那罗陀往世书

Добыча девяти лет делится вслух: девы нагов и дочь Варуны — сыну в жёны, жёны данавов и самоцветы — Мохини; раздел произведён отцом, «мучимым стрелою Камы», и это сказано в той же строке. Женитьба сына названа не радостью, а долгом, за неуплату которого положен ад, и правило распространено даже на негодного сына; в основании лежит короткая формула: «себя утвердил тот, кем утверждён сын». Женится Дхармангада «не желающий женского довольства от стыдливости» — и не выставляет это заслугой, а прямо говорит: этого нет у меня в сердце; взамен просит лишь одного — служить обоим родителям, ни утех, ни неба ему не нужно. Мать отвечает благословением, и последняя её строка — о соперницах: благодаря сыну она пребывает в их сердцах. Дела правителя перечислены поимённо и все надзорные: объезды, ежемесячные проверки, весы и меры, тяжбы, лазутчики, корм для слонов, — хорошее правление здесь не подвиг, а непрекращающаяся ревизия. Благополучие описано отрицаниями, и среди них не только сытость: нигде не плачет свекровь, униженная невесткой, и нигде способный сын не просит у отца. Дальше идут старые сословные и женские установления той эпохи — женщине не выходить из дому, вдове остричь волосы; они переданы как есть, как часть той же описи. Указ бьёт по промыслам и по нраву разом — красильщик, винокур, мясоед, любитель говорить за глаза, бросивший жену; строже всего сказано о тех, кто носит благочестивое звание не по делу. А смертной казнью грозит одно: тому, кто войдёт к беременной или недавно родившей.

Осень описана приметами, а не словом: ушли тучи, побелели берега от цветов каши, ослабло солнце, поспел рис, взошёл Агастья; и одно сравнение задаёт всей главе тон — белые метёлки каши «как женщина с белыми волосами». В ту же строку, где Вишну пробуждается от сна, вписано и то, чем занят царь: пробуждение бога и забытьё человека совпали по времени. О царе сказано дважды и в разные стороны: он оставил всякое дело — и всё же не оставил дня Хари; на этом устоявшем правиле и построена вся дальнейшая беда. Перечень «нет равного» составлен из вещей несоизмеримых: юга и око, Веда и корова, Ганга и жена, милосердие и земледелие; дхарма приравнена к милосердию, а подвиг сведён к неядению. Просьба царя названа прямо и без изящества — «оставив обольщение надо мною»: он не отрекается от неё и не корит её, а просит отпуска, как просят у того, в чьей власти находятся. Из приношений выбрано самое дешёвое — светильник, и тут же оговорено: если нет и его, довольно подлить масла в чужой. Мера обета отдана на выбор — семь степеней строгости, и высшая участь обещана за любую; а лицезрению отведено больше, чем усилию: увидевший лик идёт в высшую обитель «без санкхьи и йоги». Список воздержаний короток и однороден — масло, мёд, мясо, бобы и женщины: последнее стоит в одном ряду с пищей, без выделения, и именно оно окажется тем, обо что всё сломается. Завершение обета устроено по правилу возмещения: спал на земле — подари постель, ел с листа — подари посуду, ходил босым — подари обувь; воздержание оказывается способом узнать, чего недостаёт, и передать это другому.

Возражение Мохини построено на сословном доводе: обеты — дело брахмана, у царя своё — даяние, охранение, война; она оспаривает не цену обета, а право царя его держать. Выход предложен законный: пусть постится за него старшая жена, — и соперница позвана в ту самую комнату, где Сандхьявали застаёт мужа на чужом ложе и первое, что говорит, — что радуется его радости. Соглашаясь взять обет, она произносит слова, которые сбудутся буквально: «по слову твоему убью я и своего сына». Барабан с указом Дхармангады доносится до царя ровно в ту минуту, когда сказано, что он услаждался «по уставу Ватсьяяны»: ловушка захлопывается без чьего-либо злого умысла — просто настал день. Царь встаёт с ложа не по решению, а по звуку, «оторвав сердце», и дважды подряд просит прощения. Мохини соглашается почитать Хари — и тут же напоминает о клятве, данной девять лет назад. Требование её ничтожно по виду: съесть в день Хари, — но именно этого нельзя дать; довод же безупречен по форме: не дашь — станешь лжецом. Царь торгуется всё мельче — паланкин, колесница, жемчужные качели, — и отказывает с последней прямотой: лучше мясо пса или собственное, чем еда в этот день. Она отвечает списком изъятий, узнанным от Гаутамы, — беременная, младенец, больной, старик, воин, верная жена, — с определениями до месяца и года, и, оборвав себя, называет вторую цену: если не съешь, отдай свою голову. Заканчивает она хвалою правде, которою держатся солнце, ветер, огонь и земля: всё сказанное — истина, и всё сказано затем, чтобы человек нарушил обет.

