Бхавишья-пурана

Вторая парва начата не богом, а озером: благословение идёт от Пушкары. Затем трижды повторено «побеждает» — Бхаскаре, Вишну-Мурари и месяцевенчанному Рудре, а четвёртым, венцом над всеми, опять Бхануман: книга и здесь не выбирает между богами, а сводит их к одному. Рамка сменилась — в прошлой парве отвечал Суманту Шатанике, здесь Сута отвечает молчальникам. Дальше идёт роспись всего, что будет в парве: дхарма в беде, ваяние и живопись, устроение времени, землеописание, лунные дни, шраддха и даже то, что делать готовящемуся умереть. Из наставлений этой главы два стоят особняком. Первое: домохозяин назван не первым среди укладов, а лоном, из которого прочие рождаются, — и довод дан хозяйский, без прикрас: «иные им хорошо кормятся». Второе — и его я нигде больше в этих книгах не встречал: «и даже дхармы, всему миру противной, да не творит»; а рядом правило о благотворении, на редкость дельное: не рой пруда там, где пруд уже есть, не ставь водопоя, где водопой, не строй обители возле обители. Строй там, где нет. Перечень добродетелей — умирение, невреждение, правдоречивость, неклеветание, сострадание — оговорён как обязательный «во всяком сословии». А о самих дхармах сказано красиво: они верою предваряемы, в вере пребывают, верою кончаются — «дхармы возвещены самою верою».

Космогония этой парвы иная, чем всё, к чему вела Брахма-парва: «всё было мраком составлено, непознанное, беспризнаковое; и был там один великий — Рудра, высшая причина». Брахма и Вишну поставлены производными, а Шамбху назван бестелесным Васудевою, «невозникающим, не из лона рождённым», — и притязание это принадлежит своему толку; я передал его как есть. Порядок изведения санкхьяский: сперва ум, за ним самость, из самости стихии. Дальше идёт счёт времени, и он кончается лучшим стихом главы: семьдесят два юга — манвантара, четырнадцать манвантар — кальпа, кальпа — день Брахмы, а восемьсот таких лет оказываются одним морганием; «от Брахмы и до пучка травы — мгновение ока у Дхрувы: всё движущееся и недвижное всех миров живёт мгновение ока». Названы семь миров вверх и семь вниз, и о Рудре сказано, что она «в начале их, и в средине, и в конце» — тем же оборотом, каким в прошлой главе описана вера. А причина творения названа не нуждою и не долгом: миры поглощаются и рождаются «ради игры». Отмечу расхождение внутри самой главы: в шестом стихе Брахма от владыки, а Вишну от Брахмы, в двадцать втором — оба разом от Пракрити; книга их не сводит, и я не сводил. Роспись сословий дана убыванием, «на стопу умалёнными», с оглядкой на ведийский гимн о Пуруше, — место своего века, приведённое без приглаживания.

Глава ведёт снизу вверх и потом сверху вниз: от Дхрувы к Махарлоке, Джаналоке с четырьмя вечными отроками, Таполоке, где подвижники уже «жжения лишены», к Брахмалоке и выше неё — к Рудралоке, куда входят «без моего, без я». А посреди этого восхождения стоит стих, ради которого главу и стоит читать: «у йогинов, идущих в высшее место, дверь одна; придя туда, не скорбят: он же Вишну и он же Шанкара». Мысль эта не брошена вскользь — книга ведёт её до последнего стиха, где Шеша на дне Патал оказывается разом «вишнуевым телом», «существом йоги Калагни-Рудры», Нарасимхою, Мадхавою и «тёмным Шамбхавовым образом». Есть здесь и редкое место: описывая град Брахмы, рассказчик прямо сознаётся — «не в силах я описать». Нижние миры при этом изображены не темницами, а дворцами: златодонная Махатала с белыми чертогами и святилищами, жёлтая Сутала, коралловая Витала; живут там наги, Мучукунда и Бали, названный без укора «обитателем небес». Ады же отделены от Патал и лежат ниже их, и о ввергнутых сказано коротко и страшно: «не в силах подняться». Отмечу, что роспись цветов сама с собою не сходится — Витала названа и коралловой, и белою; я её не правил.

