野猪往世书

Книга начинается с трёх поклонов Варахе — Вепрю, у которого Меру звенит меж копыт, а земля со всеми горами поднята на клыке, словно комок глины. Затем говорит сама Земля: из кальпы в кальпу Он спасает её, а кто Он — она так и не знает. Она перечисляет то, чему была свидетелем (рыба, вернувшая веды; черепаха под Мандарой; вепрь, поднявший её саму; карлик, связавший Бали), и спрашивает о творении, о том, чем держится сотворённое, чем Господь становится легко достижим, как ведётся счёт юг и кто из царей достиг высшего. В ответ Вараха смеётся — и в Его чреве Земля видит рудр, богов, светила и семь миров, а затем Его же четырёхруким, спящим на Шеше. Глава кончается хвалой, признанием в страхе и ньясой: Земля расставляет имена Хари по своему телу от стоп до головы и умолкает.

Прежде рассказа Вараха называет пять признаков, по которым узнаётся всякая пурана: творение, новое творение, родословие, манвантары и деяния родов. Затем идёт первотворение — сначала как перечисление того, чем Он Сам последовательно оказывается (пространство, атом, буддхи), потом стихии от звука до земли, и объяснение имени: воды суть «нара», они были Его прибежищем, оттого Нараяна. Брахма, рождённый из лотоса, не умеет творить и в гневе рождает плачущее дитя, которое просит себе имя и получает имя Рудра; Рудра тоже не может и уходит в воду. Мир начинается лишь тогда, когда творение становится парным. Дальше перечислены девять творений — и «достигающими» названы не боги, а люди, смешанные из света, тьмы и беспокойства. Глава кончается рассказом Нарады царю Прияврате о том, как на двипе Швете дева одним взглядом отняла у него все веды: он не знал её, а она — Савитри, мать вед, и трое мужей в её теле суть три веды, три бога, три звука и три савны.

Прияврата просит рассказать о прежнем рождении Нарады. Тот вспоминает себя брахманом Сарасватой из Авантипуры, знатоком вед и веданг, богатым и окружённым слугами; уходит он не от беды, а от вопроса «что я делаю в этой двойственности», и уходит по правилам — возложив хозяйство на сыновей и рассчитавшись обрядами со всеми. У озера Сарасвата, ныне зовущегося Пушкарой, он повторяет гимн «Брахма-пара», весь построенный на переборе одного корня: высший, выше высшего, не имеющий высшего, перешедший предел высших. В гимне же объяснено имя Пуруша — через «град», в котором Он обитает, — и перечислены цвета Господа по югам, вплоть до чёрного в Кали. Господь трижды предлагает дар; Нарада просит раствориться в Его теле и получает мягкий отказ: «проходи эту нетленную природу». Имя ему дано по делу: вода зовётся «нара», а он всегда даёт её предкам.

Земля спрашивает, всем ли существом присутствует Нараяна. В ответ названы десять обликов — и сказано, что они «словно ступени» для желающих Его увидеть, а высшего обличья не видят и боги; затем перечислены восемь образов, и первым назван сама Земля. Дальше — судьба Приявраты в одной строке и новое сказание. К царю Ашваширасу, только что завершившему ашвамедху, незваными приходят Капила и Джайгишавья и говорят: «мы двое и есть Нараяны». Царь возражает по букве — у Вишну раковина, диск, палица, Гаруда. Мудрецы смеются и показывают ему сперва Вишну на Гаруде, потом Брахму в лотосе с краснооким отроком на коленях; оба видения царь отвергает как майю, обронив при этом слово «всепроникающий». Тогда дворец наполняется комарами, клопами, вшами, червями и зверями — миллионами, и вот от этого царь складывает ладони. Объяснение: почитание образа не ложь, но Он не в одном месте, и потому надлежит твёрдо созерцать, что Хари всюду.