Царь не оспаривает подлинности ссылки на Гаутаму, а оспаривает того, кто её принёс: сказано это «брахманом, жадным до мелких шастр». Довод Мохини бьёт в самое чувствительное — поста в день Хари в Ведах нет, и брахманы-огнепоклонники его не признают; возразить по букве нельзя, и царь отвечает иначе: Веда «стоит многовидно», а хождение планет, счёт титхи, решения о парванах и затмениях, искупления в Ведах вовсе не изложены — их дали итихасы и пураны. Определение писания он даёт широкое: то, что поют Веды, упанги, смрити и пураны, всё называется Ведою; и вкушение в этот день ставит в один ряд с непочтением к матери, хулою на Веду и убийством брахмана. Проиграв в доводах, Мохини посылает за брахманами — и вопрос им ставит та, у кого сомнений нет. Новый её довод не о писании, а о жизни: пищею держится мир, ею радуются предки, её желают боги, за нею с трудом тащит зерно голодная муравьиха. Подмена сделана в одном слове: пост назван «чужой дхармой», делом вдовца и отшельника, а не царя, — довод верен по форме и ложен по существу, ибо царь постится не вместо правления, а сверх него. Самое сильное в её речи — не о посте, а о безопасности: если в стране раздастся вопль, а царь не бросит почитания и не побежит, он повинен в убийстве брахмана; обряд поставлен ниже человеческой беды, и это верно само по себе. Кончает она почти пророчески: обет царя — охранять подданных, и лучшая жертва — чтобы в его царстве не было пролито крови.

Брахманы начинают с того, чем кончила Мохини, — и это уже приговор их беспристрастию. Довод их тонок: зарок объявлен не ложным, а исполненным, словом брахманов будто бы уже покрытым; так снимают обет, не отменяя его. Царь отвечает перечнем, где пост стоит рядом с непитием хмельного и неубиением брахмана, и сам отнимает у себя оба оправдания, оставленные шастрой для послабления: тело не истощено, болезни нет. Ответственность он возвращает туда, где ей место: грех ложится на того, кто выдал послабление не разобравшись. Перечень имён, чьё слово могло бы его переменить, идёт по восходящей и не останавливается даже на Хари и Харе. Проиграв, Мохини переходит к угрозе и расторгает не спор, а брак: «не я тебе жена, и не ты мне муж», — и выходит из дома с брахманами. Тут возвращается из объезда земли Дхармангада, сын царя; он не принимает обвинений со слов одной стороны, но, желая сохранить дом, обещает исполнить любое её желание прежде, чем оно названо. Перечень отдаваемого он ведёт вверх — расатала, земля, небо, высшая обитель — и не останавливается там, где останавливаются обычно: последним он называет собственную жизнь.

Ответ царя сыну — перечень всего, чем можно ему пригрозить, и один и тот же ответ на каждое: пусть погибнет слава, пусть станет он лживым, пусть уйдёт в ад, пусть родится червем, пусть лишится царства и правления, пусть его презирают все люди, пусть разлука с женою будет ему смертью. Жену он не бранит и на упрёки не отвечает, лишь передаёт её слова о себе. Самый весомый его довод не о себе: барабанный клич наставляет миры, и ложь царя опустошит не его одного — ряды адов, сделанные им пустыми, наполнятся снова. Слова о матери, которой лучше не носить такого сына, сказаны им о себе самом. Речь обрывается на полуслове — сердце его не таково, чтобы ради Мохини… — и договаривает уже перечень отдаваемого: жизнь, дом, жена, слуги; всё это он отдаст, но вкушения в день Мадхусуданы не совершит.

