वराह पुराण

Обет, которым исполняются желания, «даже умом только помысленные», начинается в светлую половину пауши и держится год на шестые дни — те самые, что в двадцать пятой главе были отданы Сканде. Разговляются плодом, затем едят чистый варёный рис вместе с брахманами или одни плоды. Почитают, однако, не Сканду, а Кешаву «в образе Гухи» и именами Сканды — шестиликий, Картика, Гуха, вождь рати, сын Криттик, Кумара, — и оговорено, что это «собственные имена» Вишну. В конце года кормят брахманов и подносят золотого шестиликого. Обещаны сын бездетному, богатство неимущему, царство свергнутому. Совершил этот обет Нала, живший во владении Ритупарны, потеряв царство, — и с ним «многие лучшие из царей, лишившиеся царства».

Обет здравия держат год на седьмые дни, начиная с седьмого дня магхи: в шестой едят, в седьмой постятся и чтят Бхаскару — «имеющего образ Вишну, вечного» — семью именами, в восьмой разговляются. Плод обещан двойной: здравие, богатство и зерно здесь, а по ту сторону место, «придя куда, не возвращаются». Совершил этот обет вседержавный царь Анаранья, и на вопрос Бхадрашвы, откуда болезнь у владыки всей земли, Агастья рассказывает: царь увидел на озере Манаса белый лотос, а в нём мужа величиною с большой палец, и захотел носить его на голове «перед всем миром», чтобы стать достохвальным. Возничий, посланный за лотосом, от звука «хум» упал мёртвым, а царь тем же звуком стал прокажённым. Пришедший Васиштха назвал дело сперва хорошим, потом нехорошим и объяснил: лотос — Брахмоудбхава, образ прежнего состояния Брахмана, и в чреве его пребывает сам Адитья; увидевший его и вошедший в воду освобождается от круговорота, так что возничий погиб лишь на вид. «Хорошо» — за то, что увидел; «нехорошо» — за то, что, увидев, впал в ослепление и заговорил об украшении. Годом почитания Солнца царь исцелился мгновенно.

Обет обретения сына назначен на восьмой день тёмной половины бхадрапады — ту самую ночь, в какую родился Кришна. Намерение полагают в шестой день, в седьмой почитают Хари «на лоне Деваки», окружённого матерями, а на рассвете восьмого — Говинду; возливают ячмень с чёрным сезамом, топлёным маслом и простоквашей, кормят брахманов, сами разговляются плодом бильвы. Держат обет каждый месяц в тёмную восьмерицу, и бездетный обретает сына «без сомнения». Так было с царём Шурасеной: бездетный, он совершал подвижничество на Химавате, Бог сам поведал ему обет, и родился Васудева — отец Кришны. Обретя сына, Шурасена достиг высшего угасания. В конце года дваждырождённому дают «чёрную пару» — кришна-югму.

Обет доблести обещает, что «и у робкого в тот же миг явится великая доблесть». Намерение полагают в седьмой день, восьмой проводят без варёного риса, а постятся в девятый день светлой половины ашваюджи — тот, что искони принадлежит Богине. Разговляются мучным, кормят брахманов и почитают Дургу, Махамайю, великосиянную, — здесь книга не переводит имя Богини ни на какое другое. Держат обет год, а в конце вместо приношения жрецу или золотого изваяния кормят девочек, украшают их золотом и одеждами и просят у них прощения со словами: «Да будет Богиня довольна мною». Обещаны царство свергнутому, знание невежде и доблесть устрашённому.

Обет вседержавия держат в десятый день светлой половины картики: вкушают ночью, подносят чистое приношение сторонам света и просят у них — «все вы, госпожи, да даруете мне успех в рождении и рождении», — а разговляются рисом с простоквашей. Кто хочет владеть всеми сторонами, сперва каждой из них отдаёт. С шестого стиха глава перестаёт разбирать обеты по одному и перечисляет их подряд: одиннадцатый день, желанный Дханаде, дарует имущество; пост в одиннадцатый с разговением в двенадцатый — «обет вишнуистский, великий», причём равно в светлую и в тёмную половину; тринадцатый — обет дхармы; четырнадцатый тёмной половины — Рудрин; пятнадцатый светлой — обет луны; новолуние — обет предков. Совершающему их пятнадцать лет засчитаны тысячи ашвамедх и сотни раджасуй, но сказано и другое: один лишь совершённый обет губит грехи постоянно.