Ашваширас спрашивает прямо: освобождение обретается деянием или знанием? Капила отвечает не от себя, а пересказом: этот же вопрос встарь задали Брихаспати подвижник Райбхья и царь Васу — знание и деяние спрашивали вместе. Ответ наставника богов короток: что бы человек ни делал, доброе или недоброе, всё возложив на Нараяну, он не пятнается. Дальше идёт притча, где учителем оказывается охотник, а учеником — брахман. Ништхурака, остановленный у стада оленей, отвечает, что убивает не он, а Владыка играет существами, и чувство «я» есть неведение; и доказывает делом: под железной сетью он разводит огонь, и пламя расходится по тысяче ячей, а один кувшин воды гасит его разом — своего огня у ячеи нет. Затем с неба падают цветы, и брахман видит охотника во множестве дивных колесниц сразу. Вывод: знающему освобождение не мешает даже дело, свойственное его рождению. Царь помазывает сына, уходит в Наймишу и поёт гимн Ягья-мурти — тому, чьё тело есть сама жертва: очи его луна и солнце, чрево — два полугодия, волосы — трава дарбха. В конце он входит в явившееся сияние.

Царь Васу, разрешив своё сомнение, продолжает править и приносить жертвы — но созерцая Господа неразличением. Со временем мысль его приходит к концу двойственности; он помазывает сына, уходит в Пушкару и повторяет там гимн «Пундарикакша-пара», где Господь назван составляющим и знание и незнание, свободным от бытия и небытия, а кончается всё простым свидетельством: «ничего не вижу отличного от тебя». И тогда из его тела выходит красноокий, малорослый, обгорелый муж — брахма-граха, дух брахмана, которого царь в прошлом рождении убил на охоте, приняв за оленя. Дух рассказывает всю ту жизнь: как царь не успел довершить пост двадаши и умер, но, зовя жену по имени Нараяни, произнёс дыханием, стоявшим в горле, имя Господа — и за одну эту обмолвку получил кальпу в граде Вишну. Самое резкое сказано мимоходом: многие обильные жертвы духа не устранили, «ибо лишены они были памятования Вишну», — а гимн устранил. Освобождённый дух получает имя Дхарма-вьядха.

Райбхья, узнав о кончине товарища, идёт не в лес, а в Гаю — кормить предков, и лишь потом берётся за подвижничество. К нему является Санаткумара: его колесница сперва равна пылинке, а затем разом заполняет мир Брахмы. Он рассказывает о царе Вишале, которого брахманы послали за сыном не к лекарю, а в Гаю; там царь увидел в небе трёх предков — белого, красного и чёрного. Белый назвал себя чистым и по имени, и по делу, красный оказался убийцей брахмана, чёрный — истребителем древних мудрецов; двое последних были в Авичи. Вытащила их обычная формула шраддхи: «отцов, дедов и прадедов ублаготворяю» — сказано «разом», потому что названо родство, а не заслуги. Вывод дан прямо: даже у убийцы брахмана очищенный сын совершит его вызволение. Затем Райбхья поёт гимн Гададхаре, где среди крокодилов океана круговорота назван новый — крокодил разлуки, а имена Рыбы и прочих объяснены как данные единственно ради охранения. Он просит не освобождения, а места, где Санака и прочие, и получает согласие в два слова.

Освобождённый зверолов прожил в своём промысле четыре тысячи лет, убивая по одному зверю ради семьи и исполняя всё, что положено домохозяину: шраддху в каждое новолуние, уход за огнём, правдивую речь. Дочь свою он отдал сыну Матанги; свекровь попрекнула её не поведением, а происхождением — «дочь губителя живого», «звероловка». Отец приходит в дом свата, просит «пищи, лишённой сознания» и велит показать зерно в собственном виде; увидев веялки, он молча встаёт и уходит. Ответ его резок: в посеянном зерне ежегодно оживают тысячи, и хозяин губит «тысячами и миллионами каждый день», тогда как он убивает одного, освятив и поднеся предкам. Настоящий же упрёк оказывается не о еде: он пришёл посмотреть на обычай, на почитание богов и ублаготворение гостей — и не нашёл ни одного из трёх. Уходя, он проклинает свекровь словами о вечном недоверии между нею и снохами. Затем ставит сына на своё место и уходит в Пурушоттаму, где поёт гимн, в котором Хари, Вишну и Хара сведены к трём действиям Одного. Трудные места переданы как есть, без смягчения.

