Bhaviṣya Purāṇa

Глава иного склада: не сказание, а наставление. Само слово объяснено: «памятование о прежде испытанном есть смрити», и корень у него один — Веда. Закон определён через дело — «имеющий деяние своею самостью», с двумя целями разом, высшею и земною, — и разложен на пять разрядов: закон Веды, закон укладов, закон сословно-укладный, закон достоинства (как у помазанного на царство — беречь подданных) и закон по случаю, вступающий в силу лишь при происшествии, вроде устава искупления. Тут же дано правило при разноречии: «при разноречии со шрути [предание] отменяется — вне своей области», а там, где свести правила нельзя, дозволен выбор — не всякое разноречие требует победителя. Предания разделены ещё и по цели: видимоцельные (расстановка надзирателей — польза видна), невидимоцельные («сумеречное служение должно творить», «псиного мяса да не ест»), двуцельные (превосходный пример: «да носит посох из палаши» — и опора при ходьбе, и знак обета) и пересказ, ничего к Веде не прибавляющий. Землеописание кончает главу: Брахмаварта между Сарасвати и Дришадвати, Мадхьядеша между Химаватом и Виндхьею, Арьяварта от моря до моря, — а границу святой земли проводят не по рекам, а по природному признаку: «где чернопятнистая лань бродит по природе своей». И среди условий плода снова стоит то же, что в главах о магах: «чей достаток правдою нажит».

Большая уставная глава: четыре уклада, обряды жизненного пути (тайное имя при рождении и явное на одиннадцатый день, пострижение, посвящение) и восемь видов брака. Определены они по именам: брахмов — дар достойному без всякой платы; праджапатья — с уговором; аршев — с парою коров; божественный — жрецу вместо платы за обряд; гандхарвов — по одной приязни; асуров — за выкуп; ракшасов — прямое похищение, описанное без прикрас, «избив, изрубив и взломав, кричащую и плачущую»; и пишачев — приход к спящей или беспамятной, который книга сама дважды называет «самым греховным» и «наинизшим». Есть здесь и правила, стоящие внимания: пороки перед сговором объявлять обязаны обе стороны, а за умолчание царь налагает пеню; содержание, украшения, выкуп и прибыток суть женское имущество, распоряжаться им муж не вправе, а при напрасном пользовании возвращает с приростом, и лишь «в пору бедствия» вправе им воспользоваться; притеснение жены названо отдельною виною; муж обязан ждать восемь лет, прежде чем брать вторую; а невыданной по существу деве возвращают прежнее положение — «она такова же, как дева», и выдать её снова «вины не будет». Немало здесь и правил своего времени, которые мы передаём как есть, без смягчения и без одобрения: предписание выдавать девочку до созревания (гаури семи лет), перечень телесных немощей как помехи к браку и число жён, расписанное по сословиям. Завершается глава определением: брак называют очистителем людей.

Глава о поминовении: пять великих жертв (среди них и приём гостя, названный жертвою наравне с возлиянием) и двенадцать разрядов поминовения, определённых порознь. Перечень стоит того, чтобы его дочитать до конца: там есть стойловое поминовение — за коров, поминовение перед дорогою в чужую страну и совсем хозяйственное — «при прибыли тела и ради приплода коней». Отмечены и две человечные оговорки: постоянное поминовение творят «а при бессилии — хотя бы водою», и обряд «обращённый к одному» творят и по женщине. Наилучшим назван годовой, в день смерти, — и сказано о нём круто: кто его не творит, у того «не приму я почитания... ни Брахма, ни Рудра, ни иные сонмы божеств»; мать при этом названа отдельно и наравне с отцом, а с бходжаки спрос особый — ему за нерадение обещаны ад Тамисра и рождение городскою свиньёю. Есть и правило для тех, кто не знает дня смерти родителей — случай обыкновенный: таким велено поминать в новолуние месяца маргаширша или магха. А завершается глава тем, что бог просит чтить не себя: «мне любезны всегда отцы, коровы и брахманы; потому да чтит их всегда преданный мне».