Спрошенный о чуде, Агастья отвечает, что чудо — Сам Джанардана, и рассказывает о Нараде на Шветадвипе. Там Нарада увидел множество мужей острого сияния, каждый с раковиной, диском и лотосом, и не смог различить: «кто здесь Вишну?» Тогда дума его обратилась к Кришне, и он спросил не «который», а «как умилостивить». Созерцая дивную тысячу лет с лишком, он был удостоен явления и на предложенный дар попросил не вещи и не силы, а средства: «то, чем достигается обретение тебя». Ответ дан двумя ступенями: жертва с гимном о Пуруше и первою самхитой, а «при недоступности ведических писаний» — путь Панчаратры. Само писание предписано трём первым сословиям, но следующий стих говорит о сердце и другом условии: кто при истощении деяния станет предан, у того Панчаратра пребудет в сердце всегда. Принимают её редко — «если из тысяч кто-нибудь». Прочие отвращаются страстью и тьмою; три юги достигают Того, кто пребывает в саттве, а в Кали преобладает иное. Итог назван четырьмя путями: Ведою, Панчаратрой, преданностью и жертвой — и не иначе.

Бхадрашва спрашивает загадками, и все они о числах: две жены, белая и чёрная, возникшие от Кешавы; та благая, что и бела и черна; муж, который, будучи одним, стал семеричным; двенадцатеричный, двутелый и шестиглавый; чета, вкушающая на восходе солнца, — и, последним, отчего простёрт этот мир. Агастья разгадывает всё запросто: сёстры — истина и неистина, двуцветная — ночь, семеричный один — океан («он один, утверждённый семерично»), двенадцатеричный — год, у которого два тела суть два пути солнца, шесть лиц — времена года; чета — день и ночь, а за ними солнце и луна. Но мир восстал не от них: он восстал от Бога, и Бог назван по имени — Вишну, высший. Заканчивается глава условием: «лишённый ведического действия не зрит высшего Владыку».

Бхадрашва спрашивает разом о трёх вещах: каков Вишну в четырёх югах, каков в них обычай сословий и чем очищается брахман. Агастья мерит юги тем, кто вкушает землю: в Крита — боги через ведическое деяние, в Трету к ним прибавляются жертвующие асуры, Двапара длится, «доколе будет царь, сын дхармы». Затем возобладает тьма в образе Кали, и весь её перечень держится на одном: всякий занимает чужое место — цари губят брахманов, торгующие берут положение вайшьев, брахманы становятся всеядны и объявляют, что «хмельное должно пить». На второй вопрос дано определение недозволенного: сословное правило Ману («для низшего высшая жена недозволенна») и рядом, в одном списке, запреты родства — мать, сестра матери, свекровь, жена брата, невестка, дочь, жена друга. Об очищении же сказано скупо и легко: сто пранаям, а за тяжелейшее — триста с десятикратной пранавой и гаятри, чем снимается и убийство брахмана. А знающий высший образ и изучающий Веду «не пятнается даже сотнями совершённых грехов»; памятующий Вишну, читающий Веду, дающий и жертвующий Хари «пребывает чистым и даже противное переправил бы».

Царь спрашивает не «что ты видел», а «что произошло в твоём теле», и Агастья рассказывает. Странствуя, он пришёл в Илаврита, на склон Меру, и увидел у озера хижину, а в ней подвижника — кости, кожа и лохмотья. Хозяин заговорил первым: «останься, останься, сотворю тебе гостеприимство». За порогом он оказался пылающим сиянием; от звука «хум» из проломленной Паталы вышли пять дев и приняли гостя по уставу — сиденье, вода, омовение стоп, опахала; второй звук принёс золотую бадью шириною в йоджану. Войдя в неё омыться, Агастья погрузился и вынырнул в мире небывалом: город с чертогами и улицами, грозный «засовами странствия по сансаре» и лежащий в глуби Паталы, белые мужи с петлями в руках, озёра, поющие гудением пчёл, дома, подобные вершинам Кайласы, и дваждырождённые, читающие древнее правило о смысле жертвы. Обойдя всё, он вернулся к той же хижине, и подвижник спросил с улыбкой: «разве не знаешь ты меня?» — и открылся: «Я — Нараяна, вечный Бог, имеющий образ воды; тот я, называемый Варуною, — сам Нараяна, высший. Тобою семь рождений я был умилостивляем встарь». Агастья очнулся на вершине Меру и поныне пребывает в думе: «когда же обрету тот мир?»

