莲花往世书

Юдхиштхира просит Бхишму, лежащего на ложе из стрел, поведать величие Ганги; вокруг собрались более тридцати мудрецов, пришедших «видеть» его. Ответом дана беседа сиддхи, обошедшего всю землю, с царём Шиби, который жил сбором колосьев на сжатом поле и всё же знал всё, что воспето в четырёх Ведах. Сравнения подобраны так, чтобы отбить охоту к геройству: тысяча чандраян и десять тысяч лет вниз головою уступают одному омовению и одному месяцу у воды. Имя действует и на расстоянии — «кто скажет „Ганга, Ганга“ хотя бы и за сотни йоджан»; а перечень прощаемых доведён до вин, которые обычно не покрывает никакое искупление.

Кто такой вайшнав. Определение начато со строгой формулы — вайшнавы это брахманы, знающие Веды, «и никогда не иные», — но держится глава на том, что перечислено следом: чистота, правда, терпение, свобода от вражды, милосердие, забота о госте, о матери и отце. Середина главы отдана образу: делать не «Вишну вообще», а того, кто был в Гокуле; материал на выбор вплоть до латуни; и главное — называть образ по имени, «это Гопала», «это Рама». А кончается глава прямо противоположным началу: благословеннейшие в Кали — шудры, преданные созерцанию Вишну, и в свидетели поставлен Дхрува, у которого преданность началась в пять лет.

Годовой круг празднеств открывается не постом, а качелями: в светлую половину чайтры, в экадаши, Кришну возводят на качели вместе со Шри-Лакшми. Глагол выбран деятельный — грехи стоят, «покуда он не раскачает бога»; праздник тут не зрелище, а работа рук, и «оставив сотню дел» есть вся мера его срочности. Из пришедших выделен Прахлада, который сам поднимает Господа на качели. Дана гаятри качелей, устав арати в каждую стражу, аргхья из кокосов и бананов, раздача остатка как прасада. А последний стих снимает оговорку, поставленную двумя главами раньше: брахманы, кшатрии, вайшьи, шудры «и иные роды», что носят знаки, — все должны знаться вайшнавами.

Второй праздник чайтры: даманаку — душистую траву — срывают в саду и под музыку несут в дом. Начинается всё с поклона Камадеве, и просьба к нему сформулирована без двусмысленности: «Ради Вишну я буду действовать — сотвори милость надо мною»; у бога влечения просят не влечения, а того, чтобы он послужил. Дальше восемь имён по восьми сторонам света, среди них «Пепельнотелый»; гаятри сто восемь раз; почитание «Джанарданы вместе с Рати». Кончается всё домашним: обливают стопы образа, брызгаются водой, чтят наставника и садятся есть с роднёй. Итог подведён по роду — брахманский, кшатрийский, шудрянский, вайшийский «или какой иной», — а счёт заслуг оборван словами «счёта заслуге его я не знаю».

Праздник, придуманный для жары: Бога кладут в воду. Сосуд назван по достатку — золотой, серебряный, медный «или же глиняный», и заслуга сказана бесконечной без различия. Довод дан хозяйственный: жарче всего в джьештху, когда солнце в Близнецах и Раке, — тогда и держать Его в прохладной воде, надушенной листом туласи; а обещание построено на том же слове «тапа», которое значит и зной, и мучение. Названы пятеро, кому обряд не даёт ничего, и среди них «стоящий на одних доводах» — но не сомневающийся. Кончается глава тем, что перечёркивает всю подробность устава: «даже лишённый чтения Вед и лишённый изучения шастр, если он предан Хари, обретает вайшнавскую обитель».