Глава о законе брахманов, и в ней стоит отметить прежде всего прямое самопротиворечие. Сначала сказано: «у самого дома живёт невежда, а достойный от него вдали; и давать должно достойному: нет вины в обходе невежды», — с прекрасным доводом: «ибо, оставив пылающий огонь, в золу не возливают». Но полусотней стихов ниже Нарада велит не обходить брахмана, «даже и весьма невежественного», а Солнце подтверждает: «брахмана не должно испытывать... единственно о рождении да помышляет, не о достоинствах», — и тот самый, кто чтит «дальних, достоинствами богатых», назван глупцом. Две эти строки не сводятся, и мы их не сводили; тем более что начинается глава с обратного — брахман без обряда и учения назван там вришалою, то есть мерилом взято поведение. Хорошо в главе и другое: шестивидная «торговля Ведою» осуждена, и мера вины взята по слогам; гость определён помимо приязни и учёности — «любезен ли, ненавистен ли, невежда или учёный», а само слово истолковано: «а-титхи» — тот, у кого нет назначенного дня; неисполненное обещание названо долгом; а приход учёного гостя описан так, что «играют все злаки: «пойдём мы высшим путём!»». Правила сословной чистоты пищи и запреты на общение с шудрою мы передаём как есть — это правила своего времени и уклада. Завершает главу разряд, редкий по подробности: очищения после укуса собаки и при червях, расписанные по частям тела, — вплоть до вопроса, как быть, если в нужный час не видно месяца.

Глава о поминовении матерей — предмет, о котором обыкновенно молчат. Устав солнечный: ночью не творят, ночь названа «ракшасьею», и не творят, когда солнце сокрыто; час назначен утренний. Отличия от отчего обряда названы точно: снедь сладкая, и «не острые», возливают левою рукою, а комков кладут шесть — шести праматерям, названным поимённо по родству: матери, её матери, её матери, и так же по отцовской стороне до «престарелой прабабки». Тут же и другое место, где женская линия стоит высоко: среди трёх очистителей поминовения первым назван дочерин сын (а с ним кутупа и сезам), и рядом — три вещи, что стоят целого устава: «чистоту, безгневие и неспешность». Есть и удобная оговорка на случай нужды: при отсутствии огня возливают в руку брахмана, «ибо кто огонь, тот и есть дваждырождённый». Мелочи тоже говорящие: гостям велено сидеть и есть, а не стоять и говорить благопожелания — от этого поминовение делается «асуровым» и до отцов не доходит. А кончается всё благословением, которое стоит привести целиком: «да умножатся наши даятели, и Веды, и потомство; и да не отойдёт от нас вера, и да будет у нас что раздавать» — отцы желают дому не богатства, а того, чем можно делиться.

Глава уставная, о чистоте — и посреди длиннейшего перечня нечистот стоит на редкость трезвое слово: «нет вовсе никакого нечистого вещества: чистота и нечистота веществ здесь — от речения», то есть не в самой вещи, а в установлении о ней. Хорошо и начало: исполнение постоянных обрядов «явно без плода» — ежедневное творят не за награду; а посреди перечня жертв вдруг поставлено, и первым, «сострадание ко всем существам», названное затем вторично. Порча снеди разобрана по шести родам, и шестой особенно любопытен: «сердцем скребущее» — «в какой снеди в сердце рождается сомнение, то и должно знать» негодным; правило простое и всякому доступное — сомневаешься, не ешь. Сроки нечистоты расписаны с милосердной ступенчатостью: до прорезания зубов — тотчас, при выкидыше — три ночи, а кому надо служить у огня, тот чист немедля, чтобы обряд не прерывался; и есть предел: через год довольно одного омовения. Мясо дозволено при угрозе жизни, освящённое и на поминовении — и всегда после поднесения отцам и богам. Заключительные стихи о жёнах — служение мужу, ниёга, воздержание по смерти мужа — суть правила своего уклада, и мы передаём их как есть; при этом стих о сожжении говорит о том, что умершую жену сжигают на священных огнях дома, и сожжения живой вдовы в нём нет.

