野猪往世书

Прародитель хочет творить и не может — и из его гнева, как прежде родился огонь, рождается Рудра; имя объяснено от плача. Ему дают в жёны Гаури, но на приказ творить он честно отвечает «я не способен» и уходит под воду за подвижничеством. Пока его нет, Брахма творит сам, а Гаури отдаёт Дакше в дочери. Дакша затевает жертву для внуков, расписывает жреческие должности — и не зовёт того, кто под водой. Рудра выходит через десять тысяч лет, видит готовый мир и слышит чужие голоса на жертве. Гнев его не о доле: «мне велено было творить — кем же сделано это дело?» Из ушей его выходят пламена, встаёт воинство претов и веталов, а колесница его собрана из вед; при его приближении у жрецов пропадают мантры. Жрецы принимают его за асуру, Дакша велит воевать, и в бою Бхага теряет глаза, а Пушан — зубы; Вишну останавливает бегущих, и тысячу лет длится битва Хари и Хары, описанная как двойной портрет. Брахма велит оружию утихнуть, назначает Рудре «старшую долю», и боги поют гимн, начатый с признания вины. Рудра возвращает глаза, зубы и полноту жертвы, объясняет своё имя Пашупати и получает обратно Гаури и обитель на Кайласе.

Примирение прошлой главы не покрыло одного: Гаури живёт с тем, кто разрушил жертву её отца, и войти в отцовский дом не может — «и супруга Бхавы, и дочь». Она сжигает себя огнём собственного тела и рождается заново дочерью горы, Умою; и первое, что делает в новом теле, — снова избирает того же мужа и уходит в подвижничество. Он приходит проверить её дряхлым брахманом, просит есть, идёт омыться в Гангу, сам оборачивается макарою, сам себя хватает и кричит о беззаконии. Она взвешивает: коснуться чужого мужчины — нарушение, которое можно искупить, а убийство брахмана искупить нельзя, — и берёт его за руку; тем самым брак и совершается. Но она требует уставного порядка, и цепочка дозволений идёт от неё к отцу, от отца к Брахме. Свадьбу справляет вся земля: горы, реки и деревья приходят в человеческом облике, жертвенником служит земля, сосудами — семь морей, светильниками — солнце и месяц. Отдав дочь, Химават назван «лишённым скорби, беспорочным, чистым» и сияет, «как на жертве». В конце сказано, что рождений было три, — оттого день Гаури третий, и в этот день велено воздерживаться от соли, а обещание обращено к тем, кому в супружестве не повезло.

Боги приходят к Рудре просить не помощи, а помехи: у идущих благим путём дела идут через препятствие, а у дурных — гладко, и они хотят, чтобы кто-то ставил преграду недостойным. Рудра смотрит на Уму немигающим оком, и в уме его встаёт вопрос: у земли, вод, сияния и ветра есть образ, а у пространства нет — почему? Он смеётся, и из смеха рождается сияющий отрок. Мать глядит на него не отрываясь; отец, сочтя женскую природу непостоянной, в ревности проклинает сына: быть тебе слоноликим, с отвислым чревом, со змеёй вместо шнура. Отряхивая тело в ярости, он роняет пот, и из каждой поры встают тысячи Винаяк — просимая помеха приходит с избытком, и боги в растерянности спрашивают, откуда её столько. Брахма ставит рождённого из уст владыкою над рождёнными из пота, называет его образом пространства, а Рудра отдаёт ему полчище в слуги и даёт правило: он почитается первым во всех делах и жертвах, иначе дело не удастся. Боги славят его теми самыми чертами, что были даны проклятием, и лишь тогда он назван сыном Рудры и Умы. День его — четвёртый, приношение — сезам.

Земля спрашивает Вепря, как наги обрели облик, и внутри его ответа тот же вопрос задаёт царь. Родословная у них та же, что у солнечных богов: Брахма — Маричи — Кашьяпа; от Кадру рождаются Ананта, Васуки, Каркотака, Падма, Шанкха и прочие, и мир наполняется их потомством. Беда не в яде, а во взгляде: на кого змий посмотрит, тот обращается в пепел. Существа идут к Брахме и жалуются, что сотворённое им расходуется впустую. Брахма обещает защиту, а змиев проклинает: в грядущем от проклятия матери их ждёт истребление. В ответ наги приводят довод, на который трудно возразить: ядовитость, жестокость и убивающий взор вложены в них Творцом. Он возвращает вопрос — сотворённая природа не оправдывает безнаказанности. Тогда наги просят не пощады, а границы: «положи предел, и место порознь, и уговор порознь». Им отданы три подземных мира с прекрасным жилищем, а взамен дано правило: есть лишь пришедшее в срок, жалить лишь за обиду и не трогать тех, кто хранит себя мантрами и кругами Гаруды. Всё это произошло в пятый лунный день; кто в этот день воздержится от кислого и польёт змей молоком, тому они станут друзьями.

