莲花往世书

Первым в бою достаётся не воинам, а животным: павлина Картикеи бьют в сердце пятью стрелами, и он падает; раненая мышь Ганеши дрогнула от боли, и всадник сошёл на землю — но, сбив врага, «вновь взошёл на мышь». Войско, идущее за Вирабхадрой, набрано из тех, кого обычно поминают со страхом, и приходит оно с ликующими криками и барабанчиками; бхуты пожирают, взлетают, падают и пляшут на поле — взгляд намеренно снижен, и от этого страшнее всякого героического описания. Стрелы, застилающие пространство между небом и землёй, названы не тучей, а туманом: слой за слоем, без просвета. А последний стих сложен так, что бьющий и падающий сливаются: дайтья ударил по голове — и дайтья же упал с раскроенной головой.

Дайтьи разбегаются от Рудры, «как грехи, увидев давшего обет карттики», — рассказчик нарочно связывает войну богов с тем, что человек делает у себя во дворе перед рассветом. Джаландхару обезоруживают шаг за шагом — колесница, лук, палица, — и он всё равно идёт вперёд с голым кулаком; храбрость его нигде не оспорена, и её-то и придётся обходить хитростью. Наваждение он делает из пения и пляски, то есть из того самого, чем в предыдущих главах чтили Бога: разница не в звуке, а в том, зачем он. Но замысел рушится в первое же мгновение — увидев Парвати, он теряет власть над собой. А ответ Вишну сказан без прикрас: «им же самим показан путь; и мы последуем по нему», — то, что дальше сделают с Вриндою, прямо названо повторением чужого обмана, потому что иначе Джаландхару не убить: его хранит верность жены.

Замысел назван прямо в первой строке — «ради разрушения верности Вринды мужу», без единого смягчающего слова. Сон её верен до мелочи, и она уже мечется по башням, не находя себе места: обман начинают с человека, который и без того в ужасе. Всё построено на её собственной добродетели: она бежит к подвижнику, потому что подвижникам доверяют; спрашивает о муже, потому что думает только о нём; называет себя безвинною — и это правда, единственная в этой сцене. Проклятие её устроено точно: не гибель и не кара, а то же самое, что случилось с нею, — похитят жену, будешь скитаться по лесу, помощниками будут обезьяны, те самые, что принесли ей голову. Последнее слово главы — о нём: осыпанный пеплом её костра, он не уходит и не утешается; никакого оправдания сделанному текст не предлагает.

Оружием против Шивы становится не сила, а вид страдающей жены: он не бросается спасать и не гневается — стоит молча, с опущенным лицом, «забыв свою доблесть», и не замечает стрел, вошедших по оперение. Конец врага сказан без торжества: жар, вышедший из его тела, растворяется в Том, кто его убил, — тот, кто «произошёл от части Рудры», в Рудру и возвращается. Помочь обольщённому Вишну зовут ту, чьё имя и есть Обольщающая, и никакой неловкости в этом не видят: то, что связало, само же и развяжет. Речь из круга света объявляет себя одной, разделённой натрое. А дело поручают не оружию и не заклинанию, а горсти семян, которые сеют прямо на пепелище её костра: из места, где сделано непоправимое, поднимется растение, без которого Он потом не примет ни одного подношения.

Из рассыпанных на пепелище семян поднимаются три растения — дхатри, малати и туласи, выведенные от трёх богинь и названные прямо по гунам. Третья из них, ревнивая, не наказана и не уничтожена, а просто «отвергаема»: у неё оказался свой нрав, и с ним ничего не делают. Дальше — величие туласи и амалаки, и всё в нём построено на близости: святое место не там, куда идут, а там, где растёт, и дом с рощею туласи сам назван тиртхой; соприкосновение с нею приравнено к Ганге и Нармаде, до которых надо ещё дойти. Перечень действий идёт по возрастанию доступности — посадил, ухаживал, полил, посмотрел, тронул. И всё обещанное привязано не к состоянию человека, а к вещи, которая при нём: «даже если наделён сотнями грехов». Посреди наград стоит и запрет срывать лист в неурочный день: растение, которому кланяются, оказывается и тем, кого можно обидеть.

