Viṣṇu Purāṇa

Четыре амши подготавливали этот вопрос, и вот он задан — но спрошено не «расскажи о Кришне», а о нисхождении; и слово выбрано осторожное: амша-амша, «часть части».

Начинается всё со свадьбы, и на свадьбе Камса — возница: тот, кто через минуту схватится за меч, сейчас везёт молодых с почётом. Голос с неба обращается к нему почтительно — и тут же зовёт глупцом. А развязка выходит не от храбрости, а от уговора: Васудева выторговывает жене жизнь ценою будущих детей, и Камса соглашается «из уважения к нему».

Земля же идёт к богам и начинает не с жалобы, а с порядка старшинства: огонь — наставник золота, солнце — наставник коров, а её наставник — Нараяна. В перечне Его образов нет отброшенных: рядом с богами стоят якши, ракшасы, дайтьи. И объяснение вражды дано лучшим образом всей книги: волны в море — море одно, а волны бьют друг о друга. Жалоба её телесна и без величия: «не могу нести и самоё себя».

Брахма не спорит и не утешает, а соглашается — и добавляет то, ради чего всё говорится: «всегда ради мира он нисходит весьма малою частью». Малая часть — это и есть та мера, в какой Он умещается в жизнь.

В гимне Его называют обеими науками сразу, высшею и низшею, и перечисляют все двенадцать — четыре веды, шесть вспомогательных наук, итихасу, пурану, мимамсу, ньяю: библиотека целиком названа Его телом. А последний стих — самый трудный: отчего Он вообще принимает тело. Отвергнуты все три возможности: не без причины, не по причине, не по обоим; ответ дан вне этой развилки — ради охраны дхармы.

Замысел объявлен через два волоса — белый и чёрный: образ выбран нарочно малый, вещь, которую и не заметишь. А погибнут асуры не мечом и не диском, но падением взора.

Беду приносит Нарада, и приносит её правдою: пока Камса не знал, он держал слово; тюрьма и убийства начались после того, как ему объяснили. Спасать же будет Йоганидра — та самая сила, что и морочит; и замысел расписан по дням: он явится в восьмую ночь, она в девятую.

Ей обещано не спасение, а удар о камень — и обещано наперёд: согласие дано с открытыми глазами. А в перечне её имён — Арья, Дурга, Амбика, Бхадракали — видно, как сложилось почитание Богини; и последняя строка требует прямоты: её чтут хмельным и мясом, и книга записывает обычай как он есть.

Перемены в мире описаны прежде всего в небе и в погоде: планеты пошли как должно, времена года стали благими — не чудеса перечислены, а возвращение обычного порядка.

О матери же сказано неудобно: на неё нельзя было смотреть; увидев её пылающую, умы приходили в смятение. Люди отводят взгляд, а славят её невидимые боги, которых не видят ни мужчины, ни женщины. Вот и всё её положение: в тюрьме, шестеро детей убиты, седьмого унесли — и вокруг никого, кроме тех, кого не видно.

Весь гимн держится на одном слове: гарбха, «чрево», «то, что носят внутри». Повторено оно двадцать раз, и всякий раз названа пара: сверлильная палочка носит огонь, лунный свет носит день, стыд носит почтительность, воля носит желание. Мысль проста и хороша: у всякой вещи есть то, что в ней зреет и однажды выйдет наружу. Оттого беременная женщина и оказалась подходящим образом для всего мира — всё на свете чем-нибудь беременно.

Перечень кончается землёю с городами, сёлами, посадами и хуторами — самой обыкновенной, обжитой; она тоже во чреве. И дальше становится видно, что именно она носит: не младенца, а вместилище всего — семь миров, всё мировое яйцо и всех живущих, и с ними Того, кто внутри неё.

А последняя строка сложена так, что лучше не придумаешь: «носи того владыку, которым носим весь мир». Носящая — носима; и просьба богов сводится к одному слову: носи с любовью.

Образ рождения выбран не воинский и не царский, а садовый: солнце-Ачьюта восходит, чтобы раскрылся лотос мира. Лотос раскрывается не по приказу — он сам открывается на свет; так и здесь: не переворот, а утро.