Царь спрашивает, как из самости родился Картикея, и ответ начинается со счёта начал: высший Пуруша, непроявленное, между ними «великое», которое и есть ахамкара, — а ахамкара и есть Гуха, будущий военачальник богов. Пуруша зовётся Вишну или Шивою, непроявленное — Умою или Шри. От Нараяны идёт вся лестница до людей и скота, и боги с дайтьями оказываются роднёй: война их названа словом, означающим соперничество сводных. Дайтьи побеждают изо дня в день, Брихаспати говорит, что рать без вождя, а одним Индрою её не удержать, и боги идут к Брахме, а тот ведёт их на Кайласу. Там они поют долгий гимн, где Шива присутствует в стихиях по нарастанию качеств — звук в небе, пять в земле, — где трезубец есть три мира, а копна волос — все моря и горы, и где Нараяна, Бхава и четырёхликий названы одним. Рудра взволновал силу, пребывающую в собственном теле, и родился отрок, сияющий как пламя и солнце. Одаряемый богами, он просит одного — товарища для игры, и получает петуха и двух спутников. Вопрос о том, почему он зовётся сыном Криттик и сыном Огня, решается просто: то было другое рождение. День его — шестой, пища — плоды; бездетному обещаны сыновья, а читающему гимн — здоровье детей в доме.

Царь спрашивает, как светило обрело тело, и ответ начинается с желания: Атман, названный силою знания, единый и вечный, «пожелал второго» — и воспылал. У всколыхнувшегося сияния возникает тельце, и лишь тогда появляются имена, каждое с разбором: Рави — по отдельности, Бхаскара — по свету, Прабхакара — по превосходству, Дивакара — по дню, Адитья — по началу. Из его сияния порознь возникают двенадцать Адитьев. Боги, пребывавшие внутри него самого, выходят и поют хвалу, в которой просят не победы, а меры: «иди к покою, не пали миры богов». Колесо его колесницы названо временем, творящим конец пути, а сам он — свидетелем деяний, Атманом движущегося и неподвижного, Питамахой, Варуной и Ямой, бывшим и будущим; ему говорят «ты — Вишну» и тут же обращаются «о Шамбху». Он исполняет просьбу не убавлением света, а переменою вида — творит благостный образ. Всё это совершилось в седьмой лунный день, и почитающему Сурью в этот день обещан желанный плод.

Андхака, гордый даром Брахмы, изгнал богов с Меру. Брахма отказывает прямо: дар дан им самим и не может быть взят назад — «неуязвим ты будешь, и тело твоё не коснётся земли». Все идут на Кайласу; Рудра встаёт навстречу и соглашается прежде, чем услышал дело. Андхака является тут же, желая убить Бхаву и похитить его жену. Наги становятся браслетом и поясом, дайтья Нила в облике слона узнан Нандином и убит Вирабхадрой — так у Рудры появляется слоновья шкура. Приходит и Нараяна на Гаруде с диском. Но каждая капля крови Андхаки, падая на землю, рождает нового Андхаку, и Рудра поднимает его на трезубец и пляшет на острие: пока тело на весу, дар не нарушен и кровь не достигает земли. Когда и этого мало, из уст разгневанного выходит пламя — богиня Йогешвари, а за нею ещё семь, сотворённые Вишну, Брахмой, Картикеей, Индрой, Ямой и Варахой. И тут же сказано, кто они: восемь матерей — это страсть, гнев, жадность, опьянение, помрачение, зависть, клевета и недоброжелательство, живущие в теле. Кровь иссушена, асурская майя гибнет, а сам Андхака становится совершенным. День матерей — восьмой, пища — плод бильвы.

