Раурава, песьи лона и черви в нечистотах, о которых сказано, что «выхода они не обретают». Строгость обращена и на своих: брахман, принявший от них дар, объявлен «низшим из брахманов», и заговоривший с ним подлежит искуплению. Тем же голосом, однако, велено давать «шротрию бедному», а корову, готовую отелиться, пестовать целый месяц — и «ради себя её никогда не должно беречь». В самом даянии подробности живые: телёнка зовут её сыном и вкладывают в руку принимающему; дар скрепляют водою в ладонь; читают «по своей силе» и «заклинанием своей же ветви» — чужого устава не навязывают; золота дают тысячу, или половину, или половину половины — «по силе, теми, кто чужд скаредности». А два места стоят особняком: даритель просит принимающего «будь мне скорее братом» и сам говорит, что отдаёт корову «особенно ради семьи твоей». Принимающий же бормочет при этом «кто дал?» — вопрос, стирающий самого дарителя. И под конец сказано о самой корове то, чего в этих главах обычно не говорят: не она служит богам, а «боги обслуживают её непрестанно».

После целой череды коров — глава о буйволице, животном поскромнее, и глава у неё своя. Срока можно не выгадывать: «или когда явятся охота и достаток» — годится тот день, когда есть и желание, и деньги. Отдают первотёлку, молодую, «доброго нрава, лишённую изъянов», и вместе с нею — корзину жмыха: о том, чем её кормить, позаботились. Круг получателей здесь шире обычного: не только брахман, «переплывший Веду», но и чтец пуран, и знаток звёздной науки; отказывают же не по званию, а по обетам — «никогда — дурному в обетах». Мольба вся стоит на двоесмыслии: слово «махиши» значит и буйволицу, и старшую царицу. Её зовут «царицею-супругою Индры и прочих хранителей мира» — и тут же чтут через её грозное потомство, не вопреки ему: «та, чей сын поставлен в помощь Дхармарадже» (тот буйвол, на котором ездит Яма), и «та, что мать Махишасуры». Подробности живые и скотоводческие: указано, с какой стороны её принимать — со спины; даритель сам ведёт её в дом получателя и говорит без всякой торжественности: «добыта мною для тебя; будь мною доволен». Игра слов доводится до конца в награде: «та, что даёт махиши, становится махиши» — царицею; а плоды расписаны по всем четырём сословиям, и шудра не забыт: «наделённым всяким добром». Особо стоит стих, где трое знатоков расходятся в оценке: Нарада говорит, что буйволица равна десяти коровам, Вьяса — что двадцати, а Солнце — что она наилучший из всех даров; разногласие приводят как есть. А в самом конце её описывают так, что чернота обращается в красоту: «обильную молоком, цвета водоносной тучи» — и заключают по-разговорному: «побеждает он оба мира; что тут и дивиться?»

После коров и буйволицы — овца, и дозволена как златая, так и живая. Меру золота называют немалую, сотню, но тут же: «или же по силе; скаредности к богатству да не творит» — спрашивают не сумму, а нескаредность. Поводы перечислены домашние: солнцеворот, затмения, дурной сон, звезда рождения, кончина отца; а сверх того — «или когда явятся достаток и ум, исполненный веры, — тогда и есть пора даяния, ибо жизнь непостоянна». И место оставлено на волю: «в тиртхе, или дома, или где возрадуется ум». Богов при обряде ставят четами, ни одного не зовя в одиночку: Шанкару с Умою, Брахму с Гаятри, Держателя Шри со Шри — и бога любви с Рати, которого не стесняются позвать. Но сердцевина главы — заклинание, обращённое к самой овце, где ей в лицо перечисляют, чем она людям: «шерстью, кожею, мясом, мозгом и прочим — всякою утварью всегда ты возросла для мира; потому и молю я тебя, здесь стоящую». Правду говорят прямо, и тут же просят у неё милости. Отдавать велено брахману, имеющему семью, — тому, у кого есть кого кормить; и следом — редкое указание: «дав, да не заговаривает с ним и в лицо да не смотрит». Дар отпускают вовсе, избавляя принявшего от чужого взгляда. При этом «лишённая уставного дара, она принесла бы скорбь и печаль»: половинчатое хуже несделанного. В примерах — снова почти сплошь женщины, и все добывали себе мужа: Гаури — Шамбху, Индрани — Индру, а третьей говорящий указывает на себя: «Рукмини мною обретён был муж». Обещания же земные и прямые: «бездетный обретает сына, неимущий обретает богатство», а слушателю — честно немного: очищение от греха «содеянного за сутки». И кончается всё светлым сравнением: дав, «ты сияешь, как солнце, у которого зашла тьма греха».

