भविष्यपुराण

Вопрос здесь задан за тех, у кого нет ни сил, ни денег: «малым усилием... или малым достатком, — чем грех приходит к утишению?» Просят не награды и не неба, а избавления от груза, — и ответ дан прямой, двумя отрицаниями и без всяких «однако»: «ни большого богатства, ни труда для тела». Всё потребное сведено к трём посильным действиям — даяние, устав, поминовение. Единственное условие, предъявленное бедному, не имущественное: быть «наделённым верою». Весь обряд держится на том, что имя бога значит «чёрный»: сезам берут чёрный, сосуды — чёрные, и созвучие проведено насквозь, вплоть до цвета посуды. Одна горсть семян служит сразу для мытья, подношения, еды и дара, а сам обетник назван по тому, что ест, — «сезамоядец». Меру небесной награды отсчитывают по всходам на поле: сколько зёрен даст проросшее семя, столько тысяч лет на небе. Но речь тут же уходит с неба на тело: «здоровым рождается человек всегда», «ни слепым, ни глухим, ни прокажённым, ни презираемым», — и это тот самый перечень, что двумя главами раньше стоял списком кар за нерадивый обет; здесь он обращён в перечень наград. Людское презрение поставлено в один ряд с телесным увечьем. Обет открыт и тому, кто «предан всяческим наслаждениям»: исправиться наперёд от него не требуют. Обещание «без усилия» повторено дважды и оба раза на видном месте, а достигаемое названо стезёю Вишну: наивысшее обещано за наидешевейшее, и в этом разрыве вся мысль главы. Заглавие и содержание здесь расходятся: приписка в конце главы называет её «обетом улка-навами», тогда как во всех тринадцати стихах речь идёт о сезамовой двенадцатой; заглавие от содержания отстало.

Сердце главы — исповедь купца Сирабхадры, и она из лучшего, что есть в этой книге. Он не злодей и не лентяй: он много работает, добывает «правыми и неправыми путями» вперемешку, и вся вина его в том, что «мысли о том свете у него не было никогда». Порок его изображён не как недостаток любви, а как её избыток: «залитый любовью к сыновьям» и оттого «ко всему прочему безлюбовный». Умирает он и становится претом в летний зной — ад здесь не пламя, а раскалённый песок, сухой рот и закатившиеся глаза, и связан он «собственным делом», а не оковами. Подвижник, знающий, что мука заслужена, всё равно жалеет его и спрашивает не о боли, а об одиночестве: «отчего горишь ты один?» Ответ идёт с припевом «оттого и горю, злоумный» — и себя он зовёт не грешником, а неразумным. Ошибку свою он определяет точно: «в непостоянном имея ум о постоянном», и приводит собственную речь занятого человека — «вот это сделаю, а потом вот это, а сделав это — снова вот это», — взобравшись «на сотню желаний». Труд свой он не отрицает, отрицает только цель. В нажитом им щеголяют безымянные «пригожие»; «ушли они, вкусители плода», а он «один». И вершина: «то не чьё-либо иное: единственно моё злодеяние» — вину он не переложил ни на семью, ни на судьбу, а внутреннее жжение назвал прежде наружного: «грех один, а стоит он двояко». Спасает же его один поступок, сделанный десять рождений назад и давно забытый, — и грех уходит «как вода в необожжённом сосуде». Подвижник при этом не совершает никакого обряда: он только утешает. Дальше идёт устав, где запрет обращён не на пищу, а на нрав — и прямо назван «опьянение богатством», та самая болезнь героя, — а просьба в молитве одна и та же: «да не будет ум мой в ином месте». Есть здесь и жёсткое место: трижды повторённый запрет разговаривать с иноверцами, — но через два стиха после него стоит оговорка в пользу чтившего иных богов, и кормить велено «без запрета»: стол в этой главе открытее беседы.