Землеописание, обещанное в первой главе. Земля разложена на семь колец суши и семь морей, названных по вкусу — молочное, тростникового сока, топлёномасляное, творожное, — и каждое следующее кольцо больше предыдущего. В средине Меру, и размеры её даны числами, вплоть до того, на сколько она уходит под землю; стоит она «подобно завязи» — тому же лотосному чертежу, что и в мандалах прошлой парвы. Своя земля при этом названа не средоточием, а южною окраиною, и по мере приравнена к Северным Куру. Хороша история имени острова: плоды джамбу «мерою с великих слонов» падают и разбиваются, из их сока течёт река, и пьющие её не знают «ни усталости, ни дурного запаха, ни старости, ни упадка чувств», а главное — «люди, там рождённые, бывают чисты умом». Прибрежный же ил, пропитанный соком и высушенный ветром, становится знаменитым золотом Джамбунада: у лучшего золота мира происхождение самое низкое. Небо здесь имеет географию: над Меру Брахма, выше Васава, выше Шанкара, выше вишнуев мир, — а над всем этим, выше даже «безобразного светосоставного места», поставлено место преданных. О самом Солнце сказано, что оно «недвижно» — и тут же, что вращается; противоречия книга не снимает, и я не снимал. Держится же весь круг «ветряною верёвкою», привязанный к Полярной звезде. А лучший стих главы — чисто наблюдательный: «нет у созвездий, собственно, ни восхода, ни захода: какая страна в каком созвездии — то и помянуто их восходом». Восход объявлен свойством не звезды, а места, откуда смотрят.

Глава начата самою громкою похвалою брахману — но обольщаться ею не стоит: почти вся она отдана разбору двадцати шести пороков самих брахманов, и разбор этот беспощаден. Уже в начале похвала оговорена: очищение бывает пятиступенное — таинством, Ведою, учёностью, тиртхою, — и чтить велено «распознав» очищенного, а не всякого; «иначе обратится в один труд». Составлена же роспись, как честно сказано, «людьми, ада боящимися». Определения даны короткие и злые. «Много здесь книг и шастр разнообразных, а сути их не знает — тот и есть шакал-скот». «Шрути и смрити созданы двумя очами брахманов: одного лишённый — кривой, обоих — слепым наречён». «В одиночку сладкое ест… как свинья бывает откормлена, так и он прославлен откормленным». Грешнейшим из всех назван вовсе не отступник, а тот, кто сел есть прежде отца с матерью. А лучшее сравнение главы — о злодее: он «у доброго, шестью достоинствами украшенного, ищет пороков — как саранча в лесу, цветами и плодами усыпанном, ищет колючек». Неожиданно определено и воровство: вор не только тот, кто взял чужое, но и тот, «кто не радеет» о другом, — «взаимное радение творить должно»; а неблагодарному, который «облагодетельствовавшего обретя, не творит воздаяния», отведена самая тяжкая кара во всей главе. В конце — о звездочёте, и о нём сказано лучше всего: «как ночь без светильника, как небо без солнца, так царь без звездочёта блуждает, будто слепой на дороге». Отмечу и то, чего не сглаживал: роспись четырёх жреческих родов ставит своих, Солнцевых брахманов, выше всех и порицает Шивовых, — а это прямо перечит третьей главе этой же парвы с её «он же Вишну и он же Шанкара».