Землю велено давать не всякому, а бедному шротрию, «преданному агнихотре», «тощему» — смотрят, не голодает ли он, — и прямо: «тому, чья семья идёт ко дну». Помощь направлена туда, где беда. Отдают её не пустошью, а «вспаханною плугом, с семенем, увенчанною посевом», и с приложением: одной земли мало. А отдав — «сам с неё не станет кормиться» и «не отбирает назад»; последнее оговорено особо, а значит, отбирали. Первенство её над всеми дарами объяснено просто и честно: «иные даяния истощаются со временем, у заслуги же даяния земли истощения не бывает». И тут же тёмный двойник: «у похитителя земли конца скорби не бывает». Мера дана малая и наглядная — довольно клочка «в коровью шкуру», а это, «по счёту Вьясы, для человека среднего роста, тридцать дандов»; и такой клочок стоит тысячи золотых. Признают и то, что грешат от нужды: «какой ни творит человек грех, изнурённый добыванием пропитания, — и даяньем земли хотя бы в коровью шкуру он очищается». Здесь же стоит тот самый стих, что вырезали на дарственных досках: «многими царями вкушаема была земля… чья земля в какое время, того тогда и плод» — память о том, что владение временно. Дарителя земли, сказано, чтит сам Яма, тот, кто карает; и говорящий прибавляет: «и я с высшею любовью чту здесь дарителя земли». Четыре сравнения подряд взяты из самого домашнего: земля питает дарителя, «как родительница молоком взращивает сына» и «как корова, кормящая телёнка»; желания его всходят, «как семена, политые водою»; а дар отгоняет грех, «как восходящее тысячелучное отгоняет тьму». Кары же выписаны без смягчения: гной и кровь, Кумбхипака головою вниз, семь собачьих рождений, а похитители брахманского добра рождаются «в безводных лесах, обитая в сухих дуплах, чёрными змеями» — наказание подобрано по существу. И самое сильное: срок мучения отмерен чужими слезами — «сколько капель слёз упадёт у плачущих от погубления пропитания — столько тысяч лет варится он в аду». А лучшее слово главы стоит почти в конце: хранить велено землю, «данную собою или другим», — и «лучше даяния — сбережение». Похвалу отдают не щедрости, а верности.

Глава начинается с возражения, и возражение это житейское: «даяние земли — дело кшатриев; иным оно не по силам, ибо они способны и стяжать, и дать, и оберечь». Спрашивают средства для тех, кто нажил достаток, но не правит. Возражение принимают: в ответ велят сделать золотой слепок земли — «подражающий Джамбудвипе», с рубежными горами, с Меру посредине, с восьмерицею хранителей, и даже «пёстрый от всех посевов»: хлеб не забыт и в слепке. И слепок этот объявлен равным настоящей земле. Меры даны с нижнею ступенью: сотня пал золота, или половина, «а неспособный, но преданный, да сотворит её свыше пяти пал» — спрашивают чувство, а не сумму. Открыто дозволено и смешанное побуждение: давать «ради погибели греха или же ради славы». Землю вносят торжественно, как гостью, «предшествуемые гулом брахмана», при раковинах и пении; жертвенник застилают сезамом; кувшинов ставят восемь — по числу сторон. А сердцевина главы — гимн Земле, где её зовут не владением, а кормилицею: «ты — кормилица существ»; имя её выводят из дела — «поскольку ты держишь добро… оттого и родилось имя Васундхара»; величину — через чужое бессилие: «и Четырёхликий не дошёл бы до конца твоего»; и опознают её решительно во всём — «ты же и Лакшми при Говинде, и Гаури при Шиве; Гаятри при боку Брахмы, лунный свет в месяце, сияние в солнце… разумением ты слывёшь в Брихаспати, мудростью пребываешь в мудрецах». Ряд ведут от вещества к уму. Семь её имён кончаются перечнем, где рядом с Твердью и Ширью стоит Кшама — Терпение: одно слово значит и землю, и терпимость. Отдать дозволено и часть — «половину земли, или четверть»; а главное послабление сказано прямо: «если же не может он в святой день сотворить многую пространность — поставив в прекрасном месте, да велит он просто отдать землю». Обряд отступает перед делом. О награде говорят честно: небо на три кальпы, а «с истощённою заслугою» человек возвращается — но возвращается «царём праведным», со многими слугами: счастье мыслят людным. И слепок велят делать «неровным от натяжения материков» — гладкого шара не хотят.

Дар здесь — целое пахотное хозяйство, и меры даны счётом: «ряд возглашён в десять плугов, а плуг был бы о четырёх волах» — то есть сорок голов; плуги из ядрового дерева, окованы золотом; волы «молодые, сильные, статные, без изъяна в членах», с головами, умащёнными сандалом; и вся мелкая снасть перечислена — «стрекало, чека, привязь»: дар отдают в рабочем виде. Вместе с плугами отдают и землю: «хутор, деревушку, или село, увенчанное посевом; или же сотню нивартан, или половину того». Гостей зовут по числу плугов, по одному на каждый, и требование к ним то же, что и к волам: «без изъяна в членах». Жертву приносят прежде всего Парджанье — богу дождя, самому нужному при пахоте. Плуги ставят посреди зерна, и запрягает их сам жертвователь. А в мольбе богов помещают не в небо, а в самое орудие: «поскольку все сонмы богов всегда стоят в плуге, присутствуя при бычьем загривке» — там, где лежит ярмо; и просит он при этом не урожая, а преданности и «твёрдости в дхарме». Сердцевина обряда — то, что даритель сам берётся за плуг и идёт за ним, «покуда не пройдёт нивартану», а семена, самоцветы, золото и серебро сеет в ладони брахманам: сев обращают в раздачу. Плоды названы житейски: «в семи рождениях ни бедности, ни злой доли, ни болезней»; а тому, кто просто увидел, как дают, — прощение греха «содеянного от рождения». Давать велено «жене ли, мужу ли»; и тут же признают, что десяти плугов может не быть: тогда «пять, или четыре; хотя бы и один плуг» — по тому же уставу. А награду считают тем, что у пахаря перед глазами: «какие ни есть возмущения пыли, поднятой устьем плуга, сколько волосков у того ярмоносца, — столько трижды-юг пребудет он в граде Шанкары». И круг замыкается на том же поле: отдавший землю возвращается на землю — её владетелем.

