Шримад-Бхагаватам

Двенадцатая песнь начинается там, где кончилась девятая, но первым же действием оказывается убийство государя его советником: смена эпох показана не знамением и не сроком, а поступком приближённого. Порядок изложения установлен сразу — имена по родству, число правивших, срок в годах, — и царствование сведено к сроку владения; о деяниях не говорится вовсе. В перечне мелькают имена, которые слушатель узнает не сразу, и потому это названо предсказанием, а не памятью. Впервые указано происхождение по матери — и указано как перелом; сила и низкое рождение названы вместе, без противопоставления. Единовластие поставлено следствием истребления сословия, а сравнение с Парашурамой приведено без пояснения: одно и то же дело названо одним именем при совершенно разной причине. Переворот совершает брахман, названный безымянно, а помазанный им — поимённо: имени свергателя пророчество не даёт. Захват обращён в законное преемство одним обрядом. Величайшее имя списка — Ашокавардхана — ничем не выделено, и это лучший показатель того, чем занят перечень: не славою, а сменою. Первая оценка появляется лишь при передаче власти и относится не к правившим, а к принявшим; убийца же государя получает лестное определение «великоразумный» — оценка дана уму, а не поступку. Власть переходит убийством трижды подряд, и всякий раз убивает подчинённый, с нарастанием: советник ставит сына, потом берёт сам, потом берёт слуга. Дальше перечень начинает отсчитывать не роды, а народы; имя Кришны попадает в список как имя обыкновенного государя, без единой оговорки; убыль царского достоинства слышна в самих именах — «толстобрюхий», «боящийся нечистот», — прежде чем о ней сказано словом; счёт делается приблизительным, а самый долгий срок достаётся тем, чей родоначальник назван недостойнейшим. Затем родословная исчезает: правители опознаются по городу, числа перестают сходиться, а в конце сказано прямо — цари не сменяют друг друга, а правят одновременно: кончилась не династия, а сама преемственность. Последний правитель носит прозвище первого — круг замкнулся. Перемена сословий описана как указ, а не как бедствие, и утрата разряда — не как падение, а как прекращение обряда: сословие исчезает оттого, что перестают совершать посвящение. Названо отсутствие, а не порок — нет того свечения, что даёт учение. Быстрая смена правителей выведена из их собственной недолговечности, а последний удар нанесён словом «имеющие облик»: защитник и пожиратель поменялись местами при том же наряде, и страны гибнут, переняв нрав, обычай и речь своих государей.

Убыль объявлена не наказанием, а изнашиванием: виновником назван не грех, а могучее время. Дальше идёт список подмен, а не жалоб, и держится он на одном слове — «лишь»: богатство заменит собою рождение, обычай и достоинство; в брахманстве останется шнур, в укладе — знак, при браке — согласие, в убранстве — омовение. Признак пережил то, чего был признаком. Приязнь в супружестве названа не дурным, а недостаточным; мерилом стало видное снаружи, а внутреннего не осталось ни одного, и всё сохранило прежние имена — оттого подмена не бросается в глаза даже тем, кто в ней живёт. Порядок сословий отменён не указом, а состязанием, и правитель получает тот же нрав, от которого должен защищать; уход в лес назван бедствием, потому что к нему принудили, а не пришли; люди поставлены в один ряд с погодою как причина гибели. Четыре стиха идут одними придаточными, без главного предложения, и слово «по большей части» повторено восемь раз подряд, связывая сословия, коров, уклады, родство, травы, деревья, облака и дома: оскудение описано как повсеместное измельчание — ничего не исчезает совсем, всё делается хуже сортом, и перечень кончается не бедствием, а пустотою. Главное предложение приходит со словом «ослиный»: названо не зверство, а безропотная тупость, и спасают людей не от злодеев, а от них самих. Место рождения указано точнее, чем у любого прежнего нисхождения, и это дом сельского брахмана; описание сведено к скорости, а истреблены будут не самозванцы, а законные правители, чья законность держится на одном знаке. Очищение приходит с ветром, принёсшим запах умащений, — не заслугой, а прикосновением; и начало новой юги указано двояко, по сердцу и по небу. Отсчёт лет ведётся от лица, сидящего перед рассказчиком, а календарь выведен из того, что видно ночью всякому. Уход Кришны описан как закат солнца, и между ним и приходом Кали не поставлено ни причины, ни промежутка; сам Кали изображён не эпохой, а осаждающим, который ждал ухода защитника. Возвращение Криты определено внутренне: ум станет тем, что показывает атман. Два рода сохранены по одному человеку, и восстановят они устройство, а не власть; четыре юги поставлены в круг, так что Кали оказывается не последним веком. Титул «царь» столкнут в одной строке с посмертными именами «червь», «нечистоты», «пепел». А слава, названная уцелевшей, тут же и оговорена: цари обращены в рассказы — и существуют лишь внутри рассказов.