Все перемены при рождении — успокоения: жестокие ветры утихли, мутные реки просветлели, добрые стали довольнее. Ничего не прибавилось, улеглось. А лучшая подробность — «утихшие огни возгорелись»: приход Его есть то, что снова разгорается погасшее. И гром назван тихим: в самую грозовую полночь года небо ведёт себя осторожно.

Первое, о чём просит отец, увидев Бога, — спрятаться. Не о защите просит и не о победе: «сокрой этот образ»; ему нужен не бог в доме, а обыкновенный ребёнок, которого можно вынести за ворота. Причина названа без прикрас — «он сотворит мне мучение, узнав»: отец боится и не стыдится это сказать. А ответ дан не ему, а матери, и вовсе о другом: «чем ты славила меня прежде, желая сына, — то ныне стало плодоносным».

Самая знаменитая ночь в книге написана без единого громкого слова: стражи спят, льёт дождь, змей держит клобуки над головою, река расступается до колена — и всё это, чтобы человек донёс свёрток из города в деревню. Одна подробность стоит остальных: Нанда оказался на берегу, потому что привёз Камсе подать. Не ангел приводит, а сбор податей.

Две матери в один час описаны одной мерой. Яшода проснулась и увидела, и радость её крайняя: она не знает ничего и счастлива по-настоящему. Деваки не спит и знает всё, и единственные её слова — «отпусти, отпусти», сказанные со сдавленным горлом.

А обещанный в первой главе удар о камень совершается — и та, что приняла его зная наперёд, отвечает хохотом. Совет же даёт дельный и без злобы: «обдумав это, скорее сотвори себе благо». Даже сейчас ему предлагают одуматься.

Речь начата так, что первое слово выдаёт всё: «со смятенным умом». Он созывает войско и час хвастается, а сказано о нём одно — что он встревожен.

Похвальба при этом не пустая: он и вправду одолел Индру и покорил царей, и подробность про стрелы в спине сказана насмешливо и точно. Но одну вещь он выбалтывает невольно: «Шакра удержал дождь в моей стране» — небо мстило ему засухою, а страдали от неё подданные. И одно имя он называет с почтением: Джарасандха, «мой наставник».

Приказ отдан двойной, и вторая половина страшнее первой. Сперва — убивать подвижников и жертвователей: не за вину, а потому, что жертвами кормятся боги; война с небом ведётся через людей у алтаря. Затем — убивать детей, в которых видна сила: признак назван не по роду и не по имени — где сила, там и убивать.

А дальше случается то, чего от него не ждёшь: он выпускает Деваки и Васудеву и говорит им слова утешения, и слова эти сами по себе не ложны: «кто же не убиваем в конце своей жизни?» Вот чем это место тяжелее всякого злодейства: убийца шестерых их детей утешает родителей — и утешает той самою мыслью, какою утешают все.

Разговор двух отцов — образец сдержанности. Васудева знает всё: что сын у Нанды — его собственный, что вместо него убита девочка, что за ними идёт погоня, — и не говорит ни слова. Вместо этого он радуется вслух за друга и торопит их благовидным доводом: подать отдана, дело сделано, чего сидеть. Спасает — а выглядит как хозяйственный совет. И единственная его просьба сказана вскользь и о другом ребёнке: про своего сына он не может сказать ничего.

Первое покушение сделано не оружием, а кормлением: Путана приходит ночью и даёт грудь — детей убивают тем самым способом, каким их спасают от голода. Ответ описан телесно и без пощады: он выпил её вместе с жизнями; младенец делает то, что делает всякий младенец, только высасывает не молоко.

А дальше самое дорогое в главе. Мать, увидев мёртвую людоедку и живого сына, не кричит о чуде: она берёт коровий хвост и обмахивает ребёнка, отгоняя порчу; отец мажет ему голову коровьим помётом. Того, кто выпил жизнь у ракшаси, родители лечат домашними средствами — потому что для них он просто испугавшийся малыш.

Сам наговор — настоящий, из тех, что читали над детьми, и устроен по-хозяйски. Сперва призваны нисхождения — вепрь, человеколев, Вамана, — и каждое поминается тем делом, каким оно спасало: не имена перечислены, а случаи, когда помогло. Затем разметка по телу: голова, горло, чрево, голени, стопы, руки, ум, чувства — ни одна часть не забыта, включая срамное; стыдливости в таких наговорах нет. Потом по сторонам света, и снова без пробелов.