Самая длинная глава этой части и самая устроенная: двенадцать двенадцатых дней года, по одному воплощению на месяц, с росписью почитания по членам тела. Вопрос к ней поставлен денежный, без всякой духовности: обычный путь требует «великого достатка и жрецов, дошедших до предела Веды», трудные обряды «кое-где оставлены», а «без достатка даяния подать невозможно»; и есть помеха потоньше — «а и при наличии нет охоты у того, чей ум привязан к семье». Просят средства, годного «во всех сословиях». Ответом служит обет, заведённый не богом и не мудрецом, а Землёю в беде: кормилица всех сама тонет и просит, и умилостивилась она «по великом времени» — скорого ответа ей не дали. Устав идёт от зубочистки в восемь пальцев до четырёх кувшинов, объявленных четырьмя океанами, и всюду при золоте стоит оговорка: «по силе», а ряд материалов спускается до дерева и бамбука. Двум местам стоит порадоваться отдельно: дар велено отдавать брахману семейному — тому, кому есть кого кормить, — а сам хозяин ест последним и «вместе со слугами», и оговорка эта повторена дважды. Роспись имён берёт что придётся: трижды за главу в вишнуитский служебник входит имя Шивы, голове Нрисимхи достаётся имя Гаруды, а горлу — имя «Год». Есть здесь и слова, которые не следует обходить: руки Парашурамы почитают как «Кончателя кшатриев», а чрево Калкина — как «Истребителя млеччхов». Будда включён в годовой круг наравне с прочими, без оговорок, и предание чужой веры перетолковано прямо: «у Шуддходаны сам Джанардана стал сыном». Лучшее же место — короткий указатель нужд: к рыбе идут за всезнанием, к черепахе — за силою прокормить свой дом, к вепрю — тонущие, к Ваману — за избавлением от ослепления, к Парашураме — за деньгами, к Раме — на лютых врагов, к Балараме с Кришной — за сыном, к Будде — за красотою, к Калкину — на убийство врагов. Лестница награды растёт с учёностью получателя и на вершине ставит знатока пуран (выгода правила очевидна), — но сразу за нею, без всяких степеней и взвешиваний, названы «убогие и беспризорные». Среди совершавших обет названа по имени Шакунтала, и сын приписан её обету, а Душьянта помянут лишь как принадлежность. Землю в конце поднимают «точно ладью на водах» — не камнем, а плавучей, — и кончается глава тем же словом, каким началась: подъёмом, где спасённый вытягивает за собою семерых умерших.

Глава начата вопросом не о грехе и не о небе, а о горе разлуки с любимым, — и просят средства прямо оговорённого как лёгкое. Ответ этой теме отвечает точно. Чтут здесь не человека поодиночке, а супружеские четы брахманов, и чтут их прямо на ложе, говоря им имя лежащего бога; чтут, сказано, само «супружество» — связь, а не двоих порознь. Молитва построена на подобии, а не на мольбе: «как Лакшми, о владыка богов, не уходит, покинув тебя», «как Лакшми никогда не рождается разлучённою с богом» — разлука объявлена невозможною по природе вещей. И просят при этом не утешения в горе, а чтобы горя не было, да ещё преданности «отрадной», а не тяжкой. Кончается всё даром постели — вещи, на которой не бывают в одиночку. В росписи по членам тела срамному месту дано имя Кандарпы, а сердцу — Манматхи: два имени бога любви стоят в вишнуитском служебнике прямо, без оговорок. Богиню зовут не властью, а состояниями — «поклон Тишине, поклон Питанию, поклон Довольству», — ставят на речной песок и почитают рядом с нею веяльное сито, которое потом одним даром и отдают вместе с нею. Половину главы занимает урок ремесла: «патоковая корова» трёх размеров «сообразно домашнему достатку», с ушами из раковин, ногами из сахарного тростника, жилами из белой нити, подгрудками из войлока, спиною из медных пластин, бровями из коралла и выменем из свежего масла — часть слеплена из того самого, что она даёт; к ноздрям приделывают ларчик с запахом, подделывая и дыхание, а рядом с ниткою и войлоком стоит сапфир. С готовой поделкою обращаются как с живою: её приглашают. Дальше идёт перечень десяти коров по кладовой — патоковая, масляная, сезамовая, медовая, водяная, молочная, сахарная, простоквашная, сочная, — и десятая «по собственному своему виду», то есть настоящая: девять подобий и одна живая стоят в одном ряду. А мерою дара названа в итоге не цена, а «вера дающего». В конце женщине отведён отдельный стих с тем же самым плодом, а награда положена даже тому, кто лишь склонил к делу чужой ум, ничего не сделав сам.