Предмет спора получил голос, и голос оказался насмешливым: Земля смеётся над царями, называя их игрушками смерти — игрушка собирается завладеть полем, на котором её же и катают. План завоевателей приведён целиком и начинается верно, с победы над собою, но кончается землёю; заслоняет обзор одно — связанное надеждою сердце. Приз обесценен призом, и притом устами самого приза: за победу над нею дают море, за победу над собою — освобождение. Причина войн вынесена из предмета в говорящего. В перечне ушедших названы лучшие, а не худшие, и к царям без перехода приписаны демоны: Земля не различает праведных и злых государей, ибо для неё они равны в одном. Похвала им доведена до предела — всезнающие, непобедимые, — и потому вывод бьёт сильнее: слава есть, а цель не достигнута. Рассказчик сам называет две прошлые главы роскошью речи, поданной ради различения и бесстрастия, — собственное повествование названо средством, а не предметом. Дхарма представлена быком, стоящим не сама по себе, а на тех, кто её несёт; порча описана не как приход зла, а как замещение, и люди Двапары, потерявшие половину, выглядят вполне благополучно. Порядок сословий прослежен как один непрерывный сдвиг вниз. Затем юги переопределены изнутри: они не отрезки времени, а состояния гун, и век узнают по тому, к чему тянет. Раджас узнаётся не по злу, а по расчёту, вошедшему в доброе дело; тамас показан не яростью, а немощью. В перечне бедствий никто не оставил своего звания — все оставили его содержание: ученики без обетов, нищие с семьями, отшельники в селениях. Испорчено не дело, а мерка; достоинство брошенного не удерживает никого; учительство описано как захват места; обнищание доведено до перемены облика. И весь этот перечень оказывается предисловием к одному: чтить не будут именно Того, чьё имя довольно произнести падая или в беспамятстве. Ответ на вопрос дан без обряда и подвига: три источника порчи отвечены одним средством, а несоразмерность малого действия и плода в десять тысяч рождений названа прямо и не объясняется. Восемь признанных средств не отвергнуты — сказано лишь, что полной чистоты они не дают. Требуется не подвиг, а присутствие при собственной смерти. И глава о падении кончается не сетованием, а выгодою: худшее время получило самый короткий путь.

Мера времени дана шкалою с обоими концами — от мельчайшего мгновения до полного века Брахмы, — и мировые сроки переведены в чужой распорядок дня: судьба четырнадцати человечеств оказывается содержанием одного светлого времени. Уничтожение занимает ровно столько же, сколько существование, и потому оно не катастрофа, а вторая половина суток; конец мира описан как отход ко сну, а вселенная убирается внутрь спящего, как убирают на ночь работу. Гибель яйца выведена из способа его изготовления: что сложено, то и распадётся. Конец кальпы начат самым обыкновенным бедствием — ста годами засухи, и первые приметы неотличимы от неурожая; итог сказан страдательным залогом и словом «мало-помалу», что страшнее внезапного. Солнце названо по делу — свёртывающим: круговорот воды остановлен на половине, испарение есть, возвращения нет. Огонь приходит туда, где никого не осталось, и потому он не убийца, а завершитель; пылающая вселенная уподоблена тлеющей кизячной лепёшке. Конец описан не пустотою, а однородностью: осталось всё то же вещество, но без различий. Прежде вещества исчезает то, чем оно узнавалось; вещество съедает не разрушитель, а собственная причина, и во всём описании нет ни одного действующего лица со стороны. Мир и глядящий на мир исчезают в одну и ту же ступень. Время работает до последней ступени и на ней останавливается; о непроявленном не сказано ничего утвердительного, кроме слова «причина», а два сравнения — со спящим и с пустотою — приведены и тут же отозваны оговоркою «подобно». Даже растворяющиеся начала названы безвластными в собственном растворении. Затем разбор переходит к знанию: видимое — не видящий, неотделимое — не отдельная вещь; облака бывают и не бывают, а небо остаётся, ибо не собрано ни из чего; подлинность приписана нити, а не ткани — тому, из чего сделано, а не тому, что получилось. Разноречие о Нём отнесено к обиходу называния: одно золото зовут кольцом и серьгою. Заслоняющее и заслонённое оказываются одного происхождения, и потому «я» названо свойством Брахмана, а не враждебным ему; разрыв тучи не создаёт ни солнца, ни зрения — он возвращает глазу его работу, и освобождение описано как припоминание. Личное освобождение приравнено к концу мира и поставлено в один список с концами вселенных. Ежемгновенное растворение не видно оттого, что оно ровно, — как движение светил. В конце неполнота объявлена свойством предмета, а не изъяном рассказчика; против пожара страданий предложено питьё; книга названа равной Веде — и рассказ, начатый в первой песни, оказался предсказан внутри самого рассказа.