Агастья сто лет приносил жертвы Джанардане, «облику жертвы», и на его жертву сошлись все боги, Рудра и Санаткумара, который первым делом поклонился Рудре. Видя собрание, Агастья спросил самого Рудру: кто здесь достоин жертвы и кем довольным будут довольны все? Ответ Рудры и составляет главу. Нараяна, «образ саттвы», — тот, от кого всё возникло и в ком всё растворяется; он сотворил себя трояко: из страсти с преобладанием саттвы — Брахму в пупочном лотосе, из страсти с тьмою — самого говорящего. «Что соединено со страстью и тьмою — тот я; нет в этом сомнения». Саттвою существо освобождается; деяние вне Веды, но со ссылкою на писание, названо Рудриным и низшим, а совсем тёмное ведёт к дурной участи. По югам Нараяна почитается тонким образом, жертвой, Панчаратрой, а в Кали — «путём, мною устроенным». Творящий различие между тремя назван грешником. Затем рассказано, отчего так вышло: когда обитель освобождения наполнилась, боги спросили, кто же будет обитать в адах, и Господь решил сотворить ослепление, поручив Рудре составить «писания ослепления» — «показав малый труд, яви долгий плод». Рудра называет их своими и указывает имена — ная и сиддханта; но петля есть «состояние скота», и когда она пала, рождается пашупата, именуемое ведическим. Итог: различие трёх верно «по гунам», а «по главному же я один и тот же».

Сказанное Рудрою подтверждается видением: в его теле собрание видит сидящего на лотосе, а в сердце — Нараяну, «тончайшего, как пылинка». На вопрос, почему в одном облике усматриваются три, Рудра отвечает, что возлитое одному принимают трое и «не между нами существует различное состояние». Тогда риши спрашивают прямо: зачем ты сам сотворил писания ослепления? В ответ рассказана история Гаутамы. Получив от Брахмы поле, поспевающее тотчас, он двенадцать лет засухи кормил лесных мудрецов; а когда дождь вернулся, те, посмеявшись — «разве продано наше тело за его пищу?», — пустили на его поле корову, состоящую из майи, и ушли, объявив его убийцей коровы, за которую нет искупления. Сто лет подвижничества Гаутама выпросил у Шивы клок косм с Гангою, оживил корову — и на земле осталась река Годавари. Узнав об обмане посреди похвал, он проклял обманщиков: быть им носящими космы, пепел и ложный обет, вне троицы Вед. Семь риши не отменили проклятия, но выпросили срок и надежду — «пусть и они в Кали будут причастны преданности», — а затем попросили у Рудры писание для своего потомства. Он дал самхиту Нихшваса, сопряжённую с ведическим обрядом; но «жаждущие корысти» сочинили себе свои писания. О них сказано: «не я в них пребываю», а мерою всему оставлен путь Веды.

Агастья спрашивает Рудру не о том, кто выше, а о том, в какое время кто главный, и сам подбирает сравнение: светильник и огонь. Рудра отвечает мимо вопроса о времени: «Вишну именно есть высший Брахман», а троеразличным он лишь читается на путях ведического сиддханты, и не знают этого ослеплённые. Имя объяснено через корень «виш» — вхождение: Вишну есть Высший Атман во всех богах. Славословие расписано по югам без всякого старшинства: Он, приняв человеческое состояние, славит Рудру из юги в югу; Рудра славит Его на Шветадвипе в Крита-югу; во время творения славит четырёхликого и сам становится временем и Брахмою, — и всё это «ради движения мирского пути». Жаждущие освобождения почитают умом Тысячеглавого, приносящие жертву Брахману радуют Брахму; имена Нараяна, Шива, Вишну, Шанкара, Пурушоттама названы именами одного высшего Брахмана. Своё место Рудра указывает в самом «ом» и в возлиянии. Итог: троица богов и троица Веды, Брахмана и деяния — «одно именно», а кто мыслит иначе «по пристрастию», идёт в Раураву.