Разбирать спор зовут первую жену — ту, кому от согласия убыток прямой. Сандхьявали предлагает Мохини всё, вплоть до царства и собственных поклонов у её ног, но различает даваемое и недаваемое: обещание покрывает возможное, невозможного не покрывает никакое обещание. Мохини выговаривает своё требование с полным пониманием того, что оно значит, и объясняет себя часом своего рождения; Сандхьявали отвечает единственным словом: «говори», — ибо уже решила, что готова потерять. Откуда она знает участь жены, губящей мужа, она объясняет не шастрой, а случаем из детства: комом земли она отогнала ворону от червя, выпавшего из полена, и червь заговорил человеческим голосом. Дальше идёт рассказ каштхилы о себе: род, приданое, достаток — и разорение мужа, который пошёл в царский дворец из любопытства; отказ отдать украшения; корабль, буря, гора среди океана. Там брахман засыпает под деревом сала, а ночью на ту же гору ракшас приносит похищенную из Каши царевну Ратнавали — «как Десятиликий Ситу». Пленница защищается одною речью: сначала ссорит ракшаса с женою, потом требует обряда, и каждое её слово отодвигает беду. Ракшаси же, увидев брахмана, идёт не за пищей мужу, а за заменой мужу, и вручает ему краденый шакти Индры. Приметы у выхода из пещеры ракшас не замечает — от гордости и спешки. Глава обрывается на занесённых руках.

Ракшас гибнет от собственного краденого оружия, брошенного рукою того, кого он шёл сожрать; жена его не взглянула на пепел мужа. Она зовёт брахмана в пещеру, показывает похищенную царевну, велит вернуть её в Каши и просит принять себя женою. Брахман отвечает вслух при обеих: убившая юного мужа убьёт и другого, — и тут же отдаёт себя вперёд, разрешая убить его в любой час; единственная защита безоружного — снять с себя всякую защиту. В ответ ракшаси говорит, что убить доверившегося равно убийству брахмана, и ведёт длинную речь о тонкости дхармы: скорби Господа в десяти аватарах, плач Рамы, слёзы Кришны, служба у колесницы Партхи, рождение Вьясы, браки Шантану, происхождение Пандавов, дела Парашурамы и Ришабхи — вплоть до Прародителя и Шивы. Вывод её, однако, не освобождает от правила: доброму обычаю должно следовать по уставу, а непостижимое постигается причастностью, а не разбором. Дальше идёт суждение о супружестве: жена не помеха освобождению, супруги друг другу как гуру и ученик, и различия меж ними «ни на волос». Наконец она открывает, кто она: Кандали, дочь муни Урвы, жена Дурвасаса, проклятая за привязанность к ссорам, — и что прежняя жена брахмана и есть рассказчица. Причина убийства названа без прикрас: обида за похищенную деву. Взяв с брахмана уговор стоять в её слове, она принимает облик слонихи и уносит его вместе с Ратнавали по небу к Каши.

Ракшаси в облике слонихи в три мухурты доносит брахмана и царевну до Каши и рассказывает, отчего град свят: он назван топором для древа греха и первейшим местом Вишну, и прежде звался градом Мадхавы. Дальше идёт повесть о том, как он переменил имя. Шанкара, пришедший поклониться Прародителю и внимавший чтению Веды, вспыхивает завистью к пятому лицу Брахмы и отсекает его концом ногтя; голова прилипает к левой ладони и не отстаёт. Явившийся на зов Хари не смягчает приговора: плод содеянного придётся вкусить, ибо невкушённое деяние не иссякает и через сотни рождений, — и назначает срок, как всякому: двенадцать лет странствия, милостыня в череп. Брахмахатья, описанная видимою — дряхлая, пахнущая рыбой, — бежит следом всю дорогу и останавливается у самой границы Авимукты. Вошедший славит Мадхаву большим гимном из одних обращений, где просьба является лишь в конце: «нет мне иного дарующего участь». Явившемуся Господу он просит дара — остаться в поле, куда за ним не входит содеянное; с той поры поле зовётся шайвским, но знающие помнят, чьё оно. От слёз сострадания Мадхавы возникает Бинду-саро, и при омовении в нём череп отпадает — тиртха зовётся Капаламочана. Кончается глава похвалой граду, где не хвалят ни омовения, ни джапы, а только одно — умереть здесь; и там, в храме Владыки Каши, оставляют похищенную деву.