Начинается глава с редкой в этих книгах картины: у царя Хавьяваханы всё внешнее в полном порядке — «царство бестерновое», ни разорения, ни врагов, ни болезни, — а внутри пусто. «Нет у него слуги, выносящего груз… ни сына, творящего приятное, ни советника сладкоречивого, ни друга, способного в делах»; и дальше по мелочам, которые и делают эту пустоту зримой: «ни, когда настанет час трапезы, пищи, отвечающей всем желаниям; ни бетеля… ни одежды». Беда его не в делах, а в людях. Замечательно и то, кто ведёт разговор: гостя-отшельника принимает и чтит царица Шубхавати, она же задаёт вопрос — прямо, без околичностей, — и она же не мирится с ответом. А ответ Пиппалады прост и без утешения: «что кем прежде устроено, то ему и плод… того не сотворят ни цари, ни наследники, ни враги»; вы дали за царство — царство и получили, «а связь со слугами, друзьями и прочими не была дана: откуда же ей взяться?». Но земля эта названа «землёю деяний», а не воздаяния, — и потому «скорбеть не подобает». Царица требует средства сейчас, перебирая сама: «заклинание, или совершенная йога, или обет, даяние, пост?» И получает — даяние обжига, годное «жене ли, мужу ли». Устав его весь состоит из уважения к работе. Первым чтут гончара: дают ему одежду и украшения прежде работы и делают это так, «чтобы стал он доволен», а обращаются со словами: «ты и есть Вишвакарман». Заказ — на весь дом: «сосуды и тяжёлые, и лёгкие… кувшинчики, рукомойники, цедилки и чаши». Ставят тысячу горшков, зажигают печь в сумерки, всю ночь при ней не спят и поют, а наутро ждут, «узнав, что медленно остыло» — быстрое остывание портит посуду. Готовое укрывают красными тканями и увенчивают цветами: изделие чествуют, как живое. И в мольбе это сказано прямо: «о обжиг, ты — образ Брахмана; сии сосуды — твари», а дальше — игра на слове «патра», что значит и сосуд, и достойного получателя: «став обликами достойных сосудов, да предстанут они мне». Раздают же посуду замужним жёнам, и правило раздачи стоит запомнить: «какая жена какой сосуд берёт — тот ей и надлежит отдать; и да берёт она по своей воле: никого не должно останавливать». А награда женщине названа по её собственному желанию: дом, «окружённый слугами и друзьями», красота — и «неразлучение с супругом навсегда»; и по смерти она пребывает счастливой «вместе со своим супругом».

Глава начинается с решительного утверждения: «нет дхармы выше домохозяйства, нет даяния выше дома; нет греха больше неправды, нет чтимого выше брахмана», — и обжитой дом прямо поставлен выше неба. Домохозяина сравнивают с матерью: «как, прибегнув к матери, живут все твари, — так, прибегнув к домохозяину, существуют прочие ашрамы»; «без дома нет ни дхармы, ни пользы с желанным, ни счастия». А затем идут два стиха, ради которых главу стоит помнить: «счастье тех, кто ночью спит в своём дому, вытянув ноги: дней его не считают и не зовут его обжорою» — достоинство хозяина в том, что он не гость; и «даже варящему одну зелень — в своём дому высшее счастие». Дом велено давать «шиваитам, вишнуитам и йогинам» — разбора по толку не делают; а построенный приют «с водою для убогих и беспризорных» назван таким, после которого «что же не сотворено?». Дальше идёт одна из самых подробных описей во всей книге: дома «богатые стенами, столбами и окнами», с дверьми и засовами, выбеленные известью, «с просторными дворами и садиками», вблизи водоёмов; и в них — утварь железная, медная, золотая, серебряная, бронзовая, глиняная, бамбуковая, деревянная, тканевая; кладовая, расписанная по сортам зерна, с солью, имбирём, финиками, виноградом, тмином, асафетидою, шафраном и камфарою; постель — «тюфяки, валики и подушки»; кухня — «очаг, доска для резки, мутовка, метёлки, ступа, веялка, зеркало, блюда»; и напоследок «рушилка, жёрнов, очаг, водонос и метла; сундук, кладовая, лежанка» с одеялами. Хозяйство передают целиком и готовым к ночлегу. Отдают его тем, кто сам домохозяин — «преданным дхарме домохозяина», — зовут по числу домов, приглашают и убирают вместе с жёнами и усаживают с жёнами на ложа; чтят при этом и самое жилище, и кормят приношением «существ по сторонам» — прежних, невидимых обитателей. Сверх дома дают деньгами столько же, сколько стоит утварь: дом без содержания не отдают. А принявшие бормочут «кто дал?» — вопрос, стирающий заслугу дарителя. И кончается всё двумя честными оговорками: «не должно устанавливать числа: здесь мерилом — сила», и — после всей этой описи, без малейшей насмешки — «дав хотя бы травяной шалашик, что уносит холод, ветер и зной», человек обретает желанное. Дом определяют не по богатству, а по тому, от чего он укрывает.