Обет назван по достатку прямо, без духовного прикрытия в самом имени, а в устав его вставлено, без всякой оговорки, главное шиваитское речение — «поклон Шиве» — на бёдра, и через строку после него стоит запрет об иноверцах: согласовать одно с другим составитель не пытается. Награда за вишнуитский обет тоже двойная: родиться «вишнуитом либо шиваитом», и различия между ними здесь не делают. Из уставных мелочей стоит выделить три. Раздавать велено «не касаясь накопленного имущества» — правило бережёт дом самого дающего. Малодостаточному дано право давать «понемногу, понемногу». А тому, кто «вовсе неимущ», разрешено платить временем вместо денег: три года одними цветами. Но лучшее здесь — повесть. Царь, летающий на золотом лотосе, начинает не с беды, а с неловкости от собственного счастья: «снова и снова впадал он в изумление» — и спрашивает не как удержать, а откуда взялось. Оказывается, был он охотником, «подобным самой Смерти», без единого друга; и толчком к перемене послужило не раскаяние, а засуха и голод. Набрав лотосов, он обошёл весь Вайдиш — и «не нашлось на лотосы никакого покупателя». Сидя во дворе с женою, голодные, они увидели чужой обряд, и мысль их была самая простая: «что нам делать с этими лотосами? лучше пусть будет украшен Вишну». За преданность засчитано решение, принятое по остаточному расчёту. Дальше ещё сильнее: хозяйка подносит им триста золотых — они берут не всё; подносит готовую еду — они отказываются: «поедим завтра», предпочтя допоститься начатое, и отказ высказан не укором, а пожеланием счастья ей самой. Себя они при этом зовут «от самого рождения злодейшими», а весь прибыток приписывают случаю. Даяние в повести совершает женщина, за один стол посажены брахманы, нищие и слепые, а чету охотников не прогоняют, а «почтив, отпускают». Итог подведён прямо: «довольно, и подвижничества не надо». Устроительница же обряда названа блудницею, звание её не стёрто, — и наградою ей дано стать Прити, «родительницею радости» и второю женою бога любви: награда подобрана по её ремеслу, а не вопреки ему.

Вишну почитают здесь насквозь именами бога любви — Кама, Манматха, Ананга, Пятистрельный, — и сказано прямо, что это тот же бог «имеющий облик Камы», пребывающий «в сердце всех существ». Убранство подобрано по образу: сахарный тростник, из которого сделан его лук, и цветочный венок вместо стрел; подножием служит банановый лист. Есть здесь и трогательная оговорка: если нанять музыкантов не на что, «да сотворит человек повесть о Каме и Кешаве» — вместо платы предложен собственный труд. Строгость хозяин оставляет себе: гостей кормит как должно, а сам ест «без соли». Вторую половину главы занимает наказ беременной, и в нём стоит различить два слоя. Один — врачебный и по нынешним понятиям верный: не входить в воду, не ходить быстро, не переходить большой реки, мыться «тепловатою водою», не есть «тяжёлой, ветрогонной и неудобоваримой» пищи, а «на полном сроке» избегать натуги и упражнения; и последствия названы без иносказаний — «выкидыш или остановка». Другой слой — надзор и поверье: не смеяться, не говорить неблагого, не беседовать «с дурными женщинами» (кто дурен, не определено, и правило отдаёт беременную под чужое разумение), — а хуже всего запрет сообщаться с тою, «у кого умерли дети»: это не медицина, а поверье, обрекающее осиротевшую мать на одиночество, и назвать это надо прямо. В образец при этом поставлена Дити, мать противников богов, и просьба её не смягчена ничем: сына «ради убиения врагов», «истребителя всех бессмертных». Кашьяпа отвечает согласием без спора — но с ценою: носить плод сто лет. А просила она одного истребителя, получила же сорок девять, и расхождения этого текст не поясняет. Кончается всё о двоих: счастье обещано жене «вместе с мужем».

