भविष्यपुराण

Продолжение довода, и здесь он достигает предела. Разобрано и отвергнуто одно основание за другим: изучение Веды — потому что Веду изучают и чандалы, и рыбаки, и переселенцы, сходящие в чужой стране за брахманов, «от неузнанности их шудрянства»; внешние знаки — потому что хохол, шнур и пояс есть и у шудр; сила мантры — потому что берётся она от подвига и правды, доступных всякому. Изучение Веды прямо названо ремеслом, а приметою брахмана — поведение: «изучив четыре Веды, если он не стоит в поведении, им не делается дела — как скопцом с жемчужиной среди жён». Дальше идёт перечень из сорока с лишним вещей — от владычества и разумения до походки, костных полостей и волос, — ни в одной из которых различия не находится «даже всеми богами вместе». И вершина: брахманы не белы, как лучи месяца, а шудры не цвета угля; кожа, мясо, жир, кость и соки у всех одни; у одного отца четверо сыновей, а внуки его все одной породы; и плоды удумбары, растущие вверху, посередине и внизу, на вид и на вкус одинаковы.

Третья часть довода, и разбирается последнее основание — обряды освящения. Перечислены все одиннадцать, от зачатия до брака, и тут же обесценены: явного отличия ни в сроке жизни, ни в силе, ни в красоте нет; двое сыновей одного отца, освящённый и неосвящённый, ничем в судьбе не различаются; а освящённые, как видно всякому, грешат не меньше прочих. Отсюда прямая строка: «и освящённый человек дурного поведения идёт в ад, а неосвящённый доброго обычая всегда бывает лучшим из брахманов». Дальше идут примеры: Вьяса рождён от рыбачки, Парашара от псоядицы, Шука от попугаихи, Канада от совы, Ришьяшринга от лани, Васиштха от блудницы, Мандапала от лодочницы, Мандавья из чрева лягушки. О пятерых из них пять раз подряд повторено одно и то же: «подвигом стал брахманом; подвиг и был ему освящением». Понятие не отброшено, а переопределено — и весь трёхглавный разбор закрывается тем же словом, каким начинался: брахманство условно.

Четвёртая и последняя часть разбора. Здесь появляется довод, какого не было в трёх предыдущих главах, и он биологический: корова не понесёт от коня, верблюдица от слона, а женщина от зверя — «даже и ища наслаждения»; тогда как брахман и шудрянка дают потомство. Значит, порода тут одна, и никакого разделения при соитии, которым держалось бы различие, не существует. Остальное — длинный и злой перечень того, чем заняты те, кто зовётся высшим разрядом: живущие при царях, торгующие Ведою, берущие подарки, каких брать нельзя, презирающие нищего подвижника. «Как же они наставники на земле?» И последнее слово четырёх глав сказано вдвойне: различение людей создано силою уговора, а выдумка о породе — сама лишь ложная выдумка.

Разрушив касту по рождению, книга строит её заново — и строит по нраву. Брахман определён списком из тридцати свойств, среди которых «ищущий блага всем живущим» и «ненаушничество»; имена сословий истолкованы как названия служб; а само устройство описано не как установление свыше, а как узаконенное сложившееся: сильные стали охранять, слабейшие — служить. Четыре стиха взяты из Гиты почти слово в слово, и ключевое их слово прочитано как «нрав», а не «происхождение». Внешние знаки заменены тем, что они должны были означать: «у кого хохол состоит из знания, а очистительная нить — из подвига». И два стиха, ради которых написаны пять глав: «в какой бы то ни было варне — высшей, низшей или средней — отвратившийся от греховных дел, тот и признаётся брахманом» и «шудра, наделённый добрым нравом, бывает выше брахмана, а брахман, утративший добрый обычай, бывает ниже шудры».

Шесть стихов, закрывающих разбор, что шёл пять глав. Вывод оказывается примирительным: человек достигает совершенства «от соединения рождения и дела» — как всякое дело удаётся от соединения судьбы и усилия. После четырёх глав, где рождение было отвергнуто начисто и названо ложной выдумкой, ему всё же оставлена доля, и спор решён по образцу давнего спора о судьбе и усилии. Уцелело, впрочем, главное: обещание обращено к «людям» вообще, без всякого деления на разряды. А последняя строка возвращает к тому, с чего всё началось, — к пятерым родителям Сканды: «не должно изумляться, ибо всегда труднопознаваем ход богов».