Глава начинается с настойчивости, какой в книге больше нет: «подавай пищу, подавай пищу, подавай пищу» — трижды подряд. И первый довод берут у того, кому нельзя не поверить: у голодного Рамы в изгнании, который говорит брату: «на земле, полной пищи, мы — алчущие пищи; о Саумитри, верно, не возлито нами в уста брахмана… не обрести того ни учёностью, ни мужеством: истинна сия людская молва — не данное не является». Рот человека назван при этом очагом, куда возливают. Затем идёт страшное сказание о царе Швете, у которого было всё: жертвы, победы, дары, праведное правление, — и который в раю, «воспеваемый радостными гандхарвами», каждый день сходит на землю и ест собственный труп, сбережённый его же прежними делами. Брахма перечисляет ему всё, что он сделал, и называет одно упущение: «но пищи тобою не дано дваждырождённым… сие и вкушается тобою — плод недаяния пищи». А исправляется всё тем, что он кормит одного человека — Агастью — и снимает дар с собственной шеи; и насыщается сам, накормив другого. Отсюда и правило: «пища и есть дыхание живущих… даятель пищи памятуется как даятель жизни». Дальше — вопрос, на который нечего ответить: «кто не в силах подать пищи хотя бы одному гостю — какой ему плод от житья в дому?»; и предостережение берущему: «кто чью пищу вкушает, тот и злодеяние его вкушает». Вторая половина главы — сказание о лавочнике Дханешваре, и герой тут не царь и не мудрец. Он пожалел брошенное яйцо, выходил змеёныша, поил молоком, и тот жил в лавке, «лизал горшки с маслом, обнюхивал груды благовоний, валялся в куче пыли». Сын, оставленный в лавке, от испуга отшвыривает подвернувшегося под ноги змея, — и тот, взобравшись ему на голову, говорит сквозь слёзы: «безвинный, я поражён сыном твоим». Отец кормит тысячу подвижников ради сына, брахманы благословляют мальчика словами «да сгинут враги твои» — и змей, «поражённый громом брахманской речи», падает и умирает. И тут купец винит себя: «от моего проступка пришёл к смерти ветропитающийся», — и произносит стих, ради которого стоит помнить всю главу: «кто добр к благодетелям — какое достоинство в его доброте? Кто добр к делающим зло — того добрым и почитают добрые». Он не спит ночь, а наутро кормит вторую тысячу — уже не за сына; и когда его спрашивают о желании, просит жизни для змея, укусившего его сына. Змей встаёт целым, а хвалят купца не боги, а соседи по городу, «с очами, распахнутыми от изумления».

Редкая глава: здесь говорит сам Юдхиштхира, и говорит Кришне — «по случаю о даянии пищи и мне пришло на память». Начинает он с собственного проигрыша: «игрою в кости унесены у нас богатство и царство», ушли «в одеждах из лыка и шкур», — а за ними в лес пошли брахманы и простые горожане. И те, сами «мучимые от любви», говорят слова, которые стоит запомнить: «у кого живущего живут брахманы, друзья и родня, — того жизнь плодотворна; для себя-то кто не живёт?… и живой, грешник мёртв — один лишь набивающий своё чрево». Забота у изгнанника при этом не о себе: он просит средства «касательно вашего прокормления» — чем кормить пришедших двенадцать лет в пустом лесу. В ответ Майтрея рассказывает о бедной брахманке, «злосчастной, в худом положении», которая, когда отшельники сами предложили ей помощь, попросила не богатства, а стать «опорою существ» — и тут же, не стыдясь, «многодетною, любезною супругу». Васиштха назвал ей даяние котла: медный, в пятьсот пал, или в половину, или в четверть, — «вовсе же лишённый силы пусть велит сотворить хоть глиняный»; с глубоким чревом и крепкой рукоятью, наполненный готовым варевом из маша и риса, с приправою, водою и сосудом масла, «с вымытыми боками, с вымытыми ушками», натёртый сандалом. Нужду этой малой вещи показывают наглядно: «даже с рисом и водою, стоящими подле пылающего огня, не бывает изготовления пищи без котла». А заклинание, обращённое к самому котлу, содержит правило, которым эта глава и держится: «когда родня, свойственники, доброхоты, брахман и челядь не поели — да не ест и он» — слуг не забывают. Отдала она котёл «со многим даром, собранным от многих»: складчина не названа стыдною. И тут сказание смыкается с домом слушателя: та брахманка — Драупади, и знаменитый её неистощимый сосуд объяснён именно этим прежним даянием котла. «Тем котлом… весь сей мир накормишь ты, о Каунтея; что уж говорить о сих брахманах?» А кончает Юдхиштхира тем, что просит прощения за свой рассказ — «да будет прощено без недоброжелательства», — и последним словом о снеди, которая «и при поедании не приходит к концу».