Глава заведена для тех, кто в пути: перечень начинается с пустынь, лесов и теснин, а дальше идут морская переправа, битва и «разорение ворами», и в тот же ряд поставлено даяние — торговое дело названо наравне с опасностями дороги. Спрашивают при этом не об обряде, а о том, кого вспомнить в беде, когда нет ни утвари, ни времени; и против дорожных страхов выставлено имя не о силе, а о доброте: «благость всего благого». Кришна рассказывает здесь о себе: плату наставнику он обещал прежде, чем узнал цену, а попросили у него убитого сына, и убийца остался не назван — отцу важен не виновный, а сын. Просьба к тому же переведена с чувства на честь: «сделай истинным моё слово». За мёртвым идут прямо в город Ямы, и обещанное исполняют делом, а не молитвою; место же, где остались следы, до сих пор можно указать пальцем. В троице, которую с тех пор почитают, срединное место отдано богине, а братьям — стороны. Устав даёт три меры строгости на выбор — «ночною едою, или постом, или же одною трапезою», — и глиняное изваяние дозволено наравне с золотым. А подношение здесь включает «сидху и хмельные вина» и приношения, «смешанные с мясом и варёным рисом»: вино и мясо названы своими именами, в той же книге, где несколькими главами раньше от них велено было отказываться, и сглаживать это не следует. Награда обещана жене «вместе с мужем». Последний же стих перечисляет три страха, от которых обет избавляет, — «ворами, огнём и царём»: власть поставлена в один ряд с пожаром и разбоем, и оговорок к этому не сделано.

Девять стихов о предмете самом телесном и самом неудобном: об обете против запаха тела. О запахе говорят словами о вкусе — тело «острое, горькое и кислое», — и тут же ставят его в прямую связь с тем, что человека не любят: одно слово даурбхагья значит и злую долю, и нелюбимость. Спрашивает о своём теле сама царица, а не кто-то за неё, и от беседы уцелела домашняя подробность: она «хорошо усевшись, слушает», сложив ладони. Средство устроено по подобию: против горького запаха берут горькие растения — белую мандару, арку, красную каравиру и нимбу, — и горчайшее из деревьев названо «любезным богу Солнцу»: горечь оказывается не пороком, а достоинством. Предмет обряда при этом живой: почитают не изваяние, а выросшее растение, и обращаются к нему на «ты» — «о каравира, поклон тебе; о дерево нимба, да будет тебе поклон», — поимённо, а не общим словом «травы». Начинается всё с того, что человек поднимает глаза к небу. Названа среди прочих и каравира — олеандр, растение ядовитое, — без всякого предостережения и без указания меры, как и в других таких местах этой книги. Беду называют своим именем и не прикрывают ничем, вплоть до сравнения со скотного двора — «козий и овечий дух»; смягчать это не следует. Женщина названа наравне с мужчиною, требование к ней то же — преданность, — а последний стих и вовсе обращён к женщинам во множественном числе. И обещано в нём не небо и не заслуга, а самое человеческое: «становятся они любимыми».

Разговор о смерти заведён на морском берегу, во время купания, и ведёт его очевидец, «исполненный изумления», а не знаток. Умирание описано изнутри и без знамений — «внезапно... беспамятство; пал я на землю», — а душа, «величиною с большой палец», изображена не покорною, а выволоченной силою и разгневанной. В чертоге Ямы придворными стоят болезни: ветер, желчь и слизь «воплощённые», кашель, лихорадка, свищ, глазные болезни, мочевая резь, холера, — а рядом с ними, в том же ряду, нищета, воры и постельные клопы: разорение и домашняя докука сочтены напастью того же рода. Тут же, посреди чудовищ, сидят писцы во главе с Читрагуптою: суд устроен по-канцелярски. По-канцелярски выходит и вся беда: подвижника уносят по ошибке, «спутавшими имена», и нужен был другой Мудгала, кшатрий из Каудиньи. Ошибку исправляют тотчас, начальник подчинённых не выгораживает, а те, вернувшись ни с чем, вслух признаются: «не ведаем... как-то смутились мы умом», — и наказания за это не следует. Спасение, стало быть, устроено не заступничеством, а тем, что человека попросту не находят: слово о невидимости повторено трижды. Сам же обет прост до крайности и весь состоит из работы руками: тринадцать гостей (восемь и пять — по числу дня) хозяин сам умащает маслом от головы, растирает, моет каждого поодиночке тёплою водою, кормит, «снова и снова» подкладывая, дарит тёплые кожаные покрывала — обряд приходится на холода — и провожает до дому. И посреди этого стоит прямой запрет: «ни брахманам, ни чтецу да не делает он различия рядов» — рассаживать гостей по чинам нельзя. Перечень грозных имён Ямы кончается словом «Шива», то есть «благой», а даритель просит платы у того, кому дарит: «да подаст мне плату бесстрашия». Кришна называет вещи своими именами: соверши это — и пойдёшь, «обманув Яму». Женщины названы наравне, строгость дана на выбор из трёх мер, довольно и одного раза. Побывав в собрании всех болезней, Мудгала возвращается без единой из них и сам называет случившееся не откровением, а происшествием. Итогом же всей главы названы не пост и не молитва, а вымытые своими руками тринадцать человек, — и кончается она не обещанием, а отрицанием: лица смерти они не увидят.