На вопрос, кем же был совершён обет карттики, начинается повесть о брахмане Дхармадатте. Всё, что он делает, сделано со страху и наугад: идущий в храм затемно человек наткнулся на страшное и швырнул тем, что было в руках, — а в воде случайно оказался лист туласи, и весь грех ракшаси погиб. Дальше она рассказывает о себе сама. Имя её — Калаха, «Ссора», и вина её описана не злодействами, а тем, чего не было: ни разу не сказала супругу доброго слова, ни разу не подала сладкого. Приговор устроен как зеркало: ела сладкое одна — станешь есть свой помёт; ела прямо из стряпного горшка — станешь есть своих детёнышей. Просит она не о снисхождении, а об указании; а брахман, услышав, не радуется чужой каре и не поучает — он наполнен изумлением и скорбью и долго молчит.

Разница между живым и мёртвым названа сразу: он может делать добро, а она — нет; у неё «нет права» ни на тиртху, ни на даяние, и потому единственное, что тут работает, — отданное чужой рукой. Дхармадатта отдаёт половину того, что копил всю жизнь, — не излишек и не остаток. Освобождённая называет его не спасителем, а ладьёю: он не вытащил её из воды, а дал на чём держаться. Вестники первым делом поднимают его с земли и хвалят не за подвиги, а по порядку: предан Богу, жалеет убогих, знает дхарму. А развязка соединяет две линии, начатые давно: та, кому отдали половину заслуги, станет третьей женою Дашаратхи, а сам он — тем отцом, у которого родится Рама; проклятие Вринды и половина заслуги брахмана сходятся в одной семье.

На вопрос, что же из всех жертв, даяний и обетов делает остальное исполненным, ответом даётся не правило, а повесть. Ссора выходит не из-за веры, а из-за того, что чужие листья легли поверх золота: оба почитают одного и того же и в один и тот же час, разница только в том, что можно унести с собою. Слово «жалок» сказано человеку, пришедшему с водой в руке, — то есть именно за то, что тому нечего было принести. Текст не подсуживает никому: брахман первым преступает почтение, царь первым смеётся, и каждый попрекает другого тем, чего у того нет. Решить спор предлагают не рассуждением, а вызовом самому Богу. Дальше пути расходятся, и оба настоящие: один строит жертвенное собрание, которое сравнивают с жертвой Брахмы; другой держит пять правил, из которых ни одно ничего не стоит, — и только про него сказано, что он видел Вишну «во всех существах».

Семь дней подряд у Вишнудасы уносят еду, и он не бросается искать вора, а перебирает, чего нельзя нарушить; голод стоит в этом списке последним. Поймав вора, он первым делом говорит: «как же ты ешь сухое, возьми масла», — ни попрёка, ни вопроса, кто он и какого рода; а когда тот падает без чувств от страха, обмахивает его краем собственной одежды. Бог является ровно в этот момент — не после обряда и не за обет. Вывод произносит не победитель, а проигравший, и без обиды: он смотрит, как соперник поднимается на вимане, и сам называет причину — «ни даяниями, ни жертвами Вишну не становится милостив». Затем он просит не победы и не равенства, а того самого, чего у него не было: «дай крепкую преданность», — и шагает в огонь. Оба спорщика оказываются теми самыми привратниками, что встречались раньше.

Двух привратников Вишну начинают не с проступка, а с того, что оба безупречны: обуздали чувства, повторяли имя, и Бог являлся им каждый день. Ссорятся они не о деньгах, а о том, что справедливо, и оба довода разумны — один говорит «поровну», другой «кто заработал, того и есть»; из двух правд и выходит беда. Бог отказывается отменить их взаимные проклятия по неожиданному основанию: не потому, что они виноваты, а потому, что слово Его преданных не бывает пустым, — и подкрепляет это двумя случаями, где поступил ровно наоборот, выйдя из столба по слову ребёнка и родившись на дороге по слову царя. Знаменитая сцена с крокодилом оказывается не бедой, а сроком, который двое отбывали, помня, за что: даже в теле зверя они стояли в обете. А наставление Дхармадатте начинается с того же, из-за чего пали они сами, — «оставив зависть».