Глава тяжёлая, и тяжесть её — в том, что стоит в ней рядом. Первая половина — едва ли не самая тёплая похвала женщинам во всей книге. Восхождение доведено до конца: из четырёх ашрамов лучший — домохозяин, «лучше домохозяина — дом, а лучше дома — отменные жёны»; после слов о лице и стане тут же поправка: тот и дом, где видны жёны, «чьё украшение — нрав». Здесь же — известный стих: «где чтимы женщины рода, там радуются божества; где же они не чтимы, тот дом скоро погибнет», и вслед за ним предостережение, что дома, «которые проклинают женщины рода, не почтённые, будто поражённые наговором, тотчас идут к погибели». И наконец стих, заданный с настоящим изумлением: «словно сосуды амриты, словно груды счастий, словно сокровищницы отрады — кем сотворены жёны?» Трезво признано и то, что не у всякого такие жёны бывают. Дальше речь о доме, и труд работницы оценён точно: дом без неё зовут «всегда неустроенным», а «сотня слуг не сотворит того», что делает одна женщина; скупой же дом назван «иным видом ада». Но вторая половина главы — о том, как эту самую женщину отдают. Из правила «что в мире всего желаннее, то и надлежит давать» здесь прямо выводится передача живого человека: её наряжают по силе, ведут к брахману и вручают со словами, которые смягчать не следует: «сия рабыня мною тебе вручена… на работу ли употребляй, или корми — как пожелаешь». Дальнейшая её участь отдана чужой воле; её описывают по возрасту и виду — «молодую, красивую»; на неё ставят метку при храме; и — что говорит само за себя — о принимающем спрашивают род и нрав, а о ней самой не спрашивают ничего, и провожание гостя до дверей прописано подробнее, чем что-либо о ней. Оба эти голоса — и высокий, и этот — звучат в одной главе, и оба здесь переданы как есть.

Глава о самом простом и самом нужном: о навесе с питьевою водою для путников. Ставить его велено перед самым зноем — «когда минул пхальгуна и настала чайтра», — и первое, о чём хлопочут, не красота, а «густая тень» и то, чтобы навес был крепок и «выносил холод и ветер». Место выбирают по нужде, а не по людности: «посреди города, или при дороге, или в глуши, лишённой воды», или под придорожным деревом, обращая его тень в кров. Хранителя выбирают по нраву, дают ему «подобающее содержание» — труд его не даровой — и берут семейного, «со многими сынами», потому что работы много. А слова передачи — сердцевина главы: «сия водопойня, общая для всех, вручена существам». Не брахманам, а существам; и прямо сказано: общая для всех. Воду дают «невозбранно» четыре месяца — весь зной; она должна быть «богатая благоуханием, вкусная, холодная, в прекрасном сосуде»; и подаёт он её «беспрепятственно, и в лицо не глядя» — не смотрит, кто пьёт: ни звания, ни рода не спрашивают. Труд этот приравнен ко «всем тиртхам» и «всем даяниям», а о награде говорят честно: она кончается, и человек возвращается на землю. Дальше идут две ступени вниз, и ни одна не сделана в насмешку. Кому навес не по средствам — тот каждый день носит в дом брахмана «дхармовый кувшин», с устьем, обвязанным лоскутом, «с холодною чистою водою, опрятный», и в этом простом кувшине видят «Брахму, Вишну и Шиву». А кто не может и кувшина — «тем да поливается непрестанно корень дерева ашваттхи», со словами «в облике ашваттхи владыка Джанардана да будет мною доволен»; и если поливать его те же четыре месяца, «и он обретает тот же плод». Мера, стало быть, для богатого и бедного одна. А кончается всё словами о том, кто держит водопойню «на краю города, при дороге, на месте схода путников, годную для пользования всем людям»: «тот и вправду живёт в мире живущих».

Оборотная сторона прошлой главы: там подавали воду в зной, здесь подают огонь в стужу. Юдхиштхира и спрашивает так: как давать костёр «в стужу боящимся холода, ради пользы всем существам, теми, чьи умы соделаны сострадательными»? Причина названа прямо — сострадание, а не расчёт на награду, и польза — всем существам, без разбора. Класть костёр велено загодя, в маргаширшу, до самых холодов, и не где-нибудь, а в местах проходных: «во дворе божества, при дороге, в доме, или на просторном перекрёстке». Устраивают не голый огонь, а место: костровище «снабжённое удобными сиденьями» и «обильное дровами» — скупость тут негодна. Возжигают его в оба сумеречных часа и потом каждый день. И к огню прилагают ещё две вещи. Первая: «если кто-либо окажется томим голодом, да устроит он ему пищу» — греющегося ещё и кормят. Вторая, самая живая во всей главе: у костра сидят и разговаривают, «вести царские, вести людские», и о тех беседах сказано, что их «и перечесть не в силах»; а кто «по своей воле» заговорит, удобно сидя, — тот «никем не возбраняется». Огонь этот, стало быть, не только тепло, но и людское собрание, где говорить не запрещают никому. Плод описан по-телесному просто: люд «отогретый и без озноба», а внешний огонь «разжигает огонь телесный». За это обещают колесницу, «подобную солнцу» — награда под стать дару, — шестьдесят тысяч лет в мире Брахмы, а по возвращении сюда рождение «безболезненное» и «сияние, подобное огню»: чем служил, тем и стал.