Павитра — шнур, который в шравану надевают на образ. Порядок предпочтений устроен так, чтобы шнур нашёлся у любого: напрядённый брахманкой, своими руками, доброй шудрянкой, наконец купленный «как придётся»; золото, серебро, а если ничего нет — простая нить. Мера берётся по телу образа, узлов сто восемь — по дням года, и каждый узел носит своё имя. Пятнадцать титхи расписаны по божествам, и экадаши отдана «всем». Заключительная молитва снимает всю выстроенную подробность: обряд назван «лишённым мантры, лишённым обряда, лишённым преданности», и просят не награды, а восполнения. А последние стихи идут дальше: заслуга та же и у смотревшего со стороны, и у шудры, если сделано с преданностью.

Хозяйский вопрос — что цветёт в каком месяце — и такой же ответ: чампака и жасмин весной, кетаки, когда солнце в Тельце, кадамба в дожди, лотосы в ашвин, а в карттику, когда цветов уже мало, годятся и цветы сезама с поля. Ничего из перечисленного не надо доставать издалека. Посреди списка стоит смелое сравнение: Ему одинаково приятно получить Лакшми и получить цветок кадамбы — мерят не вещь, а того, кто подаёт. А кончается год там же, где начался, весной, и последнее слово отменяет всю подробность: «новыми ли или всеми вместе», и обитель обретается «по милости Шри-Вишну», а не по цветам.

Нарада приносит в Двараку цветы с небесного древа, Кришна раздаёт их шестнадцати тысячам жён и забывает Сатьябхаму. Он не отговаривается их числом, а прямо просит прощения и обещает посадить у неё во дворе само древо — ценою ссоры с царём богов. Гаруда, ударенный ваджрой, роняет одно перо «из уважения к самой ваджре» и летит дальше. Получив древо, Сатьябхама спрашивает не о нём, а о Том, кто принёс: как удержать его в рождении за рождением; Нарада называет даяние взвешенного мужа, и она взвешивает Кришну вместе с деревом и отдаёт Нараде. Затем, наедине под деревом, Кришна рассказывает её прежнее рождение — Девашарман и его ученик Чандра, убитые в лесу ракшасом и всё же взятые в Вайкунтху. И там же сказано прямо: шайвы, сауры, ганеши, вайшнавы и почитатели Шакти приходят к одному, как дожди в океан.

Продолжение рассказа Кришны Сатьябхаме о её прежнем рождении. Гунавати теряет разом отца и мужа; плач её не о смерти, а о жизни — кто накормит, кто оденет, «ни к чему не умелую», — и первое, что она делает, очнувшись, это продаёт всю утварь, чтобы справить по обоим обряд, остаётся в том же городе одна и справляется. Дальше — устав карттики, где перечислено самое малое, на что хватит у любого: встать до света, вымыться, подмести пол, начертить знак у порога, зажечь лампу, полить туласи; и хватит трёх дней. Смерть застаёт её посреди обета, по пояс в холодной воде на рассвете, и вимана приходит прямо туда. Каждое её нынешнее достояние возведено к одному давнему делу: садик туласи — к древу желаний во дворе, лампа — к тому, что Лакшми не уходит из дома.

Сатьябхама ставит вопрос резко: если время — облик Господа, то все его доли равны, откуда же преимущество одного месяца? Ответ не отменяет посылки — карттика объясняется не природою времени, а тем, что в нём однажды случилось. Асур Шанкха рассуждает верно: сила богов не в них самих, а в Ведах, — но похитить их не удаётся, Веды сами уходят в воду, и вор, обшарив океан, не находит того, что рядом. Боги будят Спящего не мольбою, а пением, игрой, цветами и лампами, и Он объявляет образцом на все времена именно это — не своё деяние, а то, что сделали пришедшие. Хранителям мира даются распоряжения как приставленным: Индре охранять, Варуне давать потомство, Кубере прибавлять достатка, — «ибо те люди носят мой облик». А в конце различие проведено без смягчения: даяния, тиртхи, подвиги и жертвы дают каждое своё небо, и только эта двоица обетов даёт присутствие.