Двенадцать стихов, закрывающих обряд шестого дня. Здесь прямо сказано, куда ушёл этот бог: он «прибегший к южному пути» — к дакшинапатхе, южной дороге и всему Декану, — и почитать его велено, трижды обратившись на юг. Это задним числом объясняет и предписание тридцать девятой главы стоять лицом на юг. Появляются храм с знаменем, то есть учреждение, и уборка в нём зачтена наравне с постройкой. А главное — Карттикея объявлен богом царей, и с редкой для этой книги исключительностью: «кроме Карттикеи, иного достойного почитания у царей не называют». Обряд перед выступлением в поход, награда — начальство над войском «обильным слонами, конями и колесницами», а из воздержаний назначены два самых бытовых: не есть масла и не есть днём.

Начинается солнечный цикл — то, ради чего эта книга и составлена. Жена Солнца не выносит его сияния: «ни одного члена его я не вижу, ослеплённая сиянием, а мой облик ныне пришёл к черноте, сожжённый его сиянием», — и, оставив вместо себя собственную тень с наказом молчать, уходит кобылицею к северным Куру. Всевидящий подмены не замечает. Мачеха глядит на пасынков «без большой приязни», сын поднимает на неё ногу и получает проклятие, из которого и выходит служба владыки смерти; две дочери, поссорившись, утекают реками. Затем Солнце отдают резчику: его обтачивают от лица до стоп, он раз за разом лишается чувств, а пальцев ног мастер так и не доделал, испугавшись проклятия. Боль унимают цветами олеандра, красным сандалом — и чтением итихас и пуран, которое поставлено в один ряд с лекарством. Отсюда и все приношения этого дня.

Беседа Кришны с сыном Самбой, и начата она не благочестивым любопытством, а отчаянием: сын увидел недуг, и «надежда на жизнь не нравится мне ни на мгновение», а дыхания при этом не уходят. Ответ выстроен как школьный спор о мерилах познания. Признано прямо, что есть люди, для которых богов нет; перебраны предание, вывод и восприятие; сын возражает отцу по существу — если божество можно увидеть, зачем предание? Ответ честен: увидеть можно не всех, большинство остаётся предметом предания. И тогда назван единственный, кого можно указать пальцем: «воспринимаемое божество — Солнце, око мира, творящий день». Довод подпёрт наблюдением — когда оно взошло, восходит всё, — и замечанием, что «зашло» говорится о том, чего мы просто не видим. Обещано же в конце не отсутствие бед, а отсутствие страха.

Подробный чин солнечной службы. Начинается он с того, что молящийся мысленно разбирает собственное тело: высушивает ветром, сжигает огнём, сковывает и заливает водою — и лишь потом складывает заново «состоящим из пяти стихий» и приступает. Себя при этом мыслят не перед светилом, а внутри его круга, «сияющим тысячею лучей». Всё в обряде красное, а направление меняется по часу: утром на восток, вечером на запад. Затем чертёж — Солнце в середине лотоса, планеты от Сомы до Раху вокруг, хранители сторон в наружных оградах, — и пять жестов, из которых главный назван «жестом пространства». А в конце перечень того, чего люди просили на самом деле: здоровья, денег, царства, сына, долгой жизни, хорошей жены, доброй доли, хорошего мужа — и, последним, учёности для неучёного.

Годовой обет: двенадцать месяцев расписаны на двенадцать имён Солнца, и в перечень попали и Яма, проклятый мачехой сын, и Вишну. По исполнении года делают золотую колесницу о семи конях, ставят двенадцать брахманов вокруг как владык месяцев, а посреди — живого наставника, «ибо в наставников в облике брахманов вошёл сам Бхаскара», и отдают ему колесницу, зонт, деревню, коров и землю. Тут же честная лестница по достатку: у кого нет золота — колесница медная, у кого нет и меди — из теста, а у кого нет ничего, «кто хотя бы мысленно, не ленясь, почитает Солнце», — и тому обещано избавление от недугов. Раздают же не только достойным брахманам, но «неимущим в особенности, и убогим, слепым и жалким». А в конце Кришна говорит, что и тысячи сыновей, и победу над асурами, и самый свой диск получил милостью Солнца.