Весь способ в том, чтобы закрыть всё: отец не знает, откуда придёт следующая беда, и обносит сына именами со всех сторон, сверху и снизу.

Первое чудо случилось от голода: младенец захотел молока, заплакал и брыкнул ногами — повозка перевернулась, посуда побилась. Свидетелями оказались дети, и им поверили; а Яшода делает то, что делает всякая хозяйка: чтит опрокинутую телегу простоквашею, цветами и зерном, чтобы не было худа. Имена же даны тайком: Гарга приезжает от настоящего отца и совершает обряды скрытно от пастухов.

Детство описано как оно есть: колени и ладони стёрты о землю, тела вымазаны навозом и золою, а занятие названо самое ребячье — дёргают за хвосты телят. Мать не умиляется, а сердится: связала верёвкою, привязала к ступе и бросила вдогонку «если можешь — иди». Он и пошёл, исполнив сказанное буквально. А сбежавшиеся люди увидели не победителя и не бога: малыша, туго перетянутого по животу, и улыбку с едва прорезавшимися зубами. По этой верёвке он и назван Дамодарой — имя, которым славят Владыку мира, взято из домашней сцены с рассерженной матерью.

Пастухи рассудили разумно и ошиблись: три знамения подряд — людоедка умерла сама, повозка перевернулась, деревья упали без ветра, — надо уходить. Они не знают, что все три случились из-за ребёнка, которого уносят с собою: бегут от беды, взяв беду на руки. А место, где только что жила деревня, в одно мгновение усеяно воронами и коршунами. Выбор же нового места сделан не советом старейшин: Вриндаван помыслен Им, и помыслен ради того, что важнее всего пастухам, — чтобы умножились коровы.

Дети описаны так, что видно каждого: перо в волосах, венок из лесных цветов, дудка из листа, пряди у висков. И сказано с намеренным противопоставлением: хранители всего мира были пастухами телят. Идущая следом цепь сравнений укоряет людей, а не хвалит природу: реки вышли из берегов — как умы разбогатевших невеж; месяц скрыт тучами — как доброе слово среди дерзких глупцов; а белая вереница цапель на чёрной туче — как добрый поступок благородного, попавшего в дурные руки.

Кончается же глава тем, что в книгах о богах бывает редко: ничем. Перечислено, чем два мальчика занимали день — пели, спали под деревом, красились горными красками, хвалили других, когда те пели, — и под вечер приводили стадо как подобает.

Причина сказана не богословская, а хозяйственная: людям и скоту нечем напиться — Ямуна отравлена, берег выжжен, птицы падают от брызг. И рядом с этим стоит строка, ради которой стоит перечесть всю амшу: «ради этого мною и совершено нисхождение». А приготовление сделано по-человечески: туго затянул пояс и полез на дерево.

Начало боя — хлопок по руке, как у борцов. Самое тяжёлое сказано двумя словами: «не делающий усилий» — он висит в кольцах и не сопротивляется. Оттого и родители описаны так: Нанда стал недвижим, устремив взор на лицо сына.

Речь пастушек построена на четырёх вопросах, и сравнения выбраны из своего обихода: какой день без солнца, какие коровы без быка, какой врадж без Кришны. О том, чем он их взял, сказано точно: «укравшего сладкою речью всё богатство сердца». И решают они не искать помощи, а войти в омут вместе с ним; а посреди ужаса одна замечает, что он улыбается, глядя на них.

Балараме приходится напоминать брату, кто он такой, и подвигли его не опасность, а лица родных: довод у него не богословский, а семейный — «отчего ты оставляешь без внимания изнемогающих родных?»

Победа одержана пляскою: оружием служит вес собственных ног, и вся её механика в том, что где змей вздымал голову, там её и пригибали.

Затем вперёд выходят жёны и просят не о победе, а о милостыне — «подаяние мужа». Довод их неожиданный: гневаться на него ниже твоего достоинства; а себя они ставят в один ряд с глупцами и жалкими, которые достойны сострадания у добрых.