Глава о наставниках — и наставниками здесь названы прежде всего свои. Тем самым оборотом, каким в конце прошлой парвы был назван чтец («иного родича не называют»), здесь назван отец; а сразу следом сказано, что «выше тех двоих мать-наставница». Ей отданы и лучшие стихи главы, и они на редкость телесны: «та, что, в утробном дупле сотворив, сама хранит отовсюду»; «с великою мукою носим я был во чреве; твоею милостью мир увиден» — глазами, какие она дала, он и видит мир; и, наконец, «какие на земле тиртхи, с океанами и прочим, — в ком они обитают, ту мать восхваляю». Из семи наставников высшим назван не давший мантру, а тот, кто кормит. А стих девятнадцатый ставит всё на место: «кто, зримого бога покинув, незримому служит, — тот один высший грешник и идёт в звериное лоно»; зримый бог — это родители и учитель, стоящие перед тобою. Хороши и четыре уподобления: учитель — образ Брахмы, отец — Праджапати, мать — Земли, а братья — образ тебя самого. Кончается глава дедом и бабкой, и им отдано больше, чем святыням: воде с дедовых ног «одна Ганга не равна», обхождение вокруг него дороже камней при водоёмах, «и что сотни светозарных лингамов?» — а кормить бабку названо превосходнее ста матерей.

Глава длинная и разнородная: устав чтения, целость книги, переплётное дело, ремесло писца. Самое дельное здесь — требование целости текста: без Ади-парвы нельзя звать целое Бхаратою, без Сундара-канды не хранят Аранью, «тщетна Бхагавата, Нарасимхи лишённая» — урезанный список не хранят и не читают. Под стать этому и понимание кражи: «и книги да не крадёт, и шести слогов да не крадёт», — воровством названо изъятие слогов, то есть порча текста при переписке. Ремесло описано подробно и по-хозяйски: круглое отверстие под шнур и медная втулка в него, а железа к книге не подпускают вовсе; чернила варят из копоти и смол, и у каждого цвета своё действие; названы дни, когда не пишут, и стороны, к каким садиться. Требования к писцу ремесленные — «письмо, размер и слово ведающий, юный, разумный, скорописец». И два места стоят рядом, объясняя друг друга: писавшему за плату отмерена кара по числу букв, — но тут же оговорено, что «ради прокормления семьи может и взять плату»; а переписчику, даже не понимающему написанного, обещано небо на всё то время, «покуда стоят буквы». Из домашнего: тщетен поклон наставникам у того, кто отца не кормит, — «и живя, он не живёт»; и хорошее правило такта — не хвалить учителя при родителях. Отмечу и то, чего не сглаживал. Стих сто пятнадцатый обещает плод слушания всем четырём сословиям, и шудре «особо», а стих шестьдесят девятый обещает шудре, кормящему брахмана, чертог Брахмы; но несколькими строками ниже стоят запреты и угрозы, вплоть до отсечения языка тому шудре, кто станет изъяснять дхарму. Это разные голоса одной книги, писанные в своём веке и укладе; я привёл их как есть, без одобрения и без сглаживания, и отмечаю противоречие прямо. Кончается же глава неожиданно тепло: «как день без Арки, как ночь без месяца, так не блистало собрание, Вьясы лишённое… в чьём доме нет детей — тот дом никогда не блистал».

Начата глава росписью дней, когда не учат, и считают их по умершим тварям: одну ночь при человеке, три при козе, пять при лягушке, год при коне, двенадцать лет при слоне, — а кончается роспись изъятием: «при малой твари порока нет». Дальше — о том, кому давать науку, и здесь стоит лучшее место главы: слово дано самой Учёности, и она говорит о себе: «не давай меня непреданному, дурному человеку, злой душе; внимательному брахману, чистому, целомудренному, разумному, устав ведающему, доброму — дай». Просит она не о почёте, а о том, в чьи руки попадёт; и первым из достоинств названа не набожность, а внимательность. Три науки объявлены гибельными для самого изучающего — игорная, спорная и кладоискательская. А составитель свода, «кто ради приращения знания у людей сотворит свод дхармы и в ход его пустит», назван не переписчиком, а отцом, дающим знание; и награда его длится, «покуда он ходит в мире». При этом сокращать дозволено не всё: мантру ни урезать, ни пересказать нельзя. Но самое неожиданное — ближе к концу. Лист, «нечистотою запачканный, но письменами украшенный», очищается в одно мгновение произнесённым словом; и следом сказано прямо: «женщина ли, презренный ли, млеччха — идёт высшим путём; а кто, помрачённый, мнит в том порок и творит очищение, тот входит в ослицыно лоно». Осуждены здесь не они, а тот, кто вздумает после них очищаться, — и говорит это та же книга, что главою раньше говорила иное. Завершается всё росписью чисел, по которой глава и названа: сотня — Творящий день, тысяча — Шива, десять тысяч — Меру, лакх — Брахма, крор — Нараяна.