Спасителя приносят в дом в пригоршне и жалеют, как всякую рыбу на суше, — и он растёт, пока не перестаёт помещаться в океане. Убив Шанкху, Он поручает достать Веды не богам, а мудрецам: доставать со дна придётся тем, у кого руки в подвиге. Одна строка объясняет разом устройство ведийской учёности: кто сколько сумел выловить, того он и стал хранителем — ветви сложились из того, кто что успел поднять. Боги просят не о себе, а о месте, и Праяга получает имя «Неубывающего поля» и «Царя святых мест» ещё до того, как Ганга сюда придёт. В конце дары перечислены по восходящей — жить в одном мире, быть схожим обликом, быть рядом, — и боги не уходят из места, о котором просили, а остаются в нём частями.

Устав начинается не с молитвы, а с того, куда выйти до света и как справить нужду: речь о человеке, который встаёт затемно и один в темноте, и правила эти — о сдержанности с самим собой, когда никто не видит. Счёт горстей земли расписан по числам и тут же облегчён — путнику половина, женщинам и шудрам ещё половина. К ветке для зубов обращаются как к божеству: «о владыка лесов, дай нам век, силу, потомство и память». В храме велено почтить не только образ, но и певцов — теми же цветами и тем же благовонием, ибо «они и есть образы Вишну»; а затем сказано ещё резче: «не обитаю я ни в Вайкунтхе, ни в сердце йогинов; где поют мои преданные, там я пребываю». К концу это доведено до дела: прощения просят дважды — у бога и у певцов.

Как именно совершается утреннее омовение. Обещание сказано во множественном лице — «совершу омовение вместе с тобою», не «в честь тебя»; лестница водоёмов идёт от людского пруда до слияния рек, но начинается всё же с пруда. Мытьё разделено надвое: сперва смыть грязь, потом мантры, — обряд не подменяет умывания. Просьба об очищении обращена ко всему разом: к рекам, тучам, горам, травам, верным жёнам и мудрецам; стоящий по пуп в воде говорит со всем, что вокруг. Заслугу за предков считают зёрнами сезама: сколько зёрен, столько лет им на небе. А в конце — оговорка про грешника: «если всегда наделён грехами и не накопил нисколько благого», и всё же освобождение, если почтена туласи, — тот же плод, что у омывшегося в Праяге и умершего в Каши.

Список запретов открывается не запретом, а перечнем того, что делать: накормить, подать корм корове, посидеть с людьми, зажечь чужую погасшую лампу — именно чужую. Среди запрещённого стоит пища, «испорченная умыслом» и «испорченная словом», а также сваренная только для себя: скоромно тут не вещество, а замысел — варить, ни с кем не думая делиться. Воздержание расписано по одному овощу на день, чтобы ни один день не оказался пустым; и то, от чего отказался ради Вишну, велено сперва отдать брахману, а потом есть самому. Есть в главе и место, говорящее голосом своего времени, — запрет разговаривать с целым списком людей; он переведён как есть, хотя восемью стихами выше тот же устав запрещает хулить кого бы то ни было. Кончается всё обещанием тому, кто остался дома: все святые поля земли поселяются в его доме, а Индра с прочими приставлены к нему «как слуги к царю».

Праздничный навес ставят не над образом, а над кустом туласи во дворе, и у его дверей сажают глиняных привратников: всё великолепие собирается вокруг растения у порога. Ночное бдение описано без всякой строгости — пение, пляска, «потехи», музыка ртом, вольные речи; ни слова о сосредоточении, мерилом взято, «радует ли он вайшнавов». Число приглашённых брахманов названо и тут же отпущено: тридцать, «или по одному, или по своей силе». Просьбы в конце сказаны по порядку жизни — чтобы грех сгинул, чтобы дети были крепки, чтобы задуманное сбывалось, — а место у Бога поставлено последним. Кончается всё за столом, и самый сильный образ главы — грехи, живущие в теле, растеряны и совещаются, куда им теперь деваться.