Шука снимает с Парикшита мысль «я умру»: рождение разобрано через предшествующее отсутствие, сон об отсечении головы показывает свидетеля, пережившего увиденное, разбитый горшок оставляет пространство прежним, а светильник оказывается событием стыка. Наставление кончается обещанием не увидеть змея — и вопросом ученику.

Царь отпускает речь, ум и дыхания, и в пепел обращается только тело. Джанамеджая жжёт змеев, сдвигает словом с места Индру — и останавливается от одной фразы Брихаспати. Дальше глава оборачивается родословной Веды: звук в сердце Брахмы, четыре Веды из четырёх уст, Вьяса-сортировщик и длинный список тех, через кого всё это дошло.

Ветви Атхарва-веды, шесть хранителей Пураны — и десять признаков, по которым Пурану опознают, как вещество по составу: творение, истворение, поддержание, охранение, эпохи Ману, род, преемство, растворение, причина и опора. Глава кончается списком восемнадцати, в котором Бхагаватам называет и себя.

Шаунака спрашивает о долгожителе, видевшем конец мира, которого в эту кальпу не было. Индра, встревоженный чужой сосредоточенностью, шлёт против одного сидящего целое посольство — и оно отступает, как дети, разбудившие змею. Затем являются двое, одетые в точности как сам подвижник, и он не может на них смотреть.

Отказавшись от дара, подвижник просит одного — показать майю; согласие дано с улыбкой и отложено. Потом приходит потоп, отнимающий у него сперва небо и землю, а после — и различение между горем и счастьем. На горбе земли растёт плодоносящее деревце, в чашечке листа лежит дитя, и внутри него оказывается ровно то же, что было снаружи, — «будто бы сущее».

Шива объезжает небо на быке и по дороге замечает подвижника, которому нечего дать: тот не хочет даже освобождения. Тогда он подходит просто поговорить — и разговор оборачивается хвалою брахманам, поставленным выше водяных тиртх и бесчувственных изваяний. Маркандея просит один дар и включает в него самого дарителя.

Тантрическое истолкование облика Хари: камень — свет его существа, венок — его собственная майя, лук — время, а колчан заряжен нашими делами. Затем четверица вьюх, совпавшая с четырьмя состояниями сознания, — и двенадцать месячных дружин Солнца, где по одному представителю от каждого разряда существ, включая змея, убившего Парикшита.

Сута перечисляет всё рассказанное — от первичного творения до расписания солнечных свит — и по дороге показывает, что опись не делает разницы между гибелью человека и передачей текста, а величайшую войну называет поводом. Затем говорится, чем эта речь отличается от всякой другой: не складностью, а тем, чьи имена в ней стоят.

Приливы объяснены как затянувшееся последствие давнего почёсывания спины, объём восемнадцати пуран пересчитан по строкам, а первым слушателем назван испуганный. Книга возвращается к тому самому глаголу, которым открылась первая песнь, и кончается не просьбой об освобождении, а просьбой о привязанности — в рождении за рождением.