Начало у всей беды самое обыкновенное: жена задержалась, а срок уходит. Ни злого умысла, ни вражды — только время, которое нельзя отложить. Проклятие Свара начинает не с себя, а с правила, и правило само по себе верное: где почитают не тех и обходят тех, кого надо, — там голод, смерть и страх; беда в том, что применяет она его к собственной обиде. Гаятри отвечает одной строкой, после которой спор о старшинстве кончается: «как супруг твой Брахма — так же он и мой». Остыв, Свара объясняет случившееся не своей виною, а тем, что в начале не почтили Устранителя препятствий, — гнев её и был тем препятствием; проклятия она не берёт назад, но урезает: не всеми собою, а «своими частями». Так вся речная сеть западного побережья выведена из одной ссоры, и последняя строка ставит всё на место: «боги ушли, а реки пребывают».

Вопрос Сатьябхамы точен: понятно, как достаётся отданное, но откуда берётся то, чего не дарили? Ответ выстроен как лестница близости: чем ближе стоишь, тем больше пристаёт. Половина — от общего ложа и общей чаши, четверть — от общего стола, шестая — от общей скамьи и даже от чужого дыхания, сотая — от одного взгляда и слуха. Сказано это разом о добре и о зле, без разделения. Самая ощутимая строка — про хулу: хулящий забирает чужой грех и отдаёт свою заслугу, обмен идёт в обе стороны и не в его пользу. И правило о ворованном: плод от милостыни достаётся тому, у кого украли, а вору остаётся один грех. Оговорка про Кали при этом освобождает: там «только делатель вкушает плод», и никакая округа за него не отвечает.

Погрязший в грехах торговец случайно проводит месяц карттики среди обетников на берегу Нармады, умирает от укуса змеи и попадает в Кумбхипаку — но котёл остывает, и Нарада высчитывает Яме, какая доля чужой заслуги пристала к человеку от одного лишь соседства.

Слуга Ямы проводит Дханешвару по семи адам, называя за каждым вину — от негостеприимства до наушничества, — и разъясняет счёт: шесть видов на ад, сорок два раурава, восемьдесят четыре различия по «сухому» и «влажному» греху; затем уносит его в мир якшей.

Весь месяц карттики сводится к пяти простым обетам, а затем разбирается случай стеснённого: что делать без храма, без воды, без средств и без туласи. Отсюда — почитание ашваттхи и ваты, и рассказ о том, как проклятие Парвати сделало богов деревьями.

Лакшми требует прежде выдать замуж старшую сестру — Алакшми; мудрец Уддалака берёт её и не может ввести ни в один дом, где читают Веды и чтут гостей. Её перечень мест, где она живёт и где не живёт, оборачивается описью дома, а развязка даёт ей жильё под ашваттхой — кроме субботы.

Начало второй махатмьи карттики: Сатьябхама спрашивает, почему карттика — лучший из месяцев, и рассказ уходит вглубь, к беседе Шивы с Шестиликим. Длинный список вопросов задаёт оглавление всей книги, а затем излагаются условия плода тиртхи и четыре вида омовения.

Шива излагает Шестиликому подробный устав месяца: лестницу даяний, где наверху стоит пища; отказ от чужого хлеба, масла и мяса; спанье на земле, еду на листьях, возжигание чужого светильника — и завершает тем, что снято с самого бога: венком туласи, водою со стоп, остатком сандала.

Величие омовения в магху и поля Шукары, где даже осёл четырёхрук, а затем — подробный устав тридцатидневного поста в карттику: кого к нему допускают, что запрещено голодающему, как его завершают кормлением тринадцати брахманов и просьбой восполнить недостающее.

Шива излагает Шестиликому величие камня шалаграмы, в котором собрано всё троемирие; затем — определитель двенадцати имён по цвету, форме, чертам и числу дисков, и заключение: при этом почитании нет ни мантр, ни джапы, ни обычая, а разбитый камень не порок.