Одна из лучших глав парвы. Начинается она с веры, и сказано о ней предельно: «закон всегда верою предваряем... закон объявлен верою»; тонкое берётся «одною верою, а не глазом», и не даётся «ни многими телесными измождениями, ни грудами добра — даже богами, если веры у них нет»; а кто отдаст «всё имущество или самую жизнь без веры, — не обретёт никакого плода». Следом дано шестислоговое заклинание сауров — «ом намах кхакхолкая» — с вызовом: «на что ему многие заклинания или пространные наставления, у кого оно в сердце стоит? Тем изучено, тем услышано, тем всё исполнено». Тут же — прекрасная пара о речи: «что толку в отделанной [речи], с мягким лепетом, — в слове из сада незнания?», и наоборот — слово, «хотя бы и неказистое», от которого гибнут страсти, «должно знать наипрекраснейшим»; а книжному всезнайству отвечено просто: «и живущий тысячу лет до конца наставлений не доходит». Учителю при этом велено отказать тому, кто спрашивает не по правде, — хотя бы предлагали всю землю. Средина главы — о пяти коровах, вышедших из пахтанья молочного моря и названных поимённо, и о шести их дарах, из которых выводят бильву, лотосы, горочану, гуггулу, все семена мира и самую амриту. А конец — о даянии: «для разумеющих нет дара ни малого, ни большого», довольно и полсезамины, поданной с верою; и о наставлении сказано метко: без ладьи знания оно не переправит — «а разве камень переправит камень?»

Короткая глава, а в ней два места, которые стоит запомнить. Первое — пять «бойниц» домохозяина: «ступа, жёрнов, очаг, водонос и метла»; за этими пятью домашними орудиями ежедневно и неизбежно гибнет мелкая живность — толчёная, молотая, сожжённая, утопленная, сметённая, — «оттого и не идёт он в небо». Ради этой-то невольной вины и заведены пять великих жертв: одним хозяйством, без искупления, не обойтись. Второе — о госте: «ради милости мирам и ради испытания веры ходят под видом гостя отцы и божества», а потому «пригожего ли, безобразного ли, грязного, в грязной одежде — о госте, пришедшем вовремя, разумный не рассуждает». Сказано не «терпит», а именно не рассуждает: само раздумье тут уже вина. Хороши и мелочи: дальнее паломничество заменено малым — «омовение в Ганге обретает он от виденья Рави, а омовение во всех переправах — от поклона»; предки радуются доброму делу, «как пахари — хорошо вспаханным», и деды поют, узнав наперёд, что в роду накормят чтеца. А в конце наказание положено не только хулителю, но и тому, кто хулу слушает.

Замечательная глава о даянии — и прежде всего о достоинстве просящего. Взгляд здесь перевёрнут: «не свою корысть имея в виду, принимают добрые», проситель приходит «ради пользы самого дающего», а словом «дай» он «как бы пробуждает богатство» — «они пробуждают, а не выпрашивают». И горькое признание вложено в их же уста: «а то, что мы просим по домам, — это состояние от неподаяния». Отсюда и знаменитый образ: «одна [ладонь] стоит внизу, а другая сверху: различие дающего и просящего лишь руками и означено». А довод неотразим: «если бы не было просящих, как быть закону даяния?» Столь же сильно сказано о том, как давать: дар «лишённый ласки» разумные зовут погибшим, «лучше не дать вовсе, чем [дать] с разгневанной душою», и «даже отказ лучше, если он смягчён ласковым уговором»; а гнев делает бесплодным всё — «даяние, обет, жертву, созерцание, возлияние, подвиг». Из мест назван и Муластхана — нынешний Мултан, где стоял знаменитейший храм Солнца. Десятерица средств закона начинается невреждением, а четвёртым в ней стоит стыд. И совсем особняком — концовка: тем, кто чтит кое-как, свирепо, во хмелю, ради славы или из корысти, назначены миры по их же складу — пишачей, ракшасов, гандхарвов, Индры, — ибо «силою Солнца, даже и низким деянием, людьми обретаются места сообразно расположению их веры». Никого не выбрасывают вон: каждый приходит куда-нибудь, по мере того, с чем пришёл.

Перечень грехов, и в нём есть несколько мест, стоящих внимания. Поджог — «на коровьей тропе, в лесу, в городе и в селе» — приравнен без оговорок к питию хмельного, то есть к великому греху; а присвоение вклада, отданного на руки, — к краже золота: доверие приравнено к имуществу. Насилие над девицею книга сама зовёт «ужасным» и ставит в самый тяжкий разряд, наравне с осквернением ложа наставника. Но приметнее всего разряд меньших грехов: в нём много такого, что вредит не обряду, а общему добру и общему доверию, — «разрушитель прудов, плотин, переходов и водотоков», кража колодца, ростовщичество хлебом, необережение женщин (вина в бездействии), отнятие женского имущества, отложенного на паломничество и обеты, продажа жены и потомства, «говорящие людям неприятное» и «разбивающие людское доверие», а хула засчитана и заглазная. Замыкает список подробность, говорящая о многом: грехом названо и то, что человек «творит разрыв ряда у сидящих в одном ряду», — совместная трапеза почиталась делом важным, и рассаживать людей врозь значило рвать связь.