Земля просит рассказать, что было сделано вначале. Ответ начинается с одиночества: Нараяна был один и не обретал услады, ибо не с кем было действовать по своей воле; и первое, что появилось, — не вещь, а мысль, названная «вот он». Раздвоившись, она стала Умой, «всегда утверждённой в смертном», а затем слогом «ом», из которого разошлись миры. Творение идёт изнутри: сперва звук «а» и весь алфавит с шастрами, потом взгляд — из правого ока огненное сияние, из левого подобное инею, отчего устроены солнце и луна, — потом дыхание и ветер, который «и ныне пребывает в сердце». Дальше семь миров заселяются по порядку, вплоть до «богов, не умирающих вновь». Ночь Бога равна дню; проснувшись, Он не может вспомнить веды — «омрачённый незнанием сна» — и находит их растворёнными в собственном образе, именуемом водою. Чтобы вернуть своё, Он входит в Себя рыбой. Боги поют Ему гимн от страха и просят оставить этот облик.

Боги приходят к Нараяне с необычной просьбой: сделать почитаемыми и их, ибо, узнав об Одном, люди перестали признавать остальных. Он соглашается в четыре слова — и исполняет обещанное, разделившись по гунам: саттвичным образом читает веды и приносит жертвы, раджасным с преданностью почитает грозного с трезубцем, тамасным пребывает среди асуров; отсюда три имени и трояким становится мир. Дальше — история царя Супратики, бездетного, вымолившего сына у сына Атри. Мимо проезжает Индра на слоне, молча; мудрец истолковывает молчание как непочтение и проклинает его лишением царства, а царю тут же обещает сына, жестокого в деяниях, — Дурджаю, «Труднопобедимого». Тот покоряет всю Джамбу-двипу, свергает Индру, и проклятие сбывается буквально. Двое подвижников просят у него должности хранителей мира — «без хранителей мира мир не движется» — и честно называются асурами Хетри и Прахетри. Они же рассказывают, как Господь, войдя в их войско и разделившись на миллионы, истребил его, а их самих, иссохших, не тронул — и как после этого они пришли к Нему как к прибежищу. Царь берёт в жёны их дочерей, а под конец, охотясь, набредает на обитель Гаурамукхи.

Дурджая заходит в обитель Гаурамукхи, и отшельник по своей воле зовёт его отобедать — прежде чем сообразить, что у гостя пять акшаухини войска. У него нет ничего; он входит в Гангу и поёт гимн, где перечисляет облики Господа от воды и земли до трав и зверей, а затем просит без прикрас: «мне, ныне неимущему». Ему предложен «высший дар», и он просит лишь, чтобы гость поел и завтра уехал. Дано больше: исполнение помысленного и самоцвет. Из него выходят стоэтажные дома, сады, конюшни и тысячи услужниц, и войско принято по полному чину — вплоть до омовения коней и слонов. Наутро всё исчезает, и царь, вместо благодарности, огорчается и решает отнять камень. Отшельник гонит его посланца: «брахман принимает, а царь даёт; ты же, снова став царём, просишь как убогий». Из самоцвета выходят пятнадцать вождей с добрыми именами и истребляют посланное войско; на помощь зятю приходят Хетри и Прахетри с пятнадцатью асурами и гибнут снова. Вернувшийся с дровами мудрец садится у врат, постигает причину и зовёт Господа; диск, названный колесом времени, обращает пять акшаухини в пепел за одно мгновение ока — nimeṣa, — и от этого мгновения лес получает имя Наймишаранья.

Супратика узнаёт, что сын его Дурджая сожжён диском, — и первое, что он делает, названо «помыслил с ясным духом»: ни проклятия, ни жалобы. Он вспоминает, что на Читракуте Господа зовут Рамой, и слагает гимн. В нём объяснено имя: оттого что мир, в Нём утверждённый, радуется — ramate jagat, — Он и есть Рама. Там же дана лестница стихий по числу качеств: в земле Он пятикачественный, в воде четвероякий, в огне троякий, в ветре двоякий, в пространстве просто утверждён. Ладьёй, которою человек не тонет в океане бытия, названо памятование о Нём, а на вопрос «как же, оставив тебя, пойду я к иному прибежищу» ответом служит перечень: от Тебя земля, вода, огонь, ветер, пространство, ум и разум — идти попросту некуда. Господь предлагает дар; отец просит растворения и получает его сразу. Глава кончается признанием рассказчика в неполноте: сказанное есть «лишь припомненное», а творению нет числа, ибо Парамештхин играет.