Это, по существу, руководство по общественным работам. Благочестие разделено надвое: внутренний алтарь — то, что достигается знанием, внешний — пруды, колодцы, храмы, рощи и кормление людей; и первым среди внешних дел назван не храм, а водопой. Меры даны в локтях и без околичностей, а зачем — сказано прямо и хорошо: «молчальники желают меры; безмерного ведь не видать». Но главное здесь — трижды повторённое предпочтение починки перед стройкой: «кто новый пруд сотворив или обветшалый в новизну обратив» — плод один и тот же; «вдесятеро против строителя речён поддерживающий водопой»; «кто павшее подымет — тот весь плод вкушает», а починивший храм — вдвое. Условия к строителю названы три, и все о нём самом: достатком, заслугою нажитым, по своему карману и с благим намерением. Лестница веществ идёт от глины до самоцветов, но и глиняный храм в счёт. Про воду сказано просто и верно: «вода — сие всё трёхмирье, с движущимся и недвижным: без воды нет в мире пропитания никогда», — и высшее обещание отдано не роскоши, а воде в зной: «у кого в колодце в знойную пору стоит питьевая вода, тот идёт на небо и ада никогда не обретает». Пруд для бога и для людей велено делать доступным со всех сторон. Есть и место, которое стоит запомнить: пересадка дерева не ко времени приравнена к убийству брахмана. А в счёте спасаемых родов — их сто один — себя строитель ставит не первым, а последним. Кончается же глава не богословием, а перечнем пород для сада.

Глава эта — настоящее садоводство, и лучшее в ней сказано о посадке. Обряд над семенем назван гарбхадханой, тем же словом, что и таинство зачатия ребёнка, и сравнение доведено до конца: как жену в поре сажают на лоно и целуют, так поступают и с семенем, — «так и таинство дерева тому же следует: тем оно обретает сыновство». Отсюда и главное утешение: «бездетному деревья здесь творят сыновство», а «одно [дерево] превосходнее сотен тысяч сыновей». Дерево, «тень, цветы и плоды дающее», посаженное на дороге или при божьем доме, переправляет предков через грех; и даже «пыльца и прах» его листьев питают отца ежедневно. Дальше идёт роспись пород по плодам — ашока истребляет скорбь (по самому имени), смоковница даёт свободу, а тамаринд назван «дхармы осквернителем», джекфрут — тупоумием; приметы эти народные, и я их пересказываю, не защищая. Порубка приравнена к брахманоубийству, и оговорено «хоть немного»; а древорубцу обещана немота. Но самое любопытное — целый разряд садовых снадобий, зовущийся дохада, то есть «прихоть беременной»: настой из навоза, муки и мяса, выдержанный семь ночей, для всех дерев; рыбья вода под манго; патоковая — под капиттху; окуривание нимбой и змеиной шкуркой, чтобы не завёлся червь; асафетида против мышей; вода на верхушку старому дереву — «и мёртвое скоро оживит». А среди подкормок, между молоком и волосом, названы пляска и пение: дереву, по этой книге, надобно и веселье. Земля же на десять локтей вокруг ашваттхи объявлена святынею, и в тени её помещена сама Ганга.