Просят прямо о красоте и удаче, без всякого духовного прикрытия, — и ответ начинается с неожиданного: в книге, состоящей из одних обетов, обеты объявлены бесполезными. «Что проку во множестве обетов... с их безумными усилиями, причиняющих телу муку, лютых, бессочных» — три укоризненных слова подряд, и самокритика такой прямоты здесь редка. Заведён же этот обет сожжённым Камою — в честь того, кто его сжёг, и назван по утрате: Бестелесного. Дальше идёт годовой круг, и он весь построен на созвучии: что съел на ночь, тем и стал. Мёд — станешь сладок; сандал — станешь прохладен и благоуханен; жемчуг — глаза будут как жемчужный порошок; мускатный орех (джатипхала) — получишь доброе рождение (джати); месяц джьештха — «старшинское» место; вода с сезамом (тила) — уподобишься Тилоттаме; агуру — станешь гуру, хотя слова эти прямо противоположны; золото — станешь золотоцветным; дамана — обретёшь укрощение. Игра всюду чисто звуковая, и составитель сам однажды оговаривается с редкою честностью: «или уж как случится». Обряд идёт под именами Шивы, а излагает его Кришна, и помехи в этом не видят: посреди шиваитских имён стоит Прадьюмна, Шива дважды назван по жене — «супруг Умы», «Умапати», — а наградою в середине главы назван мир Вишну, под конец же мир Шивы. Дар велено отдать брахману, преданному Шиве, и кормить «преданных Шиве», — что стоит рядом с запретами прежних глав об иноверцах. Из уставных подробностей стоит отметить две. Помеха обету предвидена заранее — «от немощи или от родильной нечистоты», то есть от того, что от человека не зависит, — и пропущенное просто переносят, без кары и возмещения. А в числе совершающих названа, сверх женщины, и незамужняя девица, чего в прежних главах не было. Женщинам, впрочем, обещано и «укрощение и утишение» нрава, и стоит заметить, кому такое благо удобно. Для сравнения спокойно взято и человеческое жертвоприношение. Год строгости кончается пиром — «великим празднеством», — а последний стих напоминает, ради чего всё затевалось: «ради прекрасного тела».

Обычай здесь существует прежде вопроса: спрашивающий увидел женщин за делом у прудов и не понял его — и спрашивает не о названии, а о том, «ради кого» они это делают. Место обряда — плотина: чтут не воду вообще, а рукотворное сооружение, которое её держит, и описано оно как настоящее — «широкая насыпь, весьма крепкая запертою чистою водою, обсаженная рядом многих деревьев». Прочность её выведена из того, что она удерживает. Дозволение сказано прямо и повторено дважды: «брахманами, кшатриями, вайшьями, шудрами и так же женщинами», а единственное условие названо — «склонившимися в преданности»: ни рождения, ни учёности не спрашивают. Приношение при этом сырое — «неварёными на огне, несготовленными яствами», — и всё из плодов, какие растут поблизости: финики, кокосы, цитроны, виноград, гранаты, орехи, огурцы. Обряд не требует ни очага, ни дров, ни поварского умения, а вся его строгость в том, чтобы день не разводить огня; купание же назначено на полдень, и в жару это скорее облегчение, чем подвиг. Бога чертят не одного, а с женою, Варуни. Величание идёт от живущего в воде — «владыка водных тварей», — а затем от влаги переходит ко вкусу: «владыке вкусов поклон», — и потому просьба к нему выходит самая телесная, о собственном рте: «да не будет во рту у меня ни мокроты, ни дурного запаха, ни безвкусия». Обещано же в конце не богатство, а сохранность нажитого: «достаток, не знающий убыли».