Гаурамукха идёт в Прабхасу почитать Господа и принимает пришедшего Маркандею; тот отвечает на приветствие словами, которые задают тон всей главе: «именно это и есть великое дело — что бывает встреча у добрых». Гаурамукха спрашивает, общие ли предки у всех сословий. В ответ рассказано, как семерым мудрецам было велено почитать Того, от кого они произошли, а они «почитали собою самих себя», и за это утратили знание; из этого разрыва и родился обряд поминовения. Устройство предков дано лестницей: каждый мир кому-то предок и кем-то поминаем, и даже боги совершают шраддху. Затем перечислены сроки — затмения, солнцевороты, равноденствия, сочетания новолуния со звёздами, а также беды от планет, дурной сон и первый хлеб с поля. Кончается глава песнью самих предков: «да родится в нашем роду разумный человек», не скупой, — и лестницей приношений, спускающейся до самого дна. Есть достаток — самоцветы и повозка; невелик — накормить брахманов; нет и этого — лесная зелень, малая дакшина, пригоршня воды с семью зёрнами кунжута, пучок травы у коровьей кормушки. А если нет вовсе ничего — уйти в лес, поднять руки и громко сказать солнцу и хранителям мира: «нет у меня ни достатка, ни богатства; вот эти две руки, простёртые на пути ветра». И этим, сказано прямо, шраддха совершена.

Подробный чин поминовения: кого звать (среди достойных — не только знатоки вед и подвижники, но и тесть, зять, дядя по матери, сын сестры и сын дочери) и кого не звать. Посреди предписаний — правило, перевешивающее их все: если во время обряда придёт голодный путник, накорми и его, ибо йогины ходят по земле в чужих обличьях, и непочтённый гость губит плод всей шраддхи. Возлияния Агни, Соме и сыну Вивасвана; призывание предков в четырёх местах подряд — в возлиянии, в телах кормимых брахманов, в пиндах на земле и в самой преданности произносящего. Особо помянуты «вкушающие прилипшее» — дальние предки, которым не положено своего кома: им оставляют то, что пристало к пальцам и к траве. Правила застолья просты: подавать не гневаясь и не торопясь, есть молча и с добрым лицом. Три очистительных названы: сын дочери, полдень и кунжут. Заканчивается глава указанием меры: один йогин, стоящий впереди тысячи брахманов, переправляет всех, — и словами о том, что выше всего этого чина стоит тот, кто, почтив предков, созерцает Хари.

Выясняется, кем был Гаурамукха: в прежнем брахманском рождении он был сам Бхригу — один из семерых, кого Брахма проклял за самопоклонение, — а Маркандея происходит из его же рода. Обещание проклятия сбывается буквально: «пробуждённые сыновьями, вы достигнете благой участи» — потомок разбудил предка, и разбудил именно рассказом о поминовении предков. Двенадцать лет он совершает шраддху и лишь затем идёт в Прабхасу славить Губящего дайтьев. Гимн перебирает облики, привязывая каждый к нужде, которую тот покрыл: рыба — когда пропали веды, черепаха — при пахтанье, вепрь — когда земля ушла под воду. О Нарасимхе сказано, что Он грозен даже для лучших йогинов; о Вамане — что великий духом нарочно скрыл свою природу; о Парашураме — что, победив землю трижды семь раз, он её отдал. В середине объяснено, зачем вообще нужны облики: Его собственного не видят ни боги, ни сиддхи, ни дайтьи. Просьба гимна — не «яви», а «веди меня»; и в конце у мудреца из собственного тела восстаёт «безволновое» распознание.

Изгнанный Индра живёт к востоку от Варанаси со всем своим двором; двое асуров, поставленных Дурджаей хранителями мира, честно держали должность, покуда он был жив, а услышав о его смерти, привели войско. Боги совещаются, «желая Индрова места», и наставник велит начать с коровьей жертвы. К стаду приставлена божья собака Сарама. Асуры, по совету своего жреца Шукры, уводят коров; настигшую их Сараму они не бьют, а начинают «с мирного» — предлагают ей молока от тех самых коров и просят не выдавать. Она возвращается дрожа, кланяется и на прямой вопрос отвечает «не знаю»; но Индра уже послал следом марутов, и те рассказывают всё. Царь богов бьёт её ногою, называя глупой, — и из побитой собаки течёт то самое молоко, по следу которого боги и находят стадо. Взятка сама выдала дорогу. Дальше — тысячи жертв, возросшая сила, разбитые асуры и возвращение на небо. Сказание названо по имени собаки, а не победителя; слушающему обещан плод коровьей жертвы, а царю, лишившемуся царства, — возвращение своего.