Глава короткая, и правило в ней одно, но твёрдое: обрядов не смешивают. Никогда не посвящать колодца при древесной жертве, при туласиной роще не творить иной жертвы, при прудовой — не плотин, при божьей — не пруда; и при установлении Шивова лингама никакого иного божества не устанавливать. Одному делу — один обряд, а «если сотворено наоборот», обещана убыль века. Изъятие сделано разумное: если делатели разные, то и обряды разные. И тут же, после двух глав дотошных измерений, дано послабление: при недостатке меры и при полной мере «в десяти локтях порока нет» — мера строгая, но не бесчеловечная. А в самом конце заметно, что уподобление дерева ребёнку, начатое в прошлой главе обрядом зачатия, продолжается: дереву творят прокол ушей — детское таинство, — а следом осыпают жареным зерном на главу, обрядом свадебным. Так дерево проходит людские таинства одно за другим.

Глава эта — настоящая иконометрия, и начата она правилом строгим: «изваяния, признаков лишённого, и приобретённого, да не чтит» — не оправдаешься и тем, что не сам делал. Канон дан числами: общий рост восемьдесят четыре пальца, лицо двенадцать (то есть ровно семь лиц в росте), обхват головы тридцать два, длина стопы четырнадцать, очи в два пальца, зрачок — треть глаза, а направление взгляда задаётся третью самого зрачка. О выражении лица сказано тремя словами, и первое из них не «величавое» и не «грозное», а «весьма ласковое» — «ласковое, дары дающее, кроткое». Дальше идёт таблица мер по божествам, и в ней стоит заметить, что Дурге отведено девять тал — столько же, сколько Вишну, наибольшая мера; Солнцу же — семь, та самая, что дана и общему канону. Расписано и окружение изваяния: что в какой руке, кто по правую сторону, кто по левую, — и среди предстоящих неожиданно оказываются дхарма и адхарма оба, названные «лучшими из венценосных». Ставить изваяние велено и в тиртхе, и на горе, и у пруда, и посреди города, и в собрании брахманов. А кончается всё привычной для этой книги уступкой: в нынешнем веке делать из дерева, «а бессильному — глиняное».

Ещё одна ремесленная глава — о жертвенных ямах. Видов их десять, и каждый назван по очертанию, а роспись показывает, какая яма для какого дела: четырёхугольная — для домашних таинств и закладки дома, осьмилотосная — для больших жертв, полумесячная — для празднеств Шивы и Богини, шестиградная — перед дорогой в тиртхи и перед битвой, треугольная — при сватовстве. Правило размера простое и точное: «сколь глубока будет, столь же и широка». Лоновая часть ямы имеет очертание листа ашваттхи, а число поясов по краю зависит от величины возлияния — но и здесь оговорено, что однопоясной довольно «по своей силе». Сердцевина же главы богословская: «образ ямы должно знать высшим телом Природы», — потому и плод возлияния в ней стократный, а на голой площадке малый. И оттуда же строгое требование в конце: где яма без выступа, там не возливать вовсе, — «ибо от соединения Шивы и Шакти рождается желание: и впадина есть богиня Ума, а выступ прославлен Садашивою; да не творит одного из двух лишённым». Два начала здесь не изображены, а построены: одно вглубь, другое вверх. Отмечу и то, чего не сглаживал: в росписи поимённо названы и злые обряды — умерщвление, изгнание, — а кладоискательству, осуждённому в восьмой главе, здесь отведена своя семиугольная яма; я привожу роспись как есть, не толкуя её в наставление.

Глава о мере, и сказано о ней сильно: «безмерностью жертва убита» — не умалена, а убита. Но мера тут обоюдоострая: затеявший не по достатку тоже ничего не получает — «становится причастен плоду нежертвы». Отсюда и роспись по чину: стотысячное и крорное возлияние прямо отданы царю, у которого на них есть казна, а частному человеку — сотня, и десять тысяч лишь «если есть достаток». И тут же — важная оговорка, которой не было в прошлой главе: кладового возлияния и наговора домохозяину творить не должно. В тринадцатой главе эти обряды были только перечислены среди прочих; здесь книга сама себя поправляет и прямо их запрещает. Дальше идёт настоящее расписание работ: сколько возлияний в какой день при трёхдневном, пятидневном, девятидневном обряде; сто тысяч разложены на девять дней — это расчёт, а не благочестие, — и «перестановки никогда да не творит», и «ни меньше, ни больше». Общий же порядок больших возлияний прост: в первый день — установление божеств, на второй — великое празднество и раздача, то есть день огню и день людям; а всё кончается, как и всюду в этой книге, отпущением.