Женский обет дереву, к которому обращаются прямо как к богине — на «ты» и по имени: «о банановая пальма, подающая желания; дай телесное здоровье и прелесть, о богиня». Просьба короткая и вся о теле. Обряд заведён у того дерева, что случилось рядом, а не у отобранного по святости, и составитель оговаривает местное его название — знает, что зовут его по-разному. Приношение опять из плодов и без огня, а проращённые зёрна означают, что готовиться начинают за несколько дней. Дозволение сказано с усилением — «всеми женщинами без изъятия» — и подтверждено: «из четырёх сословий». Замечателен и способ передачи: обет идёт через женщин, одна за другой, и мужчин в этом ряду нет ни одного — Гаятри на небе, Гаури на Кайласе, Индрани в Нандане, Лакшми на Шветадвипе, Арундхати в лесу Дару, Сваха на Меру, Сита в Айодхье, Ведавати на Химачале, Бханумати в городе нагов; у каждой названо своё место, и небожительницы с земными жёнами идут вперемешку. Но посреди всего этого стоит перечень, обойти который нельзя. В роду, обещано, не родится женщины «злосчастной, нелюбимой, бесплодной», «шудрянки, вышедшей замуж вторично», «работающей за плату», — а последний стих прибавляет к отвращаемым бедам «вдов» и «безобразных». Нищета, нелюбимость, бесплодие, низкое рождение, вдовство, некрасивость и наёмный труд поставлены здесь в один ряд с блудом и злодейством: женское несчастье сочтено женским пороком. За этим стоит взгляд одного сословия, и он в тексте не скрыт. Само же обещание высказано отрицанием — «никогда не бывает истязаема страданиями»: ни о небе, ни о заслуге речи нет.

Две повести о том, как чужое место занимают и как его возвращают. Сперва Агни: ношу на него возлагают, не спросив, — и бог огня попросту сбегает, так что нет его «ни в себе, ни на земле, ни в солнце»; места он не находит и в самом себе. Прячется он, что примечательно, в сухом тростнике, а выдаёт его бамбук, пошедший от жара пятнами: скрывающийся выдал себя тем, что он есть. Двое укрывателей вознаграждены, и оба замечательно. Птица — прямо за молчание, «поскольку тобою не сказано ничего»: ей дают жизнь «сколько будет желания жизни» и, всего насмешливее, внятную человечью речь. Бамбук — тем, что становится посохом подвижника: укрывшее огонь растение носят в руке всю жизнь. Вторая повесть — о ссоре двух подвижников из-за старшинства, о Солнце, которое не явилось на суд, и не по гордости: «как же, о брахман, я пойду?» — работу оставить нельзя. И пока Солнце ходило на собрание, замещавший его Ангирас чуть не спалил мир: «мир почти уж стал темно-рыжим, бледный, зелёный, алый, белый цвет — уничтожены». Заменивший оказался опаснее заменённого, — а опасного не отставляют, а лишь переводят на другую должность, поручив ему «покамест» огненство. Возвращение Агни горше его бегства: он не радуется, а печалится, говорит о своём месте как об украденном и не поминает, что ушёл сам, — а возвращает его не боем и не судом, а сделкою: «оставь моё место... я стану тебе желанным сыном». Так наставник богов Брихаспати оказывается огнём, вернувшимся окольным путём. Замыкает главу самое человечное в ней: поминовение в этот день назначено за умерших дурною смертью — убитых ядом и оружием, утонувших, разбившихся с гор, растерзанных зверьём, сгоревших, — и прямо, без отлучения, за тех, «кто сами себя погубили». Обряд за них не терпим, а одобрен, и оговорено, что довольно «даяний, хотя бы весьма малых»: цветка, плода, еды. Спор же двух половин главы разрешается их отождествлением — «поклон имеющему облик солнца и огня», — а в самой молитве три просьбы стоят подряд и на равных, без всякой лестницы: «дай сыновей, дай счастье, дай освобождение».