Царь спрашивает, как возникла Дурга, и ответ начинается с чужой обиды. Царь Синдхудвипа был в прошлой жизни сыном Тваштара, неуязвимым для всякого оружия и убитым пеною вод; родившись заново, он иссушает тело подвижничеством ради сына, который отомстит Шакре. К нему приходит река Ветравати в человеческом облике и убеждает доводом наизнанку: отвергнуть желающую женщину — грех, равный убийству брахмана. Рождается Вайтрасура, владыка Прагджьотиши; он покоряет всю землю, восходит на Меру и одного за другим побеждает хранителей мира, среди них и Варуну, чьей частицей был его отец. Сокрушённые бегут по кругу друг к другу, Шива прячет богов и уводит их в град Брахмы. Брахма же сидит внутри воды, возникшей от стопы Вишну, и повторяет Гаятри; на вопль богов он отвечает мыслью: «это майя Бога; ни асуров, ни богов здесь нет». И тогда из воды выходит нерождённая из лона дева в белом, с восемью руками и чужим оружием, на льве, и одна тысячу лет бьётся с Вайтрасурой, пока не убивает его. Первым славит её Шива, и первое имя, которое он произносит, — Гаятри, матерь вед. Её поселяют на снежной горе, называют Нандою, потому что боги возрадовались, и назначают ей будущее дело — Махишу. День её — девятый, пища — из муки.

Когда первое творение поднялось, у Брахмы встал вопрос: кто будет держать сотворённые существа? Из ушей его — из способности слышать, которою и узнают, откуда и как далеко, — явились десять сияющих дев: четыре стороны, верх и низ и ещё четыре промежуточные. Первое, что они просят, — простор для себя и супругов. Брахма отводит им край яйца Брахмы, велит каждой поселиться там, где ей самой нравится, и лишь потом творит хранителей мира: Индру, Агни, Яму, Ниррити, Варуну, Ваю, владыку богатств и Ишану, — и выдаёт дев за них. Верхнюю он возглавляет сам, нижняя утверждена за Шешей. С тех пор стороны света зовутся по именам мужей; день их — десятый, пища — простокваша, и тому, кто соблюдает этот день, они день за днём истребляют грех.

Ветер, пребывающий в теле, становится дарителем богатств. Из уст Брахмы, собравшегося творить, он выходит свирепым, сыплющим градом, и творец останавливает его двумя словами сразу: «будь обладающим образом и утишенным» — облик здесь и есть усмирение, и даётся он «по надобности». Имя же дано за поручение: хранить имущество и плод всех богов; владыка богатств оказывается сторожем при чужом добре, и должность эта отдана тому, кто сам ничего не удерживает. День его — одиннадцатый, и пища в этот день не варится на огне.

Нараяна, что выше высшего, размышляет о творении и заключает по-деловому: сотворённое им должно им же и храниться, а «раздел деяний безобразным совершить невозможно» — потому он творит себе один образ. Образ этот не изготовлен заново: рождённый прежде творения, он является впереди, и Нараяна видит, как трёхмирие входит в его тело. Отсюда и имя: «от вхождения в три мира будь ты Вишну вечный». Затем он погружает существа, возникшие от предметов чувств, в йогическую дрёму и засыпает; из чрева спящего вырастает лотос, где Патала в стебле, Меру в венчике, а посреди — Брахма. Ему раздаются признаки, и все они объяснены как работа: раковина — победа над неведением, меч — рассечение незнания, диск — колесо времени, палица — против слона беззакония, венок — матерь существ, Шриватса и Каустубха — луна и солнце, Гарутман — ветер, Лакшми — вечное прибежище. День его — двенадцатый, пища — топлёное масло; и в конце сказано прямо: низким разумением он никогда не должен быть назван человеком.

Помыслив о творении, Брахма вначале помыслил и о хранении, и из правой стороны его тела вышел муж в белом — четвероногий бык Дхарма. Ног у него четыре в Крита-югу, три в Трету, две в Двапару и одна в Кали, но сам он назван «равно пребывающим»: убывает опора, а не он. Четыре ноги его — вещество, качество, действие и род; три рога — самхита, пада и крама. Когда Сома похитил Тару, жену Брихаспати, устрашённый Дхарма ушёл в дремучий лес, — и без него настало безмежие: боги пошли по домам асуров, асуры по домам богов, и война началась «виною Сомы и ради женщины». Нарада донёс о ней Брахме; тот нашёл сына бродящим быком и велел ублажать его всем — и богам, и асурам поровну, ибо устойчивость нужна обоим. В хвале сказано главное: лишённый его мир тотчас гибнет, а сам он — Атман всех существ, у благих саттва, у страстных раджас, у тёмных тамас. Одним умиротворённым взглядом он снимает помрачение с богов и, той же строкой, с асуров. Лес, где он скрывался, назван Дхармараньей; день его — тринадцатый, и отмечают его шраддхой с молочной кашей «по своей силе».