Продолжение прошлой главы: яму освящают восемнадцатью таинствами — счёт тот же, что и у человеческих, — ибо «в неосвящённой — убыток делу». И возжжение огня описано опять как зачатие: помыслив Вагишвари, «по поре омывшуюся, с Вагишварою сошедшуюся», раздувают пламя, — «оттуда и рождается желание»; огонь кладут в лоно ямы, то самое, что в тринадцатой главе названо Умою. Дальше идёт роспись семи языков пламени с переводимыми именами — Многообразная, Дымноцветная, Быстрая-как-мысль, — и таблица, какому подношению какой язык: дымной отдан сезам, ибо он дымит; красноустой — поминовение предков. Но самое живое здесь — что огонь имеет тело, разложенное по углам ямы: восток — темя, стороны — очи и руки, средина — чрево. Лить надлежит в уста, ибо огонь поднесённое не сжигает, а «насыщается» им, как гость; а возлияние в ухо приносит недуг, в нос — «сердечную муку», на темя — дорогу и беду сыну, «потому туда не возливать». Кончается глава гаданием по огню, и оно вполне наблюдательное: добрый знак — запах сандала, агуру и камфары; доброе пламя — идущее посолонь, зонтообразное и вольное; рваное — к смерти и убытку, а «угасание должно знать смертью», и великий дым тоже. Но и при дурном знамении не отчаиваются: искупают возлиянием, кормлением людей и омовением. Отмечу, что ограничения на то, у кого нельзя брать огонь, принадлежат своему укладу и веку; я привёл их как есть.

Обряд не кончается жертвою: по окончании возлияния огонь не гасят, а чтут шестнадцатью услугами — тем самым домашним чином, каким принимают гостя. И все мантры здесь выписаны целиком, одна за другой. Огонь при этом изображён кротко: на лотосе, трёхокий, с косицами в венце, и в руках у него не одно оружие, а и знак «не бойся»; чтут же его «как пространство», ибо очертания у него нет. Лучшее место — после первой мантры: подав сиденье, «сложив ладони ковшом, да спросит о здравии». У огня спрашивают, как он поживает, и говорят ему «добро пожаловать» и «сотвори мир». Дважды кряду оговорено, ради чего подношение: воду для ног и снедь подают «ради блага всех миров», а не ради себя; единственная просьба за себя во всём чине — «дай мне высшее место». А при подаче украшения сказано так, что стоит запомнить: «украшение, мною поданное, — укрась его». Не он украшается моим даром, а мой дар — им. И, как всюду в этой парве, между богами не выбирают: «ты Вишну, ты же и Брахма, светов путь, Владыка».

Вся глава — об именах: один и тот же огонь зовётся по-разному смотря по тому, где он горит и ради чего. Имена меняются по величине возлияния (при полусотне Вахни, при тысяче Брахмана, при десяти тысячах Хари, при крорном Хуташана) и по делу (при закладке — Праджапати, «владыка тварей»; при даянии коровы — Рудра; при кончине — Рави; при повседневном домашнем возлиянии — просто Анала). Хороша роспись домашних таинств: у каждого свой огонь — при зачатии Марут, при пробореплетении Пингала, при первом выносе младенца из дому Хатака, при первой ложке твёрдой пищи Шучи, «Чистый», при постриге Шаданана, при посвящении Витихотра, при возвращении от учителя Дхананджая. А в конце идёт роспись по местам, и она едва ли не лучшая: в чреве — Джатхарагни, огонь пищеварения; в море — кобылий огонь, тот, что горит под водою и не гаснет; свой огонь у коня, у колесницы, у слона; лесному пожару отдано солнечное имя; огонь светильника — Павака, домашний — Дхаранипати. Последним же назван огонь родильни, и зовётся он Ракшасом — имя тревожное, и в нём слышна опасность родов; книга его не объясняет, и я не домысливал. Отмечу и то, что имена богов розданы огню без разбора толков — Вишну, Хари, Рудра, Джанардана, Сурья, Яма, — как и всюду в этой парве.