Женщины названы в первой же строке, наравне с мужчинами, а слушатель не принимает имени на веру: «Шеша ли это змий, или Анантою помнится Такшака? Или Ананта есть Высший Дух, или же разумеется Брахман?» — четыре разгадки подряд, настоящее богословское затруднение. Ответ принимает все четыре разом, а первым делом отождествляет Ананту со Временем, определённым по календарю: кала, каштха, мухурта, день и ночь, месяц, год, кальпа. Повесть же начинается с обыкновенного семейного брахмана. Девочку зовут Шила — «Нрав», мачеху Каркаша — «Жёсткая»; и жёсткость её показана не бранью, а делом: она разбирает навес, запирает дверь, говорит одно слово «пусть уходят» и даёт молодым в дорогу объедки. Из этих-то объедков они ещё отделяют долю брахману. Обет новобрачная получает не от мужа и не от отца, а от женщин на речном берегу, которых застала за делом; молятся те «каждая порознь», а святыня всего обряда — нитка, натёртая шафраном, с четырнадцатью узлами. Различие между мужем и женою сведено к тому, на какую руку повязать, и другой разницы в обете нет; еда делится ровно пополам, а молитва идёт во множественном числе: «погружённых... извлеки». Потом муж в гневе срывает нить с запястья жены — и всё гибнет обычными бедами, ворами и пожаром, а хуже нищеты названо то, что с ними перестали разговаривать. Уходит он в лес не за подвигом, а «от отчаяния», и ищет не прощения, а встречи. И тут лучшее место главы: он спрашивает дерево, корову, быка, два пруда, осла и слона — и шесть раз слышит «не знаю»; посреди этого отчаяния подробно и любовно описаны пруды с кувшинками, пчёлами и лебедями, ибо мир не перестаёт быть прекрасным оттого, что человек несчастен. Услышав последний ответ, он просто садится наземь. Бог является из сострадания, а не за заслугу, — неприметным стариком, — говорит «иди сюда» и берёт его за ту самую правую руку, на которую повязывают нить. Толкование встреченного тоже стоит внимания: манговое дерево — брахман, «горд Ведою», который не учил пришедших учиться и потому стал тем, что стоит и молчит; два пруда — закон и беззаконие, рядом и с одинаково чистою водою; гнев назван ослом. В конце они уходят вдвоём, а звезда, в которую он обращён, — Пунарвасу, «снова-имущий», — «и поныне он виден, сияющий». Просят же напоследок не выхода из круговорота, а того, чтобы пройти его счастливо, и повязывают нитку на руку — в настоящем времени, как делают и теперь. Печатный текст добавляет после главы длинную выписку из «Шабдакальпадрумы» — иной, более подробный извод той же повести; в перевод она не включена, поскольку к составу главы не принадлежит.

Богини, о которых здесь речь, — это, попросту говоря, обожествлённая молва: имя их от слышания, служба их назначена «среди людей», а дело в том, чтобы «что бы кто ни сказал в этом мире, доброе или недоброе», скоро дать это услышать. Слышат и видят они издалека, их много, и потому остановить их нельзя; а составитель прямо признаёт, что «рассуждением этого не взять». Обет их устроен так, что его нельзя не передать дальше: принял угощение — обязан угостить других, и если смерть застигнет «хотя бы и в промежутке», умирать будешь дурно. Дальше идёт повесть, где это и показано. Царица Джаяшри принимает угощение у Арундхати невзначай, по дороге с купания, а «со временем забыт был ею тот обет» — вина её забывчивость, не злая воля, и несоразмерность кары следует назвать. Умирание её описано без всякого смягчения, подробностями от постели: она «издавала хрип, чтобы уйти», извергала пену из замаранных слюною уст и пробыла так пятнадцать дней. Разгадку приносит не жрец и не врач, а женщина, знавшая дело; муж исполняет долг за жену — не молитвою, а кормлением, — и восемь поднесённых кувшинов избавляют её не от смерти, а от умирания: «в единый миг достигла она распадения». Самый обряд весь женский по устройству. Приглашённых чтут «имеющими образ Гаури», украшают знаками замужества, а хозяин начинает с того, что моет им ноги, и сам несёт кувшин на голове — работу, какую делают женщины. Просьба «перевези меня через океан бытия» обращена не к богу, а к ним, и подтверждение — «да будет так» — произносят они же. Уходят они не с пустыми руками: кувшины уносят с собою. А когда гости ушли, обетник «поступает по своему желанию»: строгость кончается вместе с обрядом. Обещано в конце не бессмертие, а лёгкая смерть, и здоровье названо прежде богатства и потомства. Мерою же плода поставлен женский, а мужской с ним лишь равняется. Последнее слово главы — о веселье: в те миры идут, «порезвившись счастливо».