Продолжение перечня грехов, и в нём снова много такого, что вредит общему обиходу: оставлять нечистоты в загонах, у воды, в тени дерев, в садах и при святилищах; перегораживать дороги и уносить чужую межу; творить подложные грамоты. Есть и точное наблюдение о людях, «к выискиванию прорех приверженных», и вина того, кто «тихонько выслушивает речь говорящего ложь». Но всего примечательнее целый свод о жестокости к скоту, редкий по подробности: осуждены те, кто бьёт корову и пугает её снова и снова, кто «слабую не кормит, а пропавших не ищет», кто мучит «чрезмерною ношею и гоняет без отдыха», кто холостит быков и ставит яловую корову в упряжь. Завершает свод правило уже не о скоте, а обо всех: кто «негодного, увечного, обездоленного, малого, старого и отощавшего... не жалеет», тот идёт в ад. В воровстве лазеек не оставлено: «хотя бы и втайне, хотя бы с горчичное зерно». А под конец сказано о суде в одну ясную строку: явное наказывает царь, сокрытое — Дхармараджа; и различены злая воля и оплошность — «споткнувшимся по нерадению» положено искупление, а не кара. И последнее хорошо особенно: обычная троица «сделал, велел, одобрил», которою меряют вину, приложена здесь к благому делу — одобрившему обещано то же, что и делавшему.

Глава о дороге, по которой идут все: «сущими в утробе, рождающимися, детьми, юными и средовечными, жёнами, мужами и третьего пола, старцами — всеми тварями надлежит пройти». Счёт делам ведёт Читрагупта, и оговорка при этом честная: изжить придётся содеянное, «коль оно рассужено», — сперва разбор, потом расплата. Самое тонкое место — в мере пути: град Ямы отстоит на восемьдесят шесть тысяч йоджан, но «людям благого поведения он кажется словно вблизи стоящим, а грешным — весьма далёким»; расстояние тут меряется не вёрстами. Дальше идёт длинное описание дурной дороги — с ямами, раскалённым песком «по самое горло», зверьём, пиявками, дождём из камней и углей, — но страшнее всего в нём не звери: дорога эта «лишённая путевого припаса, без опоры, безлюдная со всех сторон, без отдыха» — ни еды, ни спутника, ни привала. Есть и хорошая пара о мелочи: подавшему обувь, посох и зонт дорога даётся лёгкая, а вошедшему в святилище обутым — ужас; вещь одна, а место разное. Кончается же глава щедро: кем Рави почтён «хотя бы малым, хотя бы умом», те «никогда не видят лица Ямы»; а служащих «всем существом» грех не мажет, «как лист лотоса — вода».

Глава уставная и притом на редкость живая: «высшею тайною» здесь названо правило о зубочистке. Начинается оно с человечной оговорки: «а для страждущего нет правила, по половине месяца и месяцу устроенного» — больному календарь не указ. Дальше идёт роспись дерев по желаниям, и она не случайна: мадхукою — сына, маркавою — избавление от горя, ююбою и брихати (обе лекарственные) — скорое избавление от недуга, бильвою — владычество, кадамбою — истребление врагов, ашваттхою — славу, приянгу — счастливую долю. Желание держат в сердце, не произнося, а к самой палочке обращаются как к живой: «о владыка леса... даруй мне свершение всегда; о зубочистка, поклон тебе!» Затем её моют и бросают, и гадают по тому, как легла: вверх или лицом к тебе — добро; а если трижды отвернулась, то честно сказано — «та седьмая не должна быть взята», обета в этот раз не начинают. Кончается глава ночёвкой при божестве: «да спит он пред богом, шёпоту Гаятри приверженный».