Глава отдана мерам, и оговорено сразу с обеих сторон: «и при [неверной] мере, и при безмерности бывает бесплодно» — переложить и недоложить одинаково худо. Меры взяты обиходные: масла — с каршу, молока — с раковину, сплющенного риса и жареного зерна — по горсти, патоки — три толаки. Плоды не кладут целиком, а режут на счёт: цитрон на три, кокос на восемь, джекфрут на десять, баклажан на семь; дрова колют в пядь, дурвы отсчитывают по три листка. А самые дорогие вещества — сандал, агуру, камфара, мускус, кункума — отмерены «с тамариндовое семя»: дорогое кладут крупицами. Про обмакивание сказано подробно и не без строгости: цветок джапы берут с черенком, а бильвов лист обмакивают, «оставив черенок», ибо «от обмакивания с черенком плод уносит ракшас»; лист должен быть цел — «в рваном и надломленном великий порок»; и обмакивают один раз, а двойного и тройного «да не творит». Хорош и краткий оборот о перепутанном: «при перемене и плод переменен». Обычное положение возливающего — лицом на восток, при умирительном обряде — к северу. А в конце стоит место, которое стоит отметить: иное в огонь подавать не велено — велено поднести людям. Не всё сгорает; часть достаётся живым.

Глава о жертвенных ложках, и в ней есть место, ради которого её и стоит прочесть. Породы дерева названы поимённо, день для рубки выбирают чистый — «от рикты и прочих свободный», — но дальше речь идёт уже не о вещи, а о делателе: «отпостившись, да мастерит и о мясном да не помышляет; и деревенской дхармы да избегает при делании срука и срувы». Мастер постится и хранит воздержание, покуда работает: делают не только вещь, но и того, кто её делает. Формы же заданы через знакомое всякому: углубление ложки — «вглубь как сковорода», сама она «видом подобна плоду дхатри», жертвенник — «видом веялку», а очертание бывает «втрое, как гусь»; на глине чертят мускусную лань. Меры даны и в пальцах, и в толаках, и рукоять большой ложки в восемь локтей — черпают издали, чтобы не обжечься; у каждой ложки своё дело, и медною топят и цедят масло. А кончается глава привычной для этой книги уступкой: «за отсутствием всего» берут пиппаловое дерево, и горшок годится глиняный.

Пурна — то возлияние, которым обряд завершают, и на нём всё и держится: «при неполноте её — благолепие убито и жертва отпадает». Подают её стоя, «а сидя — никогда»; жертвует хозяин с женою, и начинается дело празднеством, а не постом. Прежде чтения мантры велено узнать её родословную — провидца, размер и божество, — «иначе плод весьма мал»; и все четыре расписаны поимённо. Счёт возлияний должен быть точен, и приём для этого дан вполне хозяйский: сосчитай заранее и отложи плоды порознь, а по пальцам считать нельзя вовсе; породы плодов для счёта расписаны — годятся бадари и лавали, а иные «убыток жертве творят». К жрецам предъявлено требование не о числе, а о нраве: «да будут желания и гнева лишены, умирённые сердцем», и четверо «да будут независтливы», чтобы меж собою не завидовали. Число же их растёт с возлиянием — один, трое, шестеро, ряды, — но для бедного всё сведено к простому: «и одного да почтит брахма», «дарами со тщанием да доведёт до конца малодостаточный», а «за неимением брахманов сам учитель да будет возглашателем». Большое возлияние затевают, лишь «когда есть достаток — тогда». В перечне плодов названа и дева, что обретает доброго мужа, а кончается он, как всегда в этой книге, тем, что «кто творит безжеланно — тот достигает высшего Брахмана».