Рудра рассказывает о себе то, о чём обычно молчат: получив от Брахмы приказ творить потомство и «не способный по незнанию», он ушёл под воду и стал там созерцать Мужа мерою с большой палец. Из воды поднялись одиннадцать пылающих мужей и молча ушли; следом явился великий Муж, подобный туче, с очами, как белый лотос, и объяснил, что ушедшие — Адитьи, идущие охранять творение Брахмы. На вопрос, откуда он знает имя «Бхава», Муж ответил: «Я — Нараяна, Бог, возлежащий на водах, вечный». Дав Рудре дивное око, он показал себя: в пупе лотос, в лотосе Брахма, а сам Рудра — у него на лоне. Отсюда рождается длиннейший в этой книге гимн: имена Ананты, просьба о защите, ряд отрицаний, упирающийся в вопрос «как же ты познаваем?», и ответ — высшее тело обретается жертвующими, а нисшедшее тело должны почитать даже Брахма и прочие. Условием знания названо подвижничество, а усердие «глупцов, лишённых Веды», признано бесплодным. Довольный Вишну говорит: «Различия между нами двоими нет: мы оба — одно», — даёт Рудре знание и обещает в нисхождениях, приняв человеческий облик, почитать именно его; а на просьбу «неси меня» тут же становится тучею и поднимает его из воды. Заканчивает Рудра сам: «Выше Нараяны Бога не было и не будет; это тайна Вед и Пуран».

Риши просят Рудру о другом: не о богах, а о земле — мере и расположении суши, протяжении гор, океанов, рек и всего мирового яйца. Он отсылает за подробностями к «Ваяви» и излагает вкратце, причём глава переходит со стихов на сплошную прозу. Нараяна, «состоящий из всего мира, из богов, из жертвы, из вод», сотворил воду и уснул на ней йогическим сном; из пупа его вышел лотос, в лотосе стал Брахма, который произвёл сперва Санаку, Санандану и Санаткумару, а затем Ману Сваямбхуву и Маричи с прочими до Дакши. Дальше идёт родовой перечень: два сына Ману, десять сыновей Приявраты, семеро посаженных на семь островов, их сыновья и названные по ним страны — Дхатакикханда, Джимута, Хемавант, Илаврита, Кетумала и прочие. Земля здесь не место, а наследство: страна зовётся именем того, кому её отдали. Затем — потомство Набхи: Ришабха, Бхарата, отдавший царство Сумати и ушедший в лес, и длинная цепь наследников до Шатаджита, у которого родилось сто сыновей, «которыми умножены эти потомки». Итог сведён к мере времени: манвантара — семьдесят одна юга.

Землеописание начинается с оговорки: тысячи разделений островов «не могут быть здесь названы по порядку», а того, что выше природ, рассуждением не доказывают. Затем идёт счёт: Джамбудвипа в сто тысяч йоджан, окружённый солёным океаном равного протяжения; шесть гор-границ, погружённых концами в оба океана; Меру, возникшая «из круга пупа высшего Брахмы», четырёхцветная — и по цветам её сторон раздаются четыре сословия. Меры даны долями: одна гора меньше другой на двенадцатую часть, следующая на двадцатую, а причина неравенства — округлость острова. Страны перечислены по тому, между какими хребтами лежат, и вся суша разделена на две «половины жертвенника». Посреди счёта вставлено то, ради чего он ведётся: Пурушоттама, достигаемый живущими многие кальпы; облик его «не природный, не из плоти, жира и костей», а вода прямо названа Вишнуевым телом, на котором лотосом возникла земля. Дальше Меру описана числами — восемьдесят четыре тысячи высоты, расширяющаяся кверху «от вида чаши», — и частями лотоса: околоплодник, тычинки, четыре лепестка. На вершине собрание Брахмы по имени Мановрати, где боги, почтив четырёхликого, «предстоят с поклонениями»; а белый мир Брахмы, высшая из всех участей, отдан домохозяевам, которые чтили предков и любили гостей.

В восточной стране Меру стоит град всех бессмертных, из золота джамбунада, с прекрасной стеною и вратами, — «неодолимый для богов, данавов и ракшасов, гордых силою». К северо-востоку от него — город прудов, цветов, стягов и сотен колесниц, «всегда радостный», и лишь в конце назван по имени: Амаравати, град Пурандары. Посреди неё собрание Судхарма с жертвенником из алмаза и вайдурьи, прославленное достоинствами в трёх мирах, где пребывает тысячеокий супруг Шачи, окружённый всеми божественными родами. Далее города идут по кругу сторон, и о каждом сказано «с теми же достоинствами»: Теджовати у Пожирателя жертв, Саньямани у Вайвасваты, Кришнавати у Вирупакши, Шуддхавати у Варуны, Гандхавати у Ваю, Маходая у владыки гухьяков и Манохара у Ишаны — последняя описана не стенами, а лесами, «где стоят обители». Заключение кратко: этот мир богов «вожделеем» — потому и назван небом.