Настоящий сонник — и построен он на выворачивании. Спать перед этим ложатся на землю, «помышляя о боге богов», и потому сон считается ответом. Доброю приметою объявлены Солнце, месяц и знамя Индры; но следом идёт длинный разряд снов, наяву отвратительных или страшных, а во сне — благих: истечение крови и выпадение волос, доение львицы, поедание собственного члена и кости, питие хмельного (наяву великий грех), возгорание своего тела, обмазывание нечистотами, отсечение своей головы (к царству), оковы (тоже к царству), плач (к сытости), выход внутренностей, и даже — «бывает скорый приход добра, если червь его поест». Правило тут внятное: чем невероятнее или неприятнее сон, тем больше он сулит; выпить во сне море — к владычеству, вырвать с корнем горы — к царству, переправиться на тот берег — к потомству. Особняком стоит место уже не гадательное: «что говорят человеку во сне» боги, наставники, старцы и подвижники, «то знают истиною самою». А завершает главу свой счёт: считают не только что приснилось, но и сколько раз — пятью [снами] обилие сыновей, шестью — век и достаток, семью — разные желания, восемью — славу.

Устав семи седьмых, различаемых не по дню, а по припасу (аркины чашечки, перец, листья нимбы, плоды... последняя зовётся Камика, «Желанная»). Цели названы по-хозяйски и без прикрас: «ради сына, жены, достатка и поля». Из подробностей стоят внимания две оговорки: «скудной еды да не творит» — недоедать тоже не велено, — и то, что имена всех семи пишут на отдельных листках, для жребия. А про сон даны два дельных правила: увидев благой сон, «да не спит он более» — чтобы не перебить его другим, — и поутру рассказать его «как видел», не приукрашивая, и рассказать не всякому, а «разумным бходжакам, брахманам и друзьям». Отдельно стоит отметить оговорку о жрецах: «если же бходжаков не найдётся, того достойны брахманы, пураны знающие» — своё священство книга не объявляет незаменимым. Кончается обещаниями безоговорочными: «нет такого злого греха, что не сжигался бы на седьмую; и нет в мире такого недуга, что ими не унимался бы», — а самые страшные язвы, «врачами трудноотсекаемые», уносятся, «как змии Гарудою»: сравнение выбрано с оглядкой на слушателя, ибо говорят самому Гаруде.

Устав обета начинается не с поста, а с двух правил: «да творит дружество повсюду и да избегает вреда живому». И невреждение тут не отвлечённое — оно доведено до того, что «да не выбирает вшей из головы» и «да не ударит никакой твари»; рядом же поставлен вред словом: не говорить другому неприятного. Дальше идёт роспись курений по желаниям (сандал — присутствие бога, шриваса — прибыльную торговлю, красный сандал — здоровье «даже охваченному сотнею недугов»), и побелка храма: восемнадцать язв и прочие недуги уходят, «если обмажет глиною» — довольно и простой. Круги при этом может чертить и отрок, и сказано хорошо: «пусть творит — не препятствуй ему». Обет прямо открыт обоим полам — «мужчина ли, женщина ли», — а сорвавшемуся дана дорога назад: «когда от гнева, нерадения или корысти случится нарушение обета, сотворив это искупление, вновь становится он держащим обет». Отдельно отмечу: правила, запрещающие бходжаке служить иному божеству, принадлежат своему укладу, и я привёл их как есть. В конце — вторая роспись двенадцати месячных имён, и она не совпадает с той, что дана в сто шестьдесят четвёртой главе; книга их не сводит, и я не сводил. А тайна, которую «не должно давать непреданному», имеет изъятие врачебное: «ради истребления недуга должно дать».

Глава начата росписью цветов: малати «творит присутствие», каравира-олеандр даёт здоровье, маллика — обращённость к владыке лицом, лотос с кувшинкою и кундою — славу, знание и силу; а один дар среди вещественных затесался невещественный и оказался лучшим: почтённый цветочным венком «навсегда становится безмятежен». Отвергнут только цветок амратаки — и не запретом, а разбором: он «видится будто уже поднесённый», несвеж на вид. Дальше — двенадцать поклонов, выстроенных на ведийских вьяхрити (бху, бхувах, свар… до Сатьи) и доведённых до двенадцати солнечными именами «улка» и «кхашолка», метеор небес. Светильникам своя мера: подал светильник — «родится зрячим». И короткая памятка о лучшем в каждом роде: из цветов джати, из курений сандал, из благовоний кункума, а в подношении модаки — «ими доволен владыка богов». Названа простейшая из всех седьмых — Водная, что творится «по испитии пригоршни воды». А в конце — обет, по которому глава и названа: что куплено на одну каури, мельчайшую раковинку-монету, то и ешь; «невкушаемое ли, вкушаемое ли — рассуждать здесь не должно». Сказано резко и прямо перечит подробным пищевым запретам прошлой главы; книга их не сводит, и я не сводил. Суть варатики не в пище, а в отказе выбирать.