Ратнавали возвращается к воротам отчего города и посылает вперёд слово, опережая молву: «неосквернённая я, как чистые воды Ганги», — и этим защищает не только себя, но и доброе имя матери. Царь Судьюмна выходит навстречу со всем двором и обнимает дочь вне города, не расспрашивая. Она рассказывает всё как есть, не выгораживая ни ракшаси, ни себя: убийство названо убийством, обольщение — обольщением, — и тут же требует почтить убийцу, ибо той обязана спасением. Замуж она просит отдать себя брахману на том основании, что ехала с ним на одном сиденье. Царь склоняется перед ракшаси и отдаёт ей главенство над домом и царством; та соглашается, называет соперницу сестрою — и назначает себе цену: образ в храме и семидневный праздник в пхальгуне с приношениями хмельного, мяса и крови. Брахман берёт царевну в жёны и возвращается в Маходаяпуру. Первая жена, прежде отказавшая ему в украшениях, слышит попрёки родни, самые верные и самые злые разом; но муж посылает за нею, едва войдя в дом, ставит её старшей над обеими, велит принести всё богатство и вручает ей — «без притворства в сердце». В тот самый миг, прощённая окончательно и при всех, она умирает от стыда — «как корова, рассечённая мечом», — проходит мучения Ямы и рождается каштхилою.

Сандхьявали спрашивает каштхилу не о вине, а о выходе: каким деянием освободиться? Ответ начинается с отказа от лёгкого пути — и вся земля, отданная ради неё, не освободит тотчас. Дальше идёт похвала месяцу магха: он лучший из месяцев, в нём вопиют грехи, и боги вложили свой блеск в воду. Четыре труднодостижимых названы в один ряд: человеческое рождение, месяц магха, рассветное омовение, служение Кришне. Устав разобран по-хозяйски — река лучше колодца, колодец лучше подогретой воды, «благо обретается трудностями»; моются не для чистоты тела, огонь разводят не для тепла; а у кого нет реки, тому довольно кувшина, простоявшего ночь на ветру. Затем — счёт даяний, молитва при омовении к Сурье и Ачьюте, и слово о том, что от омовения в тиртхе идут на небо, а от магха-омовения — в высшую обитель. Далее о двадаши и дне Хари: четыре великих греха, взятые вместе, не утишает ни Праяга, ни Гая, ни Курукшетра; выбранный образ — вепрь, поднявший землю из вод. Наконец каштхила просит не золота, а четвёртой части заслуги от давнего поста; Сандхьявали даёт её, взяв в ладонь воду, — и та, кто говорила с земли, поднимается на вимане в обитель Вишну.

Мохини называет цену теми же словами, какими только что говорили о щедрости: если отдаёшь ради мужа богатство и жизнь — отдай голову сына, и пусть отсечёт её сам отец и уронит ей на колени. Сандхьявали трепещет мгновение — как банан на холоде, — а затем отвечает с улыбкой, стихом из пураны: пусть человек оставит богатство, дом, страну, друга, гуру, тиртху, знание, тапас, самую мокшу, но да не оставит двадаши. Согласие она даёт сразу и без торга, а в подтверждение рассказывает древнее сказание. Боги, опалённые потомками Прахлады, идут в Вайкунтху и большим гимном просят об убиении Вирочаны. Господь приходит к его дому стариком-брахманом в час кормления брахманов и ставит условие, при котором согласиться можно только вслепую: сперва прими, потом узнаешь. Вишалакши, обольщённая майей, соглашается; брахман требует, чтобы поручился хозяин дома, — и царь, «с душою, помрачённою любовью к жене», принимает. Тогда сказано коротко: «Определи мне свой век». После мухурты молчания супруги отдают жизнь и просят взамен воду со стоп — и на вимане уходят в обитель Вишну: то, что просили как убийство, стало для отдавшего восхождением. Отсюда и спокойствие Сандхьявали: отпавшего от истины знают ниже собакоеда, — и, сказав это, она берёт обеими руками стопы мужа.

Сандхьявали сама объявляет свою приязнь к сыну стократ большею отцовской — и тут же требует его смерти, чтобы муж не преступил слова; «заклят ты мною самою». Мохини она называет не соперницей, а пробным камнем, посланным богами, которым мешает стойкость царя: небожители здесь противники, ибо чужая твёрдость грозит их положению. Царь считает не по-царски, а по-отцовски: сын знает дхарму, смирен, радует подданных и бездетен, — и вопрос его «куда я ушёл, где обрёл её» указывает на начало беды. Он предлагает Мохини всё, вплоть до собственной смерти и смерти жены, просит сына «как милостыню» и перечисляет труднодостижимое — от воды Ганги до памятования Господа в час смерти. Различение своё он ставит твёрдо: «Дхармангада мне не враг». Спор родителей обрывает тот, о ком он идёт: сын кладёт перед отцом чистый меч и предлагает себя, прося не медлить, чтобы отцу не пришлось решаться дважды. Довод свой он берёт из самых тяжёлых мест шастры и прилагает к себе одному, а последнее слово говорит не о себе: избавь себя от лжи и от её руки.