Счёт продолжается от середины: основание околоплодника, оно же середина Меру, в сорок восемь тысяч «кругами»; восемь гор названы пределами. Четыре великих подножия Меру описаны через дело: ими «подпёртая семиостровная земля не шатнулась»; вещество их — жёлтый и красный мышьяк, золото и самоцветы, а рядом с рудниками «места для игр». На вершинах подножий стоят четыре дерева, и от них четыре страны получают имена. Кадамба на Мандаре, «дерево-святыня», цветёт во всякое время, наполняет благоуханием стороны света, и при нём «воочию Хришикеша почитаем сонмами сиддхов»; вершины его снова и снова достигал конеликий Хари — оттого страна зовётся Бхадрашва. Джамбу на южной горе роняет плоды, подобные амрите; из их сока течёт река, а из реки берётся джамбунада — золото, «истребляющее грех»; по имени дерева люди назвали Джамбудвипу. Ашваттха у Випулы кормит плодами мерою с кувшин, а имя своё получила случаем: при пахтании океана Индра возложил на ствол гирлянду — «Кетумала». Ньягродха на Супаршве, в три йоджаны кругом, — древо-знамя северных Куру, названных по семи мыслью рождённым сыновьям Брахмы; мир их «нетленный, вечный, имеющий пределом гибель».

К четырём подножиям Меру прибавлены четыре рощи, и приметы их почти все слуховые: птичий крик, пение киннаров, шум водомётов. На востоке Чайтраратха, на юге Гандхамадана; в чащах играют божества с жёнами, «наделённые высшею радостью», а богатство рощ — вода: броды, усыпанные самоцветами, воды великой святости, озёра в лотосах и кувшинках. Затем названы четыре озера по сторонам — Арунода, Манаса, Аситода, Махабхадра, — и дальше идёт длинный перечень гор при каждом из них: Виканка, Маниширинга, Супатра, Кумбха и прочие на востоке; Тришира, Шишира, Шветодана, Ратнакету на юге; Капила, Пингала, Кришна, Париятра на западе; Хамсакута, Капинджала, Шаташринга, Мегхашайла на севере. Имена даны и оставлены без пояснений, а некоторые повторяются от стороны к стороне. Кончается глава не итогом, а указанием вперёд — постигнуть площадки, долины и озёра.

В долине между горами лежит озеро в триста йоджан длиною, украшенное лотосами мерою с дрону, — святое озеро по имени Шри, о котором сказано то, чего не говорилось ни о какой другой воде: оно «прибежище для всех воплощённых». Посреди лотосовой рощи — один великий лотос с миллионом лепестков и блеском юного солнца, и на нём воочию пребывает Владычица Шри. На берегу стоит роща бильвы, тоже названная её именем и прославленная во всех мирах; мудрецы там определены по еде — «питающиеся бильвой». Дальше идут лотосовая роща, где цветок, держимый Лакшми, «как бы пылает»; роща с цветами в два обхвата рук, посещаемая разом дайтьями и гандхарвами, ракшасами и апсарами, где стоит обитель Кашьяпы; река Сукха; пальмовая роща с деревьями, описанными как воины — мощными, твёрдыми, недвижными, — и место слона Айраваты. Последняя долина — противоположность всем: голый камень без дерева и травинки, залитый водою по щиколотку.

Опись долин продолжается прозой. В южной стороне — роща удумбары с плодами «подобными большой черепахе», реки с прозрачной и сладкой водой и обитель Кардамы, наполненная мудрецами; озеро в лотосах, а на вершине посреди него — град видьядхаров с улицей в самоцветных стенах, где царствует Пуломан со свитою в сто тысяч. Далее манговая роща с плодами мерою с большой кувшин, площадка Бильвастхали, где земля увлажнена падающими плодами и живут «питающиеся плодами бильвы», и роща киншуки, благоуханием которой «напояется сто йоджан». Там же святилище Адитьи, куда Сурья нисходит из месяца в месяц, и боги почитают «родителя времени». В западной стороне — раскалённая каменная равнина, а посреди неё круг в тридцать йоджан, место огня, где Самвартака, творящий гибель миров, «во всякое время пылает без топлива»; рядом площадка цитронов и роща Брихаспати. Затем святилище Вишну, названное одною строкою; ньягродха посреди лотосовой заводи, где обитает увенчанный луною супруг Умы; обитель Индры, площадка мужей с нагами. Кончается всё голой площадкой «подобной ладони» и упоминанием о «каких-то весьма страшных обвалах гор».