Глава о даре, который ставят выше всех прежних, — о даянии учёности. Начинается она с книжного дела, и дело это описано с редкою вещественностью: в середину обрядового круга кладут книгу — на то место, где обычно стоит божество; орудия письма делают дорогими, «золотое перо и серебряный сосуд для чернил»; и прежде работы почитают самого переписчика, а по окончании — снова, «одеждами и украшениями». От него требуют не одной руки: он должен быть «смиренный и неоплошный», писать «с матрами и анусварами, с разделением слов», письмена «ровные, равноверхие, круглые и полные», и — «ушед в них внутренним существом». Какой книге быть, «шиваитской ли, вишнуитской ли», не разбирают. Готовую отдают тому, кто «ведает истинный смысл» и «сладкоречив», то есть прочтёт её вслух, — «или же да положит её в обители общею всем людям»: та же формула, что у водопойни, и это уже общая книжница. Дальше учёность понята куда шире книг. Хвала тому, «кто, встав поутру, с усердием обучает учеников веде и наукам, пляске и пению». Даянием считается и то, что человек «дал наставнику содержание» — оплатил учительский труд, — и то, что он дал ученикам «пищу, умащение, одежду»: «всё им дано, когда сотворено прокормление учеников». А затем правило, шире которого в этих главах трудно найти: «науку, оружие, искусство, ремесло — кто что пожелает приобрести, о вспоможении ему всегда надлежит держать мысль». Смотрят, стало быть, на то, чего хочет сам учащийся. При храмах велят устраивать чтение вслух — книгу подают и неграмотным. Причину же всего этого называют коротко и без прикрас: «дхармы от адхармы не знает человек, лишённый учёности» — учение здесь не украшение, а условие того, чтобы вообще отличать добро от зла. Оттого и сказано, что три мира, сословия, уклады и сами боги «утверждены на даянии учёности», а в последнем стихе — что дающий её дал уже всё: и коров, и землю, и золото.

Первый и главный из великих даров: человек садится на весы и отвешивает против себя золото. Начинается глава издалека — с царя Приявраты, который правил тридцать тысяч лет, раздал царства сыновьям и ушёл в лес, куда к нему сами пришли мудрецы; учение вложено в уста Пуластьи. Вопрос поставлен сразу за всех: каким даянием обретается благой путь «мужами и жёнами», — и в ответе то же: «тотчас становится он божественнотелым, и жена также». А дальше идёт довод, ради которого стоит читать всю главу. Посты и умерщвления — кричхра, чандраяна — прямо отданы «брахманам, лесным отшельникам, нищенствующему и людям одиноким»; «у домохозяев же — нет», а у богатых и царей «нигде не хвалима дхарма, достигаемая изнурением». Почему — сказано без обиняков: «то, что зовётся имуществом, — это внешние дыхания жизни». Деньги суть дыхание, вышедшее наружу; расставание с ними ранит богатого так же, как пост ранит постящегося, — и потому подвиг ему назначен свой. О сроке: к святым дням прибавлено простое — «или когда родится достаток», а затем и вовсе: «когда бы ни родилась вера к даянию, тот самый час и да будет часом даяния», ибо жизнь непостоянна и человек уже «схвачен смертью за волосы». Час назначает не звездочёт, а сердце. Устройство описано с плотницкой точностью: навес в шестнадцать аратни, восемь пород дерева на столбы поимённо (и тут же послабление — «может быть и иное дерево, лишь бы крепкое»), коромысло «в девяносто шесть пальцев», чаши из чёрного железа; и сам плотник, «сведущий во всех ремёслах», вместе с брахманами показывает хозяину готовый навес. Весы наряжают, как живое существо, и обращаются к ним как к богине: «сила всех богов, утвердившаяся в истине», «свидетельница», «с одной стороны все истины, с другой сотни неправд», «мера всех существ» — и просят не перевесить, а «меня взвешивая, извлеки из круговорота». Золота кладут «сколько сверх равновесия», то есть больше собственного веса. Половина идёт наставнику, половина жрецам, а сверх того велено почтить «убогих и беспризорных». И отдельно: держать освящённое золото дома нельзя — «стоя, оно делается страшным и творящим тяжкий недуг»; расстанься с ним за ночь. В конце устав сам себя переводит на посильное: иные делают то же серебром или камфарою, а жёны в тёмную третью подают «шафраном, солью и патокою», и при этом «нет ни заклинаний, ни возлияния». Долю обещают и просто слушающему — у кого нет золота, у того есть слух.