Господь стоит невидимым в небе — зрителем не одного, а троих сразу: испытывается твёрдость отца, сына и матери. Перед тем как поднять меч, царь кланяется Гарудознамённому; сын, поклонившись обоим родителям и Ему же, кладёт шею на землю и являет её на пути меча. Мир отзывается прежде, чем падает меч: содрогается земля с горами, вздувается океан, сотнями падают метеоры с громом. Мохини первой понимает исход и первой называет его вслух — дело богов не сделано, рождена она напрасно, — а затем падает без чувств: требовавшая головы не может смотреть, как её отсекают. И в тот самый миг, когда рука уже пошла, царя останавливает собственной рукою супруг дочери молочного океана: «Доволен я, доволен я». Царь уходит в обитель Господа с женою и сыном, оставив поимённо перечисленное — казну, слонов, коней, колесницы, родичей. С неба падают цветы, гремят барабаны, пляшут девы гандхарвов. Кончается глава тем, что сын Солнца стирает своё писание, ставит все миры на путь, указанный царём, и, плача, просит Прародителя снять с него должность и жезл.

Яма жалуется Прародителю по-хозяйски: ад опустел, к нему никто не идёт, а люди постятся в день Вишну «от самого отрочества» — пример царя переменил не судьбу, а обычай. Боги летят на землю утешать не победителя, а свою же посланницу; сказание описывает её тремя десятками сравнений, все об одном: вещь на месте, а силы в ней нет — ночь без луны, поле без риса, змей без яда, гора без руд. Утешение их деловое: усердие было, плода нет, вины нет; и по правилу о плате слуге они предлагают ей дар. Она отказывается тем же доводом: не исполнивший дела платы не берёт, — и говорит о Том, к Кому ушёл её противник, подробнее и вернее, чем сказали бы пославшие её. Тут возвращается домашний жрец царя, двенадцать лет простоявший в воде: первое, что он слышит, — что царя больше нет. Первый его удар — по богам: «позор сонму богов»; но гнев, начавшийся с пославших, сходит на посланную. Он отказывает ей во всяком месте — ни ад, ни небо, ни близость царя, ни обитель Вишну, — грозит испепелить всякого, кто за неё вступится, и, взяв в ладонь воду, ту самую, какою дарят и венчают, бросает ей на голову. Боги кричат «удержи» — когда уже поздно.

Изгнание начинается там, где её создали: первым гонит её посланец богов, Ваю бьёт жезлом и отсылает на мучение. В аду её обвиняют не в замысле, а в деле — «сын убит тобою». Но сожжённая проклятием несёт огонь с собою: ады сами загораются от её прикосновения и просят Дхармараджу убрать её; и тот, кто недавно остался без дела за отсутствием грешников, гонит грешницу вон. Патала тоже отвергает её. Тогда она идёт к отцу и впервые называет содеянное своим: измучен муж, убит сын, потрясена Сандхьявали. Брахма с Шивою, Индрой, Дхармой, Сурьей, Агни и с муни идёт к проклявшему её жрецу и сам кланяется человеку — за собственный замысел. Признание его честнее всего, что говорили боги прежде: он послал её, увидев ад пустым и Вайкунтху полной; и пробный камень сделал своё дело, но не то, ради которого был послан. Гнев брахмана он ломает доводом из обихода — молоть молотое не согласно с рассудком. Жрец ищет решение, при котором никто не солжёт, и составляет опись занятых мест: земля, нижние миры, небо, небеса, ады, океаны — всё переполнено. Изгнать её некуда. Тогда Мохини просит не места, а доли: поселиться в том, что портит день Хари, — «дайте ради своей же пользы».

Место, найденное для изгнанной, — не страна и не мир, а промежуток времени: край десятой титхи, тот предрассветный час, когда прошедший день ещё задевает наступающий. Перед этим изложен весь устав дня — трёхдневный обет, разговение на восходе, послабления для неспособных воздержаться: вода, зелень, плод, молоко или четверть обычной пищи. Дар выписан счётно: две мухурты зари, пятнадцать мухурт в ночи и дне, тройное правило для длинных и коротких суток. Цель его названа прямо, без прикрас: утверждение Ямы, опустошение Вайкунтхи, умножение пакхандинов; смысл же прост — заслуга от поста, испорченного невниманием к часу, уходит не постящемуся. Яма благодарит: барабан Рукмангады возглашает то же, что прежде, и опять ему на руку, ибо люди верят глазам, а час перед рассветом глазам не виден. Затем Мохини просит у отца тело взамен сожжённого; Брахма второй раз кланяется брахману, и тот ставит условием очищение. Сожжённое проклятием нельзя восстановить без согласия проклявшего — сила слова человека здесь вровень с силою Прародителя. Водою из камандалу пепел оживлён; оставленная мужем и сыном, Мохини берётся под опеку того, кто её погубил, и он погружается в созерцание, чтобы уразуметь причину её участи.