Сам же змей говорит то, на что трудно ответить: «я рождён в жестоком роду, такова его природа, вины моей здесь нет; роды и природы творишь ты, — как сотворён, так и поступил». И ответа на это в тексте нет: Кришна не опровергает, а велит переселиться. Пурана оставляет довод стоять — и это честнее любого возражения.

Приговором оказалось переселение: беда была не в змее, а в том, где он поселился. И тут же дана защита — следы стоп на голове отвадят Гаруду: побои обернулись бронёю. А пастухи обняли его, как умершего и вернувшегося, и славят за деяния и добрые поступки.

Замечание пастушат — из самых умных в книге: плоды спелые именно потому, что рощу стерегут. Никто не смеет войти — вот и висят, не сорванные; страх охраняет сад лучше всякой ограды. И сказано о стороже неприятное: он питается мясом людей и коров — роща отрадна, аромат по всем сторонам света, а хозяин у неё людоед.

Просьба высказана вежливо, с оговоркой «если угодно»: дети не требуют, а спрашивают. И ответ дан без единого слова о драке — «это должно быть сделано»: двое пошли и стали трясти пальмы, как сделал бы всякий, кого попросили достать плодов.

Бой описан весь целиком в одном движении: осёл лягнул — его поймали за те же ноги — раскрутили — забросили на пальму. Сила противника обернулась против него. А следом идёт образ, в котором вся эта глава: падая с пальмы, осёл сбил ещё плодов, как ветер сбивает тучи — даже мёртвый он доделал то, за чем пришли.

Затем сказано с прямотою, от которой не по себе: земля, устланная спелыми плодами и телами ослов, засияла ещё больше. А кончается тем, ради чего всё и было: коровы паслись на траве, которую прежде не съедали.

Подробность, которую легко пропустить, а она домашняя: пута для дойки на плече — двое ходят по лесу с рабочей снастью, как всякий пастух. И сравнение стоит целой страницы: две тучи, белая и чёрная, с радугою. А прямо названо то, что в этой амше повторяется всё время: «чтущие человеческую природу» — не терпящие её и не притворяющиеся. Чем чтущие? Качелями, борьбою, метанием камней.

Враг вошёл в пастушьем платье: убийца не нападает, а играет вместе со всеми. Выбор его сделан трезво — Кришну он счёл неодолимым и нацелился на брата. Игра описана точно: проигравший везёт победителя до дерева и обратно; и вот тут открывается лазейка — правило само велело ему взять Балараму на плечи. Он не хватал и не принуждал: он выиграл право унести. А образ ставит всё на место: туча, уносящая месяц.

Баларама зовёт брата дважды по имени, но он не в панике: сердце у него бесстрашное, он просто спрашивает совета. И в ответ получает свои же слова — в седьмой главе он точно так же напоминал брату, кто тот такой, и даже улыбка та же. Они по очереди забывают и по очереди напоминают друг другу, и ни один не попрекает другого.

Само напоминание построено на образе, лучше которого не найти: круговорот воды. Океан выпит подводным огнём, вода стала снегом на Гималаях, солнце коснулось — и она снова вода. Так же мир съеден при уничтожении и снова становится миром: гибель описана не как катастрофа, а как перемена состояния. А просьба высказана с оговоркою, которая всё решает: «убей его, держась человечности» — вспомнить себя велят не для того, чтобы перестать быть здешним.

Первое, что он делает, вспомнив себя, — смеётся. Убийство описано без всякой красоты, а награда за подвиг — крик «славно, славно!» от пастушат, с которыми он только что играл в чехарду.

Осень описана сплошными сравнениями с духовной жизнью, и все они об одном — о чувстве «моё». Лужа пересыхает, и рыбёшкам страшно: так мучается хозяин, приросший к полю и детям. Тучи отдали воду до капли, побелели и ушли с неба — как уходят из дома познавшие. А вода отступает от берега медленно-медленно, тогда как мудрые оставляют своё решительно.

Дальше осень уподоблена прямо ступеням йоги: отняла у неба тучи, у земли грязь, у воды муть — отвлечение и есть отнятие лишнего, после которого видно. Прозрачность объяснена без мистики: муть осела.