Ратха-саптами, «колесничный седьмой день», живой до наших дней. Начинается глава с честного признания: мнения о том, когда поститься, расходятся — «иные желают в седьмой, а иные говорят — в шестой, а разговение в седьмой», — и составитель не решает за них. Год поделён на три четырёхмесячья, и каждому отведены свои цветы, курение и еда, причём выбраны они по погоде и по урожаю: в жару белый сандал, белые цветы и молочная каша, к концу года — патока и тростниковый сок. А колесница и колесничное шествие оговорены дважды подряд условием «если есть достаток». Плодов названо четыре: богатство, сыновья, слава и учёность.

Рудра спрашивает Брахму не о величии Солнца, а о том, как оно устроено, — и получает разбор колесницы как устройства года. Три ступицы — три времени, спицы — пять времён года, ободья — шесть, площадка — два солнечных пути, мухурты — стрелы, ночь — облучок, дхарма — знамя наверху, польза и желанное — два конца оси, а семь коней суть семь стихотворных размеров: светило движется тем, чем его воспевают. Дальше идёт настоящая догадка: ось закреплена на Полярной звезде, колесо вращается с осью, а ось — на ней; вожжи то укорачиваются, то отпускаются, и оттого круги делаются то теснее, то шире — так объяснена перемена длины дня; и всего кругов сто восемьдесят в каждую сторону, то есть год. Свита расписана на шесть двухмесячий по семь разрядов, и в неё без разбора входят и мудрецы, и змеи, и людоеды. А кончается всё самым простым: круг в двенадцать пальцев на земле и поклоны, число которых человек назначает себе сам — «по собственному греху, поглядев на силу».

Свита Солнца описана как штат назначений — всякий бог поставил в неё своего человека, — и в общем деле нашлось место и мудрецам, и плясуньям, и людоедам, а охраняют они существа, сказано, «из сострадания». Но главное в главе — астрономия. Прибывание и убывание луны объяснено тем, что Солнце её наливает, а боги и отцы выпивают, оставляя две доли из шестнадцати. А дальше место, которое стоит всего цикла: в четырёх городах на четырёх сторонах Меру в один и тот же миг полдень, восход, полночь и закат, и восход определён строго — «где Солнце видится восходящим, то и есть их восход». Затем сосчитана скорость: тридцатая доля земли за мухурту, две тысячи двести две йоджаны за мгновение ока. И ход светила сравнён с кругом от раскрученной головни — то есть с кругом, которого на самом деле нет.

Шестнадцать стихов, и в них лучший довод всего солнечного цикла. Сперва цепочка: возлияние доходит до Солнца, от Солнца дождь, от дождя пища, от пищи существа. Затем перечислены все меры времени — от мгновения до юги — и сказано точно: без Солнца нет не времени, а счёта времени; а без времени «нет ни устава, ни огня, ни дела возлияния», то есть само богослужение оказывается зависящим от календаря. И вторая половина довода, уже хозяйственная: без разделения времён года «откуда цветок, корень и плод, откуда вызревание злаков?» Дальше идёт наблюдение, которое всякий может проверить: шесть цветов Солнца по шести временам года — весною бурое, летом золотистое, в дожди белое, осенью бледное, в хеманту медное, в шишире красное. А кончается глава привычным скачком: тот же цвет, увиденный не в свой срок, объявлен предвестием беды.

Рудра задаёт вопрос, на который в подобных книгах обычно не отвечают: как можно двигать изваяние, единожды установленное по чину? И получает довод, стоящий всей главы: прочих богов — Брахму, Вишну, Шиву — возить нельзя, а это можно, «ибо само Солнце ведь движется», и движется невидимо, так что шествие и есть способ показать глазу то, чего глаз не улавливает. Праздник же учреждён, сказано прямо, «ради покоя людей» и «ради утишения голода», и там, где его справляют, «не бывает бедствий от царей и от воров». Оттого и главное правило в нём — накормить всех: убогих, слепых и жалких названо поимённо трижды, и «да не отвратит никого — ни высшего, ни низшего, ни среднего», ибо отвернувший голодного «низвергнет и отцов своих, стоящих на небе». Тут же, впрочем, и запрет шудре тянуть верёвку — поставленный в одну строку с запретом торговцам хмельным; но у северных ворот именно шудры почитают бога «по чину».