Разговор начинается не с покаяния, а с вопроса о тиртхах: кающейся дают работу, а не рассуждение о вине. Первое, что сказано о реке, — не о ней самой, а о людях: благословенны страны и обители, стоящие подле неё. Ганга названа доступною мерою подвига — тысяча юг на одной ноге равна месяцу омовения; отдельно названы слепые, тупые и неимущие, которым не даются ни учение, ни обряд, ни подаяние. Расписан круг её присутствия: десять дней на земле, десять в Патале, десять на небе; и порядок веков — в Крита все тиртхи, в Трету Пушкара, в Двапару Курукшетра, в Кали же все слагают силу сюда. Главное сказано в одной строке: вода эта — Сам Джанардана в жидком облике; и как устоявшаяся вода и увядший лист негодны, но не вода Джахнави и не лист туласи, — освящённое не ветшает. Похвала доведена до предела: жертвы, йога, подвиги и даже санньяса поставлены ниже жительства у реки, и довод прост — она «легко чтима». Грехи изображены вором на пороге: они уходят со словами «увы, увы». В конце — сроки усвоения воды разных рек, правило для умерших без обряда, чьи кости соединяют с Гангою, и нарочно сниженное сравнение: питие Ганги лучше суровой пищи из коровьей мочи и ячменя.

Плод от видения Ганги перечислен двумя рядами, и второй важнее первого: не только знание, век и слава, но исчезновение кривды, лицемерия и привычки высматривать чужие пороки; отдельно названа безжалостность — в этом ряду не порок среди прочих, а корень. Сравнение точное: как змеи теряют яд от укуса Таркшьи, так человек остаётся собою, но перестаёт быть ядовитым. Затем — о памятовании: идя, стоя, спя, смеясь и плача, за тысячу и за сотню йоджан; даром признаётся именно то, что доступно не пришедшему. В плоды затесались чертоги, украшения и достаток — пурана этого не стыдится. Сказано и о том, кто творит имя без веры, и о том, кто только вздыхает: «когда увижу я ту Гангу, когда обрету омовение», — тоске по недостижимому обещано столько же, сколько исполненному. Особо оговорено, что грех, сделанный на самом берегу, снимается тем же омовением: святое место не делает безгрешным, но даёт средство и там, где оступился. Обещания доведены до предела и там же ограничены сроком — год даёт кальпу, вся жизнь два парардхи, и лишь освобождение при жизни названо без числа. Замыкают главу два свидетельства — Солнца и Варуны; последнее самое щедрое: довольно и дома возгласить имя при обычном омовении.

Сперва расчёт по времени: санкранти, равноденствие, уттараяна, соединения накшатр, ардходая и махадая, вьятипата и вайдхрити. Учение о часе здесь то же, что в главе о Мохини, только повёрнутое к добру — точность решает всё, а повторяющееся «труднодостижимо» сказано не о трудности пути, а о редкости совпадений. Среди общих сроков выделен один личный: накшатра собственного рождения, — человеку дан день, который есть только у него; и отдельно назван день нисхождения реки, джьештха, светлая десятая при Хасте. Затем плод по особенности места: Ганга десятикратнее Курукшетры, где соединена с Виндхьей — стократнее, а в Каши стократнее Виндхьи; особая сила приписана трём схождениям — Гангадваре, Праяге и слиянию с океаном, то есть границам, где одно переходит в другое. Дальше идёт дорожник вниз по реке: Кушаварта, Канакхала, Саукара, где явился Ачьюта в образе вепря, Кубджа, Капила, Вени-раджья, где Сараю сошлась с Гангою «как сестра с сестрою» — одна от правой лотосной стопы Хари, другая от левой. Каждое место названо по человеку и его делу: Агастья, Сома, Адити, Индрани, обретшая мужа, Вишвамитра, кшатрий, достигший состояния брахмариши. Святость земли выводится из того, что здесь однажды кто-то выстоял, — и потому её можно перенять.