Второй великий дар — и самый странный из всех: золотое лоно, в которое человек влезает и из которого выходит рождённым заново. Начало главы отрицательное и сильное: сего мира «ни обетами, ни постами, ни хождением по тиртхам, ни смертью на великом пути, ни жертвами, ни учёностью» не достигают. Отвергнута и добровольная смерть ради заслуги, и жертва, и учёность — две опоры сословия; за смерть в защиту коров и брахманов дают мир Брахмы, но не равенство. Само золото названо «первым порождением Огня», которое «войдя в лоно вод, вновь рождено на земле», — то есть вещь, уже однажды пережившая второе рождение, годна творить его и с человеком. Дальше идёт устав, точный до пальца: навес в двенадцать локтей, алтарь в пять, сосуд в шестьдесят четыре пальца, «круглый, видом подобный околоплоднику, без некрасивых узлов». И, как во всех этих главах, прежде брахманов чтут мастера: «прежде да почтит он ремесленника одеждами и украшениями, затем да велит брахманам возгласить, а после того да приступит к работе». Готовый сосуд везут всенародно на слоне, одевают в шёлк, умащают шафраном и кличут его именами вселенной: «миры, начиная с Бхурлоки, утверждены в твоём лоне», «поклон Хираньягарбхе, в чьём лоне Прародитель». Сердцевина обряда описана без всяких смягчений. Человек произносит вслух: «прежде я рождён матерью, смертной природы; от рождения из твоего лона ныне становлюсь я божественнотелым», — и влезает в сосуд, налитый молоком, маслом и простоквашею, взяв в руки золотых Яму и Солнце, положив голову меж колен и пробыв так пять вздохов. Пока он там, над ним творят зачатие, пумсавану, симантоннаяну, обряд рождения — все шестнадцать обрядов: целую жизнь проходят наново за один день. Выйдя, он «да не взглянет в лицо никому», доколе не увидит золота, — как новорождённый; его окропляют из восьми кувшинов (дозволены и глиняные) со словами, взятыми прямо из детского обряда: «ныне рождённого тебя члены мы окропим; сим божественным телом будь долгоживущим и счастливым». А затем — то, без чего всё прежнее было бы игрою: золото тут же отдают. Утварь целиком идёт наставнику, дары — всем сидящим в собрании, и «особо» — «убогим, слепым и жалким», причём «всё желаемое»; а на всё время раздачи велено держать кормильню для всех. Плод достаётся не одному дарителю: «он весь род переправляет».

Третий великий дар — золотое мировое яйцо, в теле которого устраивают «четырнадцать миров»: богов, асуров и людей, реки, моря и горы, слонов сторон света и четвероликого посредине. Вес назначен вилкою — «от двадцати пал и выше до тысячи, по преданности», так что в устав вмещаются и богатый, и небогатый; делают его «из двух половин, видом как чаша»; и сила вещи прямо возведена к руке мастера: «ибо ремесленником изготовленная брахманда даёт все желания». Ставить дозволено «в доме или же в навесе», к золоту прикладывают дорожную снасть — обувь, зонт, сосуд, зеркало — и дойную корову. Царя при обряде ставят шестым среди жрецов, а кто не царь — тому довольно пятерых. Но главное в главе — не устав, а рассказ посредине. Царь Судьюмна правил тридцать тысяч лет «царством бестерновым», ушёл в лес, стал «знатоком истины внутреннего пути» и сам отбросил обрядовую половину учения. Путь удался: он миновал мир Шакры и дошёл до мира Брахмы, где его приняли с честью и дали самоцветное сиденье. И там он голодает. «Сей мир Брахмы лишён всех изъянов; и меня, здесь стоящего, голод и жажда томят». Ответ Брахмы — самое сильное место: «Тобою, творившим царство, вскормлены были члены, но не дано было много тобою, услаждавшимся речами о себе. Даяние сочтя связывающим, потому и не дано тобою. Знанием обретена обитель Брахмы, от неподаяния томит голод». Умствование обернулось скупостью: он счёл дар узами — и остался при своей скупости даже на небе. Средство названо одно: «вновь пойдя на землю, отдай», — и с неба его отправляют обратно, чтобы он дал, а насыщение приходит не молитвою, а даянием. В конце обещано, что дающий переправляет семерых низших, семерых высших, семерых средних — «и будущих», ещё не рождённых; что он не видит «ни бедности, ни болезни, ни разлуки» — «жена ли, или же муж»; и что доля достаётся и тому, кто просто прочтёт это другим.