Глава начинается с прозаической заботы: как бы не сломалась многотонная повозка в толпе. Отсюда длинный список примет — при поломке дышла страх брахманам, оси гибель кшатриям, коромысла вайшьям, ложа шудрам, знамени падение царя, — и толк их прозрачен: чем страшнее беда, тем прочнее будут строить. Затем древняя молитва о благе — «благо брахманам, царю, коровам и подданным, благо двуногому и покой четвероногому», — и подробнейший девятипланетный обряд, где каждой планете назначены своё дерево, свой дар, своя еда и свой ригведийский стих, а всё вместе подобрано по цвету. Но лучший стих главы этот весь наряд обесценивает: «у невредящего, укрощённого и того, чьё богатство нажито по правде, и стоящего постоянно в воздержании, — планеты всегда благосклонны». А среди тех, кому обряд назначен, названы бездетная женщина, женщина, у которой умирают младенцы, свергнутый царь и долго болеющий — список отчаявшихся.

Роспись того, кому что подносить при шествии, — и составлена она не по чину, а по наблюдению: Гаруде рыба, коровам ячмень, змеям молоко, а в другом месте и «отменный яд», Ганеше модаки — обычай, не переменившийся за полторы тысячи лет, — а самому Солнцу простая вода. Вивасвату же, ракшасам и Матерям подносят мясо и хмельное: слой этот старше записанных рядом запретов, и книга его сохранила, не сгладив. Три стиха отданы хвале кунжуту — дешёвому зерну, названному «бессмертным напитком богов». А кончается глава тем, что изваяние снимают с колесницы и обносят светильником, водою, ячменём, солью и мякиною «ради утишения дурного взгляда»: домашний оберег от сглаза записан здесь наравне с храмовым обрядом.

Награды расписаны по вкладам, и лучшая мысль главы в том, что вклад может быть любым: кто подметает дорогу колесницы и кто рисует узор на её пути, идут «в общий мир с Ветром, силою равные ветру» — награда подобрана по сходству с самим делом. Здесь же за двумя супругами Солнца опознана древнейшая чета: «Раджни надлежит знать как небо, а Никшубха помнится землёю», — и колесница между ними изображает устройство мира. Пропущенный праздник велено переносить на двенадцатый год, а не наверстывать наспех. И дано прямое объяснение изваяния: бог, «из желания оказать милость мирам, став пребывающим в изваянии, принимает почитание по милости» — присутствие названо снисхождением, а не свойством камня. Но тут же книга запрещает шудре взойти на колесницу — и через тринадцать стихов открывает посвящение «всем четырём сословиям».

Золотая колесница на медном блюде, а посреди неё — самый небосвод, с рубином в середине, жемчугом на востоке, сапфиром на юге, изумрудом на западе и кораллом на севере: пышный обряд, который весь помещается на столе. И тут же обычная для этой книги лестница вниз: нет золота — серебро, нет серебра — медь, нет и меди — колесница из теста. Дважды повторено требование, стоящее внимания: запрещено не малое даяние, а «витта-шатхья», лукавство с имуществом, — то есть притвориться бедным, имея достаток. Наставником же зовут не по рождению, а по выученному, и признают его годным сразу для трёх толков — сауров, почитателей Вишну и шайвов. А награда расписана по сословиям с повышением ровно на одну ступень, и никому не позволено перескочить. Вторая половина главы обращена к женщинам: девице обещан муж, наделённый учёностью и скромностью, бездетной — сын, а вдове — свой обет и своё обещание.

Колесничные главы кончились, и речь возвращается к рамке: Шатаника просит рассказать о служении Солнцу — но просит уже не сына и не богатства, а переправы через «океан бывания». Хвала начата с признания, что хвалить нечем: «кто способен восхвалить того нерождённого?» — а величие светила выведено из того, что видно каждое утро: «от восхода пробуждается мир». Дальше идёт литания «то одно»: одно знание, одна тайна, одна мантра, один язык, одно сознание, одно тело, что «светится мурашками при возглашении имени», — и тут же резкий поворот: язык, не славящий Солнце, назван не языком, а наростом. Тело же названо древним образом — градом с девятью вратами, и врата эти «мудрые знают тщетными», если через них не входит нужное. А итог всех шестидесяти глав — после золота, поленьев и самоцветов — оказывается самым дешёвым из возможных: «один поклон Солнцу — переправа через океан бывания».