Вопрос о празднике задан из любопытства, без укора, и ответ Нанды безупречен: дождь родит хлеб, хлеб кормит людей и коров, коровы дают молоко. Круговорот воды у него описан как дойка — солнце выдаивает у земли молоко, Парджанья возвращает дождём. Но довод его не богословский, а обычай: так делают все цари.

Возражение бьёт именно сюда и построено не на богословии, а на ремесле: чем кормишься, то и чти. Индру он не отрицает — он говорит: мы лесные, мы не пашем; праздник, взятый у царей и пахарей, во врадже чужой обычай. Сказано и то, чего в книгах не говорят: кочующие с повозками счастливее домовладельцев, ибо дверей с запорами у них нет.

Обряд расписан по-хозяйски: надой со всего стойбища, накормить брахманов и всех желающих, обвести коров вокруг горы. И оговорка важнее всего устава: «если оно творится с любовью». Слова «и мне» приставлены тихо, после коров и горы. А старшие соглашаются сразу: обычай ломают не спором, а согласием.

Кончается тем, что он сам стал горою и сам съел принесённое — и в том же облике вместе с пастухами почтил своё второе тело, стоя по обе стороны обряда разом.

Гнев обращён не на Кришну, а на коров: приказ выговорен ясно — бейте по тому, чем они кормятся. Винит Индра Нанду, старика, который согласился; мальчику он не грозит вовсе — не считает противником. И добавлено «без раздумья»: приказ такого рода всегда боится, что исполнитель задумается.

Ливень описан не как гроза, а как потоп — внизу, вверху и вкось вода. А дальше книга уходит от величия к коровнику: коровы падают с обвисшею спиной и шеей, одни накрыли телят грудью, у других телят унесло водою. Про телят сказано осторожно, со словом «словно»: они мычали слабым голосом, и это слышалось как «спаси, спаси».

Гора названа зонтом, и лучше не скажешь. Важно, что он не бьёт в ответ: Индру не трогает, туч не разгоняет — просто ставит крышу и зовёт под неё. Распоряжение отдано хозяйственное — входите со скотом и утварью, садитесь, где не дует; чуду тут же придан вид ночлега. А слова «не бойтесь, что упадёт» — самые человеческие в главе.

Семь ночей он стоит и держит, и сказано о нём только одно: гора была крайне неподвижна. Вся победа — в том, что ничего не шелохнулось. Про Индру же сказано едко: слово его оказалось тщетным; он не побеждён в бою — сам остановил тучи, поняв, что зря льёт. И конец будничный: гору поставили на место, стадо вернулось к себе.

Индра приходит сам и наедине: слез со слона и отвёл в сторону — проигравший делает это не на людях, и книга не устраивает зрелища. Увидел он пастуха всего мира, пасущего коров (одно слово «гопа» и там, и там), а над головою — Гаруду, незримо держащего крылами тень, чего никто во врадже не видит. И главное — он улыбается: пришёл не каяться, а радоваться.

Признание сделано без единой отговорки: «мною посланы тучи, ими сотворено это избиение». И просьба выговорена вперёд всего — «не думай обо мне дурно»: ему важнее отношения, чем правота. А посольство пришло от коров — тех самых, которых он топил: спасённые просят за него. Оттого и имя дано ими: Говинда, Индра коров; один Индра уступает другому добровольно.

Сосуд для помазания взят со слона — снял колокол и налил воды: венчание совершается бубенцом с упряжи. А коровы в это время потекли молоком и увлажнили землю: настоящие помазующие — они.

Затем разговор переходит на Арджуну, и отец просит не за победу сыну, а чтобы тот был храним — «как самого себя». Отсюда, из просьбы побеждённого отца, и взялся колесничий при Арджуне. Обещание дано с точным сроком — «покуда я буду на земле», — а матери обещано за всех пятерых: сыновей вернут невредимыми.

Здесь, у горы, посреди коров, впервые проговорено всё будущее: Камса, Кеши, Нарака — и великая битва. А идти ему — домой, путём, который очищают взоры пастушек.