На вопрос о том, откуда взялась туласи, Нарада начинает издалека: с того, что кто-то не ответил на вопрос. Индра пришёл к дому Шивы, наткнулся на неведомого стража, спросил свысока — «кто ты, эй» — и, не получив ответа, ударил ваджрою; горло стража стало синим, а ваджра рассыпалась пеплом. Спасает Индру не своя сила, а наставник, догадавшийся первым сложить ладони, — за это Брихаспати и получает имя Дживы. Огонь из лобного ока, которому нет пути назад, выброшен в море и становится плачущим младенцем: ярость, отброшенная подальше, не исчезла. Имя будущему губителю богов даёт бытовая нелепость — младенец вцепился Брахме в бороду, у того выступили слёзы, отсюда «Джаландхара», Держащий воду. И одной строкой в рассказ входит Вринда, о которой пока сказано только чья она дочь.

Требование Джаландхары сформулировано так, что возразить по существу нечего: океан взбили чужой горой, добро вынесли, а хозяину не оставили ничего, — пахтание рассказано со стороны потерпевшего. Ответ Индры не оправдание, а встречное обвинение: океан прятал у себя врагов. Обе стороны говорят правду и обе не слышат друг друга. Воюют же не столько войска, сколько два наставника: Шукра поднимает убитых заговорённой водой, Брихаспати — травами с горы Дрона, и убийство становится бессмысленным. Выигрывает не удар, а расчёт: гору с травами просто уносят и топят. Бегство объявляет сам наставник богов, и довод его честен до неудобства — «он произошёл от части Рудры, вспомните деяние Шакры»: беда эта нами же и сделана.

В гимне богов Он назван и «губителем асуров», и «любезным данавам» — рядом, без объяснения; и на бой Он встаёт не в гневе, а «опечаленный сердцем от жалости». Первое, что Он делает, — идёт к Лакшми и обещает не убивать её брата; причин названо три, и любовь к жене стоит рядом с происхождением Джаландхары от части Рудры и со словом Брахмы. Оттого битва и выходит невиданной: сражаются в полную силу, зная, что убить нельзя, — и названа она «прекраснейшей», а кончается не победою, а предложением дара. Враг, которому обещано «даже недаваемое», просит не власти и не бессмертия, а того, чтобы Гость поселился у него в доме вместе с сестрою. Дальше побеждённых богов он делает горожанами своего города и правит так, что «никто не виден ни больным, ни скорбящим, ни исхудалым, ни убогим».

Нарада не лжёт ни в одном слове: он и вправду был на Кайласе, и вправду видел лес чинтамани, и вправду Парвати прекраснее апсар. Всё сказанное — правда, и вся она подобрана так, чтобы у слушателя заныло; оружием служит не обман, а точно выбранное сравнение, поставленное перед человеком, у которого всё есть. Оговорка «обольщённый некоей майей Вишну» ставит всё на место: наваждение началось не в царе. Послом отправлен Раху — сам наполовину съеденный, светлый и тёмный в одном лице. Его насмешка бьёт по очевидному: кладбище, черепа, нагота, подаяние; ответ приходит не словом, а из межбровья. Шива щадит оскорбителя по юридическому основанию — посол подвластен пославшему; а голодному велит съесть себя самого, и тот съедает, оставив одну голову, и ставится у дверей навсегда: без поклона ему всё дальнейшее поклонение напрасно.

Венец падает у Джаландхары с головы ещё до начала похода — единственное предзнаменование, какое даётся. Между Шивою и Вишну идёт разговор почти житейский: один упрекает — «ты, значит, испугался и съехал из дома», другой отвечает, что тот от твоей же части и разбираться с ним тебе. Оружие делается вскладчину: каждый бог отдаёт долю своего жара, и Сударшана оттого не принадлежит одному. Поле после боя описано без всякой красоты — месиво, по которому нельзя пройти; а решает дело не сила, а устранение одного человека: Критья не убивает Шукру, а прячет в себе и уносит, лишая противника возможности возвращать своих. Перевес после этого дважды переходит из рук в руки, и израненные ганы сравниваются с киншукой в цвету: красное на красном, и «ничего не было различимо».