Супрабха, первый из вышедших некогда из самоцвета, рождается царём Праджапалой и на охоте набредает на обитель Махатапаса; увидев мудреца, «победитель зверей забыл свою мысль». Он спрашивает, что делать тонущим в круговороте, и слышит о ладье, которую сколачивают почитанием, даянием и жертвами, — и которая на деле есть Сам владыка трёх миров. Затем идёт притча. Все божества, возникшие в теле Хираньягарбхи, начинают спорить: «я годен, и я достоин почитания», — и каждый выходит вон, доказывая, что без него тело погибнет. Уходят огонь, вдох и выдох, речь, пространство, телесные начала, самость, солнце, желания, майя, стороны света, ветер, ум, дхарма, Махадева, предметы чувств. И каждый раз повторяется одна строка: «и тело то не разрушается». Держит его Сома — единственный, кто ничего не заявлял. Вернувшись и увидев тело целым, они приходят в растерянность, поют гимн, где всё названо Одним, и просят лишь не лишать их мест. Ответ отрезвляет: «ради игры вы порождены мною; что за надобность в вас?» — и тут же каждому даётся по два образа и своё имя, а запрет один: не творить снова этого «я».

Праджапала спрашивает, откуда взялись божества тела и как они обрели образ, чем их кормят и в какой лунный день их почитают. Ответ начинается издалека — с Атмана, у которого «собою в себе» является желание наслаждения; из взволнованного великого существа рождается звук, за ним вода, огонь, ветер и пространство, каждое из которых само «возжелало изменения». Стеснив друг друга, стихии сбиваются в ком, и так возникает земля — пятикачественная, вместившая остальные; твердея дальше, она становится яйцом Брахмы, а внутри него — четырёхрукий Нараяна. Затем прародитель мира хочет творить и не может; из его бессилия рождается гнев, а из гнева — огонь, который идёт сжигать самого Брахму. Его останавливают не силой, а поручением: неси жертву богам и предкам. Голодному огню Брахма делит насыщение натрое и даёт ему имена — Дакшинагни, Хавьявахана, Гархапатья, Вайшванара, Дравинода, Танунапат, Джатаведас, Нарашанса, Агни, Идхма, — и каждое имя оказывается описанием службы, а не величия.

Получив десяток имён, огонь просит у Брахмы ещё и день — «в который я обрёл бы известность у всего мира». Ему отдают пратипаду, первый день лунной половины: в неё он возник, и от его шага шагом пойдут остальные божества. Дальше дан устав дня: жертвенная пища, довольство предков и всех божеств, довольство существ четырёх родов, когда насыщен огонь, и на выбор пост или одно молоко. Плод обещан в обоих мирах — тридцать шесть четвериц юг на небе и рождение царём здесь. И тот, кто пришёл сжигать творца, замолкает и уходит в отведённое ему прибежище; а слушающий поутру это рождение Огня освобождается от грехов.

Царь спрашивает, как вдох и выдох стали Ашвинами, и сам выкладывает родословную: Брахма, Маричи, Кашьяпа, двенадцать Адитьев — они же двенадцать месяцев, а год есть Хари. Среди них главный Мартанда. Его жена Санджня не вынесла сияния мужа: обратившись кобылицею, она бежала к северным Куру, оставив вместо себя точную копию — тень Саварну. От тени родились Шани и Тапати, и она стала делить детей на своих и не своих. Обиженный Яма пожаловался отцу и получил от мачехи проклятие быть царём усопших; отец не смог его снять и обратил в должность — стоять посредине между дхармой и грехом. Шани же был проклят самим Солнцем «из-за вины матери». Лишь тогда Мартанда взглянул и увидел, что жены давно нет; приняв облик коня, он догнал её, и семя его упало двояко — так вдох и выдох вновь обрели образ и стали Ашвинами. По слову отца они почтили Нараяну гимном, где одиннадцать отрицаний сменяются перечнем всех разрядов существ, и выпросили то, чего у них не было: долю в жертве, питие сомы и равенство с богами. Дар был дан во второй лунный день — оттого он и стал их днём.