Пастухи спрашивают прямо: «кто ты — бог, якша, гандхарва, данава?» — вопрос честный, ибо детство и такая сила рядом не помещаются. И сами же его отменяют: «да что нам в разбирательстве — ты родич наш». Ответ дан обиженно, и слово подобрано редкое — пранайя-копа, гнев, какой бывает только между близкими. А сказано в нём главное: «я не бог, не гандхарва, не якша, не данава; я рождён вашим родичем» — он отказывается быть предметом разбора и родство ценит выше поклонения.

Зовёт он песней, разными ладами, а не властью и не чудом. Пришли по-разному: одна подпевает, другая сказала «Кришна» и застыдилась, третью не пустил старший — и ей не отказано ни в чём. А одна умерла от невозможности прийти: блаженство сожгло её заслуги, а мука неполучения — грехи, и удерживать её стало нечему. Разлука сделала то же, что и встреча.

Пока его нет, они играют в него — не в бога, а в подвиги: «стой, злой Калия!», «Говардхана держима мною!». Тоскуя, человек начинает делать, как тот, по ком тоскует.

Затем они читают землю, как письмо: глубокие и мелкие следы, одни носки, повернувший назад след. Вычитано не «кто прошёл», а что между ними было. И кончается честной границей: след пропал, лунный свет туда не достаёт — воротитесь.

Мирит он их с кем словом, с кем взглядом, с кем касанием. А круг бы не составился — все хотят стоять рядом; и решение найдено: он берёт за руку каждую, и от касания у них закрываются глаза. Он поёт ночь, они — одно его имя; а мгновение без него тянется как миллионы лет.

Конец же ставит рядом две вещи: их удерживали — и он был в тех, кто удерживал. Объяснение дано тут же: он в мужьях их, и в них, и во всех существах, как ветер, — а ветер нельзя отнять у одного и отдать другому.

Портрет написан со знанием скотины, и оттого страшен: вздёрнутый горб, твёрдая связка плеч, отвисший подгрудок, хвост торчком — так выглядит бык, вошедший в бешенство. Есть и подробность, которую придумать нельзя: бока и спина измазаны навозом и мочою; а отметины на морде — от ударов о деревья. Вред же назван самый тяжёлый для стойбища: коровы скидывают телят — урон нанесён приплоду, то есть завтрашнему дню.

Зовёт он его на себя — кличем и хлопком ладонью: перевёл удар на себя, как всякий, кто становится между зверем и людьми. А встретил не двинувшись с места, с улыбкою: дело решено до столкновения — тот, кто не отступил, уже победил.

Приём описан двумя точными сравнениями: схватил как крокодил, скрутил шею как выжимают мокрую ткань. А добил его же рогом — как и с ослом в пальмовой роще, оружием стало то, чем нападали.

Расчёт у Камсы правильный: «убить, покуда не вошли в силу» — он и сам знает, что войдя в юность они станут неодолимы. Это трезвая оценка, а не бред тирана. И план выстроен в три слоя: Кеши во Вриндаване, слон у ворот, борцы на арене — каждый следующий на случай, если предыдущий не справится. Прикрытие выбрано благочестивое: праздник лука. А первое, что он делает, узнав правду, — срывает злобу на Васудеве прилюдно: не на том, кто опасен, а на том, до кого можно дотянуться.

Список приговорённых разрастается на глазах: начал с двух мальчиков, а к концу речи в нём Васудева, Нанда и родной отец, названный «злоумным». Потом доходит до имущества — отниму стада и добро; так и открывается, чем всё это было. Особо стоит слово «будто бы»: он не вполне верит Нараде — и всё-таки готов вырезать всех на всякий случай.

Царство своё он представляет «без шипов и без ядавов» — то есть без собственного рода, оставшись одному на пустом месте. А следом, без перехода, идёт распоряжение про масло и простоквашу: мелочность и кровожадность уживаются в одной речи.

Посланцем же выбран Акрура, чьё имя значит «не жестокий», — и он слышит совсем другое. Из всего приказа до него дошло одно: «завтра увижу Кришну». Он радуется и торопится, исполняя поручение убийцы: для пославшего это западня, а для посланного — дорога к тому, кого он всю жизнь хотел увидеть.