Второй рассказ о рождении Рудры, названный изначальным. Владыка существ, познав высшее знание, взволнован великим гневом; он плачет, и Брахма говорит ему «не плачь» — отсюда имя. На поручение вести творение Брахма прибавляет «ты способен», но Рудра всё равно уходит под воду, и, пока он там, рождённые умом простирают творение, а Дакша сотворён «ради собственного его возникновения». Выйдя, Рудра источает жертву и спрашивает: кем сотворён мир, его обойдя? Из крика «увы» встают пишачи, веталы и сонмы йогинов; он делает лук в двадцать четыре локтя и пронзает зубы Пушана, глаза Бхаги и ятра Крату. Брахма приходит, обнимает его и просит одного: «соверши различение внутри». Рудра высказывает обиду прямо — я сотворён тобою прежде, почему мне не назначают долю? — и признаёт, что в ярости лишил богов знания. Брахма велит всем, и асурам тоже, славить его; в хвале его называют делами, которых он ещё не совершил, и одним обращением зовут «образом жертвы» и «губителем жертвы Дакши». Боги просят вернуть веды, шастры и различение. Он ставит условие — «вы все да будете скотом; я владыка вам, и затем обретёте освобождение», — и, приняв согласие, возвращает зубы, глаза, ятра и полное знание. День его — четырнадцатый, пища — пшеничная.

Когда Брахма, желая творить, ушёл в сосредоточение, из тела его вышли танматры — дымного цвета, обликом и блеском, — говорящие «пьём богов, пьём сому» и рвущиеся вверх. Брахма застаёт их стоящими поперёк, с поднятыми лицами, и назначает: да будете вы предками у всех домохозяев. Те, что с лицами вверх, зовутся нандимукхами и почитаются в шраддхах преуспеяния. Дальше расписан устав по сословиям, и расписан так, чтобы не осталось никого без обряда: у совершающих агнихотру — полный чин, у кшатриев и вайшьев — свой, шудрам дозволено призывать предков по именам вне устава и мантр, а тем, у кого нет священного огня, — чтить перед огнём домашним. Предки просят у Брахмы пропитания, и им даётся день новолуния: куша, сезам и вода. Путь им отведён южный. За горсть сезама живым обещаны долголетие, слава, богатство, сыновья, знание, знатность и память.

У Сомы, сына Атри, двадцать семь жён — дочерей Дакши, но любит он одну Рохини. Обойдённые жалуются отцу; Дакша уговаривает не раз и, не добившись равенства, проклинает: «сокрытым будь». Сома отвечает своим проклятием — быть Дакше многократно рождённым, оставив вечное тело Брахмы. Месяц идёт на убыль, и вместе с ним истощаются травы: «Сома пребывает в корнях растений». Боги идут к Вишну, и тот не отменяет проклятия, а предлагает работу — пахтать океан, бросив в него травы; помощниками он берёт Рудру, Брахму и Васуки вместо верёвки. Из взбитого океана Сома рождается снова. И тут рассказ поворачивается: тот, кто именуется познавшим поле, высший муж в теле, джива у воплощённых, — он и есть Сома, обретший отдельный благостный образ по воле Высшего. Им живут боги, люди, деревья и травы; Рудра носит его на челе, воды имеют его природою. День его — полнолуние, пища — ячменная, и первое, что обещано, — знание.

Махатапас закрывает счёт, начатый в одиннадцатой главе: пятнадцать вождей, вышедших некогда из самоцвета, названы поимённо в их будущих рождениях, и первым — сам слушатель, Праджапала, бывший Супрабха. В конце перечня, без всякого выделения, стоят Дашаратха и Джанака. Всем им обещано вкусить землю, принести жертвы и достичь неба. Затем расходятся двое: мудрец оставляет тело йогою о высшем себе и растворяется в Хари, а царь уходит во Вриндаван — и там не садится в созерцание, а начинает славить Хари по имени Говинда. Гимн зовёт Его владыкою пастухов и владыкою коров, описывает океан бытия с волнами скорби и водоворотом старости, спрашивает прямо «кто преодолевает твою майю — обитель двойственности?» и перечисляет отрицания: безродный, неосязаемый, безымянный, нерождённый; и тут же, с редкой честностью, — «с диском и лотосом в руках, названный так по обиходу в пуране». Кончается всё шестикратным кличем «побеждай, о Говинда» и просьбой вести туда, откуда ушедшие йогины не возвращаются. Сложив тело, царь обретает растворение в вечном Высшем Атмане, в Говинде.