Здесь рамка меняется: Суманту отвечает Шатанике не от себя, а старой беседою — Бхишмы с Вьясою на берегу Ганги. Вьяса назван «высшим пробирным камнем смысла Вед» — никаша, камень, на котором пробуют золото. Имя «Адитья» истолковано дважды: как сын Адити и как «первотворец». А дальше идёт лучший спор за многие главы. Бхишма не убеждён и ставит возражение начистоту: если Солнце верховно, то отчего его одолевают ракшасы на трёх стыках дня и отчего его приходится оберегать брахманам? отчего оно вращается, будто колесо? и отчего «неухватимый ухватываем Раху»? Ответ Вьясы примечателен трезвостью. Затмение объяснено заслонением: «Раху стоит ниже солнечного круга», и «круг, заслонённый колесницею, — то и назови затмением»; сказание сохранено, но истолковано, а глотание прямо отвергнуто — «никто не в силах насильничать». Вращение тоже снято с укора: оно не немощь, а служба — «ради познания дней, ночей и мухурт Рави и движется». Что до первенства в обряде, довод прост: «когда ему поклонились и его восхвалили — все боги почтены». Отмечу и то, что роспись рождения богов из тела Солнца дана здесь третья по счёту и с прежними в этой же парве не сходится; книга их не сводит, и я не сводил.

Бхишма просит устав омовения «с его тайною» — и получает главу, наполовину состоящую из мантр. Примечательно, как они поданы: ни одна не выписана прямо, все сложены по буквам на глазах у читателя — «ха» и «ра» с точкою, «са» с висаргою, — так в книгах и берегли мантру от случайного чтеца; даже «лучшее из слогов» названо обиняком. Само омовение оказывается делом не тихим, а праздничным: «под звук труб и раковин», «с царскою услугою». Ладонь размечена на три тиртхи — богам поверх суставов, провидцам правою рукою, предкам обратною. Аргхью подают в медном сосуде с каравирами, сезамом и рисом, и подают не с руки, а «возложив тот сосуд на голову, обоими коленями касаясь земли»: поза сама есть поклон. К четырём обычным целям человека здесь вставлена пятая — знание. А главное место главы — в самом конце. Тридцать стихов кряду шла тайная наука о слогах, и вдруг сказано: «даже лишённый посвящения и мантры — преданностью, за год — плод аргхьею обретает». Названы и цена, и срок: преданность да год постоянства. Посвящённому же обещано иное — не плод, а прекращение рождений: «не рождается тот на земле, он идёт к растворению в Бхаскаре».

Устав почитания начат с телесного: уединённое место, «тело своё выпрямив», лицом к востоку. Дальше идёт ньяса — тело размечают, как поле: от большого пальца к мизинцу, сердечное на сердце, теменное на темя, броню на тело, оружие на руки. Мантры опять не выписаны, а сложены по буквам; и глазу отдано «глазное семя, светового вида» — в солнечном обряде иначе и быть не могло. Прежде почитания идёт работа с дыханием и очищение не утвари, а самого себя. Из плодов ньясы стоит отметить один: обещана не победа над врагами, а то, что «враги приходят к дружеству». Но главное условие всей главы стоит прежде почитания и сказано в одну строку: «познав себя Бхаскарою, как сказано зрящими истину, — лишь затем да чтит Бхану». Не познав себя богом, не чтут бога. А кончается глава не ответом, а вопросом, и вопрос этот важен: Бхишма говорит, что устав, поведанный «с мантрами, вместе с пураною», он уже знает весь, — и просит другого: «как разными мантрами, в Ведах речёнными, почитается Рави». Книга здесь сама различает два уклада и не выдаёт один за другой.