Первое, что он делает, — стыдит своих: «вами, испуганными, уничтожается мужество героев». И противник уменьшен на словах — «малосильный, чинящий спесь ржанием»: названо ровно то, чем конь и берёт, — шумом. Страшное перестаёт быть страшным, когда правильно названо. Затем зовёт его на себя и объявляет наперёд, что сделает: вышибу зубы, — а сравнение взято из жертвы Дакши, где Пинакадхрит выбил зубы Пушану.

Он не бьёт снаружи, а входит внутрь: рука вложена в пасть, и оружие противника становится входом. А сравнение дано такое, что стоит проповеди: рука росла в нём, как недуг, на который не обратили внимания с самого начала, — малое, оставленное без присмотра, разрывает надвое.

Смерть описана без пощады: вылезшие глаза, пена, навоз, мокрое от пота тело. А он в это время стоял и смеялся, не натрудив тела; между тем, что творилось со зверем, и тем, как выглядел он, — вся мера этой победы.

Нарада же прилетел смотреть и говорит об этом прямо: стоит в туче, невидимый, у него лучшее место. Имя дано по убитому — Кешава, сразивший Кеши: враг остаётся в имени победителя навсегда. А дальше он уже видит Курукшетру и говорит о ней как о том, что придёт посмотреть. Последнее же слово главы — о пастушках: он вошёл в стадо, единый сосуд для питья их очей.

Вся дорога — это человек, повторяющий одно: «увижу». Строка за строкой: «которого не знают боги… которому Индра принёс сто жертв… — того увижу я». А потом, дважды подряд, идёт то, что для него важнее всего: «тот коснётся моего тела» и «тот будет говорить со мною». От «увижу» до «заговорит» — и это уже не богословие: он ждёт не откровения, а разговора.

Самое дорогое сказано просто: «он скажет мне: „Акрура!“» — среди всех величаний он ждёт своего имени. А майя описана точно и неожиданно: она состоит из отцов, сыновей, друзей, братьев, матерей и родни — не морок, а живые люди, которых любишь; оттого мир её и не в силах переплыть.

Кончается дорога бытовой строкой: доехал, солнце уже несколько поднялось. И всю дорогу он думал о Пуруше жертвы и владыке миров — а застал его на дойке, среди телят. Описание идёт сверху донизу и заканчивается на земле: стопы твёрдо стоят на земле. Подмечена и пара — тёмный в жёлтом и белый в синем, цвета крест-накрест. А про самого Акруру сказано телесно: мурашки по всему телу.

Вся же его надежда — о ладони на спине: положит ли он мне руку на спину? Так здороваются, так одобряют. А следом встаёт его настоящая беда: он служит Камсе — «ставший вместилищем порока принадлежностью к челяди», но не испорченный пороком: виноват местом, а не сердцем. И горчайшее сказано без утайки: «позор тому рождению, кто отвергнут добрыми». Но тут же находится утешение, лучшее из возможных: тому, кто пребывает в сердце всех, ничего не надо объяснять.

Всё, чего Акрура ждал всю дорогу, сбылось сразу: он сказал «я Акрура» — и его обняли, весьма крепко. А потом было самое обыкновенное: приветствия, угощение, разговор за едой. Ответ на все новости дан спокойный — «всё это мне ведомо», и о будущем сказано в прошедшем времени: «знай, что Камса уже убит мною». Срок назван точный: три ночи; а кончилось тем, что все легли спать в доме Нанды.

Пастушки боятся не разлуки, а сравнения: весь их плач о том, что городские женщины лучше — улыбка, речь, поступь, взгляд искоса. Себя они зовут деревенскими, и его тоже; страх у них не за него, а за себя. Виноватыми оказываются все подряд — и Акрура («жестокий», с игрою на имени), и Творец, и сам Говинда: горе ищет виновного и не находит. А самое горькое сказано тихо: никто не пытается его удержать, даже Нанда сам собирается ехать.

Про женщин Матхуры они говорят словами Акруры о себе — «с добрым рассветом ныне их ночь», — а про себя: «показав великое сокровище, Творец вырвал у нас очи». Хуже, чем не иметь, — иметь и лишиться. И подробность из самых точных: запястья сползают с рук. А кончается всё пылью из-под колёс, на которую смотрят, пока и её не стало.