Земля спрашивает, чем Его умилостивить, и первый ответ отсекает всякий расчёт: «чувством я достигаем — не богатствами и не повторениями». И всё же обеты расписаны по трём разрядам: умственные — невреждение, правда, некрадение, целомудрие; телесные — воздержание в пище; речевые — молчание, чтение и отказ от клеветы. Дальше идёт сказание. К брахману Аруни, стоящему в реке, приходит охотник убить его ради лубяной одежды, но, увидев человека, «в ком Хари внутри», роняет лук и просит наставления, признавшись, что убил тысячи. Брахман не отвечает ему ни слова, сочтя его убийцею брахманов. Охотник остаётся рядом и вскоре спасает его вторично — от тигра. Из тела убитого тигра выходит муж: это царь Диргхабаху, некогда сказавший «что за вещь такая брахманы?» и проклятый быть тигром, но с обещанием, что памятование его в конце будет с Кешавою. Услышав вырвавшееся у испуганного брахмана «поклон Нараяне», он освобождается и, уходя, оставляет клятву: движущиеся боги суть брахманы, а неизменный — Пурушоттама. Охотник трижды отказывается от даров и спрашивает лишь одно: как Он обретается смертными? Мудрец даёт ему малый обет — не есть пищи сборищ и не лгать — и, поняв, что тот желает освобождения, «обманув, ушёл».

Охотник совершает подвижничество без пищи, вспоминая наставника, который ему ничего не дал. Он ест опавшие листья, но голос с неба запрещает лист за листом, и он перестаёт есть вовсе. Через долгое время приходит Дурвасас и застаёт его чуть живым, но пылающим, «как возлияние». Охотник встречает гостя как хозяин, а Дурвасас, испытывая его, требует варёной пищи из ячменя, пшеницы и риса. Пока тот раздумывает, с неба падает золотой сосуд; деревья, не давшие ему листа, сами выходят навстречу и наполняют чашу. Второе испытание строже: гость не пойдёт к реке и посуды не имеет. Тогда охотник молится реке Девике, начав с трёх признаний — я охотник, я грешен, я убийца брахманов — и добавив: «ни божества я не знаю, ни мантры, ни почитания; только стопы наставника созерцая, вижу постоянно». Река приходит сама и омывает стопы мудреца. Изумлённый Дурвасас ест и даёт тому, от кого остались одни кости, все веды, знание Брахмана и пураны «воочию», а на возражение «будучи охотником, как я преподаю веды?» отвечает, что прежнее тело сгорело в посте и нынешнее состоит из подвижничества. Имя ему дано Сатьятапас, и назван он первым мудрецом.

Сатьятапас спрашивает о телах, и Дурвасас поправляет: не два, а три — тело беззакония, тело дхармы и третье, запредельное чувствам. Спор о деянии и знании решён одним сравнением: между ними разницы нет, «как у камня и глины». На вопрос, как узнать имя безымянного и безобразного, ответ короток: то, что в веде читается высшим Брахманом, — «тот Бог лотосоокий, сам высший Нараяна». Тогда Сатьятапас ставит вопрос бедняка: жертва требует богатства и жрецов, дар требует богатства, а у кого оно есть, тому мешает семья — назови то, что даётся малым усилием и годится всем сословиям. В ответ дан обет, которым постилась сама земля, погрузившись в Расаталу. Устав расписан подробно и просто: чистое платье, зубочистка из млечного дерева, обращение к глине и воде как к богине и к Варуне, омовение в реке или дома, возложение имён на члены тела, четыре кувшина как четыре океана, а посреди них — золотая рыба, «украшенная шрути и смрити»; при неимении золота годится и лист палаши. Просьба произносится вслух: «как веды ты поднял из Расаталы, так подними и меня». Кувшины раздаются четырём знатокам вед, изваяние — семейному брахману, а сам постящийся ест последним, вместе с детьми. Плод обещан бедняку, свергнутому царю, бесплодной женщине и всякому грешнику: «нет того недостижимого, что бы не достигалось, и нет греха, который бы не погиб».

В месяце пауша боги взбивали нектар, и Джанардана сам стал черепахою; оттого светлый двенадцатый день этого месяца отдан Хари в образе Курмы. Устав повторяет обет земли: намерение с вечера, омовение, ночное почитание, возложение имён на члены тела — но имена здесь другие: Курма при стопах, Нараяна при чреслах, Санкаршана, Вишока, Бхава, Субаху, Вишала. Изваяние делают с самоцветами внутри и непременно вместе с Мандарою — черепаху изображают под тяжестью, в самой работе; ставят её в медный сосуд с топлёным маслом, а сосуд — поверх полного кувшина, так что держащий сам оказывается держим. Наутро изваяние отдают брахману, кормят брахманов с дарами, и лишь потом человек ест вместе с домочадцами. Обещано, что весь грех гибнет, круговорот оставляется, а Нараяна приходит к довольству тотчас.