Глава начинается с истории, которую стоит прочесть целиком. Боги, испугавшись ещё не рождённого сына Шивы и Парвати, идут за защитою к тому самому, кого боятся, и просят у него дара: «союз твой с Парвати — да будет он тщетен… и бессыновним пребудь всегда». Шива соглашается тотчас: «отныне я пребываю с семенем, обращённым вверх, и стою, подобно стволу» — отсюда его имя Стхану, «ствол». Отказ от отцовства становится именем. Но у этой сделки есть вторая сторона, о которой боги не подумали. «Тогда разгневанная Ума сказала тем богам: «Счастье, рождаемое сыном, соделано вами для меня тщетным; потому и вы сыновей не породите»» — и с той поры боги не рождают. Проклятие соразмерно просьбе: они отняли материнство — у них отняли отцовство. А затем богиня обращается к самому Шиве, и её горе становится поводом для устава: «рождение сына мною не обретено… «Для бессыновнего нет пути» — таково слышимое шрути; так укажи же». Ответ прост и назначен обоим полам: «какой муж бессыновен, или жена, — тем надлежит дать золотое древо желаний». И тут же — два послабления, которые важнее самого золота: годится «древо поддельное, или дерево живое, стоячее»; а можно и вовсе «определить в сыновство» чужого сына, то есть усыновить. Рядом с обрядом стоит обычное человеческое средство. Дальше идёт устав, и в нём та же забота о посильности: «от двадцати пал и выше, или по силе», серебряное «такожде отменно», а мера золота дана тремя ступенями вниз — «тысячею, половиною того, или же вновь половиною того». Место — «на берегу реки, или в доме». Древо ставят на патоку, под корень кладут Камадеву с супругою, вокруг — сантану с Гаятри на соли, мандару со Шри на масле, париджату с Умою, харичандану с коровою Сурабхи на сезаме; прикладывают сахарный тростник, венки и плоды, зажигают пёстрые вереницы светильников и проводят ночь без сна при раковинах и пении. Заклинание просит без околичностей: «исполни сердечные желания». А в конце — то, что в этой главе честнее всего: плодом названо небо и рождение в добром роду, но не рождение сына. Обещания не подменяют; смысл дара в другом — бессыновнему не закрывают тех миров, какие обычно даёт сын.

Короткая глава — и в ней две редкие черты. Первая: устав не повторяют. Сказав «изреку я даяние лианы желаний», книга тут же прибавляет: «и весь прежний устав да применит он в сём чине», — и отсылает читателя назад, вместо того чтобы заново расписывать навес, огневища и число возлияний. Вторая и главная: что именно даётся. Даются десять золотых лиан, но лианы эти — не вещи. Обращение к ним стоит в женском роде: «поклон, поклон губительницам греха, охранительницам владык миров», «сторонам света… и супругам-лианам желаний»; а заключительный стих называет их поимённо — «те, что суть силы Шакры, Огня, Ямы, Ниррити, Держащего петлю, Ветра, Царя-месяца, Шивы, Кешавы и Шамбху». То есть дарят десять шакти — женских сил десяти хранителей сторон, и почитание обращено именно к силе, а не к самому богу: «какая чья высшая сила указана в веде и пуране — её почитаю я здесь». Есть тут и словесная игра, которую слышно и по-русски: аша — это и сторона света, и чаяние, оттого стороны и «дают плод свыше сотни чаяний». По окончании обряда велено испросить прощения у брахманов — совершенства за собою не числят. Плод обещан прежде всего посюсторонний: «в сём мире бывает он победителем, богатым и сыновним», а после — вседержцем земли. Для жены сказано отдельною строкою, и плод её назван своим: «какая жена подаёт сие даяние, та рождает сына-вседержца». А в самом конце круг раздвигают до предела: спасается не только дающий, но и тот, кто увидел даваемое, кто слышал возглашаемое — и даже тот, кто просто «одобрил данное», то есть порадовался чужому дару.

Дар, подобранный под сословие. Вопрос поставлен о кшатриях, «храбрых, чьи запасы добыты своею доблестью», и о тех, кто «робеет страха беззакония» или томим дурными снами: совесть и тревогу считают достаточным поводом. И родословную устава не скрывают — он передан Шукрою, наставником асуров, царю Вайрочане. Колесницу описывают как настоящую, по частям: «с добрыми колёсами и осью, с ярмом и постромками, с золотым стягом, с белыми и чёрными флажками»; ставят её «на берегу реки, или в загоне, или во дворе дома». На алтаре посредине Брахма, Вишну на севере, Рудра на юге, и каждому своё речение — пранава, Пуруша-сукта, Раудра; спора о первенстве не заводят. Жрецов берут «четверо, восьмеро… или же да будет один наставник». Обряд велено сделать шумным — раковины, литавры, мриданги, вереницы светильников, «великое празднество». Слонов берут добрых статей и отдают с погонщиками: о людях при животных не забывают. А принимающего брахмана снаряжают как воина — колчан, лук, меч и кинжал, кожаный доспех, — но между оружием кладут и зонт: снаряжают в путь, а не в бой. Его называют «сам Шива», а первым из его достоинств ставят не учёность, а верность жене: «преданного своей жене, умиротворённого… неувечного, свободного от недуга». И дважды, для слоновьей колесницы и для конной, повторено одно и то же: даритель идёт за колесницею пешком до ворот и, поклонившись вслед, входит в дом — отдают не свысока. По окончании жертвы велено почтить «убогих, слепых и прочих, тупых и исхудалых» — одеждами, коровами и пищею. В конной колеснице кони толкуются как веды, впряжённые в солнечную колесницу, а сам дар назван «на весьма непроходимом пути — сосуд сладкого пития». Плод описан прежде всего телесно: «лишённый всякой хвори», «ходящий по желанию» — за колесницу дают свободу движения, — а по возвращении «долгоживущий, любящий гостей». Кончается же глава послаблением, ради которого стоило дочитать: «одним слоном указана иными колесница со слоном… одним конём зовётся конная колесница у знатоков веды. Заклинания даяния объявлены те же, и плод [тот же]». Пара была пожеланием, а не условием, и бедного не обделяют даже в награде.