Видение же дано посреди обыкновенного дела: полдень, привал, положено омыться. На дне — Баларама в тысяче клобуков, на его лоне четырёхрукий Кришна; те же двое, что сидят наверху в колеснице. Проверка сделана честно: вылез — они наверху; нырнул — опять там. А говорить ему не дали, речь сковали: увиденное не подлежит обсуждению.

Гимн держится на честном узле: сперва имена — измышления, а он неизрекаем; и следом — почему их всё-таки говорят: «без измышления нет постижения никакого предмета». Имя не он, но иначе нам никак.

Спрашивают Акруру лукаво: «верно, ты что-то видел? — у тебя глаза круглые». И ответ дан лучший из возможных: «то, что видел под водою, вижу и здесь, впереди себя» — он не рассказывает о видении, а указывает на сидящего рядом; более того: «этот мир — величайшее чудо, и облик его — твой». А затем сразу вниз, к делу: «едем; я боюсь Камсы» — видел четырёхрукого на дне и всё равно боится хозяина. И вырывается горькое: «позор рождению живущих чужим хлебом».

Первое, что он делает, войдя в город, — отсылает их от дома отца: из-за вас старика и так гонят. Он бережёт Васудеву, а не себя. А на улице сразу видно, кто они: два хмельных слонёнка, на которых глазеет весь город; просят же они не власти и не хлеба, а нарядной одежды — им по четырнадцать, и они впервые в столице.

Прачечник обругал их, и сказано, отчего осмелел: он служит Камсе и надут господской милостью — смелость у него не своя, а взятая напрокат. Кончилось одним ударом ладони: в городе Камсы разговор идёт уже по-другому, чем во врадже.

А цветочник упёрся руками в землю и коснулся её головою. Оба видели одно и то же; узнал один. Щедрость его описана прелестно: он упрашивает взять — «вот эти прекрасные, да и вот эти». И дар вышел под стать: достаток, сила, потомство, долгий век, ум, обращённый к дхарме — всё, о чём мечтает человек с ремеслом и семьёй. А лучшее в даре последнее: «в конце обретёшь памятование обо мне» — награда не в раю где-то потом, а в том, что в смертный час будет о ком вспомнить.

Горбунья служит Камсе и этим гордится: дело у неё маленькое, а место — при царе. То, что берегли для него, ушло двум мальчикам на улице; а выпрямил он её играючи — поднял за подбородок двумя пальцами: шутка, обернувшаяся исцелением. И есть подробность, ради которой стоит перечесть: он дважды смотрит на лицо брата и смеётся.

Ломает он не лук вообще, а царскую святыню — приманку, которою его заманили. А в приказе борцам есть слова, выдающие всё: «по правилу или против правила»; плата же царская — «царство будет общим вашим». И строка, от которой холодно: «с близкою смертью Камса ожидал восхода солнца».

Рассадка описана как чертёж: цари, судьи, гарем, блудницы, горожанки — город разложен по местам. А Акрура и Васудева сидят с краю; Деваки — среди горожанок, и думает одно: «хотя бы в смертный час увижу лицо сына». Против трубного рёва выставлено одно: они посмеиваются.

Про слона и вожатого сказано дважды: понуждаемый — книга не даёт забыть, кто настоящий убийца. А среди боя вставлено то, что стоит всей главы: он долго играл меж ног слона, следуя детской игре. Оружием опять служит чужое — бивни.

Толпа сама всё рассказывает: Путана, повозка, деревья, Калия, Говардхана, Аришта, Дхенука, Кеши. У Деваки пошло молоко — она не кормила его ни дня; Васудева помолодел. А горожанки говорят то, чего не говорит больше никто: «это преступление судей».

Ход боя описан честной парой: у одного убывает, у другого прибывает; всё держится на дыхании. Камса, не в силах остановить бой, отнимает музыку — и в небе зазвучали божественные трубы.

Последний приказ его очень длинный, и в этом вся его гибель: пока он говорит, Кришна уже прыгает на помост. Ответ дан смехом, убит он весом, а тело тащат за волосы. И тут же, поспешно, он идёт брать за стопы отца и мать.

А отец отказывается от сына: «не мой ты сын», — и всю жизнь родительского ужаса называет ошибкой зрения. Во врадже ему говорили «ты наш родич»; здесь — «ты мне не сын».