Четырнадцать стихов, в которых стоит выделить одно место. Лестница воздержаний выстроена так, что полное голодание оказывается низшею ступенью: «выше поста — прошеное, выше прошеного — непрошеное; выше непрошеного — ночная еда». Наверху её не отказ от пищи, а еда в положенный час; умеренное поставлено выше сурового. Обоснование дано временем суток: предполуденная пора принадлежит богам, полдень — подвижникам, послеполуденное время — отцам, сумерки — гухьякам; ночной едок ест позже всех и тем «превосходит все эти миры» — первенство добыто не подвигом, а очередью. Всё прочее устроено под самого бедного: месяц не назначен, начинать можно когда пришлось; посуды не нужно вовсе — «сделав посудою землю»; изваяние делают глиняное, и оговорок о золоте здесь не требуется; из телесных строгостей остаётся одна — спать на полу. Правдивость при этом стоит в перечне рядом с «лёгкостью в еде»: нрав и стол названы вместе. Обет о собственном воздержании начинают с того, что кормят другого, а освобождение обещано «одним лишь познанием» устава, ещё прежде исполнения. Из подробностей стоит отметить позу — на коленях, с сосудом на голове, — и то, что в число получателей дара рядом со знатоком Веды прямо, без всякой оговорки, поставлен бедняк, а третьим — просто знающий этот обряд: знание дела приравнено и к учёности, и к нужде. Дарят при этом не украшение, а рабочего быка, а земная награда исчислена вещественно — в деревнях.

Шиваитский обет в устах Кришны, и составитель этому не удивляется: роспись открывается главным шиваитским речением «поклон Шиве», а посреди неё глазам Шивы дано имя Хари, и никто этого не поправляет. Отвлечённые понятия расставлены по частям тела книжно, а не телесно: чреслам — «Образ знания», бокам — «Бесконечный закон», голеням — «Изначальное», первооснова счётного учения, лодыжкам — имя пространства. Почитают чету, а богиню чтут ещё и отдельно, называя её не властью, а состояниями: «поклон Творению, поклон Довольству». Год размечен трижды — двенадцатью именами, которые читают засыпая, двенадцатью веществами для вкушения (начиная прямо с мочи и навоза, без смягчения) и двенадцатью цветами, по одному на месяц, из того, что цветёт в свою пору; среди них, без всякого предостережения, назван и ядовитый дурман. Двенадцать поклонов кончаются не просьбою, а словом о приходе: «к тебе я пришёл за прибежищем». Из действий обета одно стоит особняком — отпуск быка на волю: это единственное здесь, чем кому-то дают свободу. Ест обетник, как и в прежних главах, «вместе с друзьями и пешими слугами». Оговорка о скупости получает самую резкую в книге отповедь: «творящий её из жадности падает вниз». Есть, однако, и место, которое смягчать не следует: получатель дара должен быть «неувечным» — увечного прямо отстраняют. Дар при этом отдают чете, а не человеку. Одна строка (о знатоке Джьештха-самана — «а они того нигде не творят») дошла тёмною, и догадкою я её не заменял. В конце невыразимость плода доказана перечнем тех, кто не смог его высказать, — и говорящий включает в этот перечень себя; три степени участия — чтение, память и слушание — названы равными, так что неграмотный не отстранён; а женщине дозволено приступить к обету, «спросив мужа или доброго учителя»: прежде это бывало замкнуто на одном муже.

Обет состоит в том, чтобы год не есть плодов и кореньев, — то есть отказаться не от роскоши, а от того, чем бедный кормится в скудный год. Оттого и оговорки в нём стоят прежде обряда: запрет не действует «кроме того, что по уставу сделано лекарством» (здоровье поставлено выше обета), а «неспособный творить обет тотчас же освобождается» — без наказания и без отсрочки. Половину главы занимают три списка по шестнадцати растений — золотой, серебряный и медный, — и это не перечень святынь, а опись съестного: тыква, цитрон, баклажан, манго, арбуз, огурец, лимон, банан, гранат, редька, кокос, виноград, финик, тамаринд, горькая тыква. Среди них плоды священных деревьев названы буднично, наравне с прочими, а рядом с манго стоят лесные и голодные — карира, кутаджа, шами, клубень слоновьего ямса: перечень охватывает не сад, а всю доступную снедь. Причина отказа названа неожиданная: отказываются не от нечистого, а от населённого — «во всех плодах обитают десятки миллионов бессмертных». Дар отдают брахману семейному и вместе с женою; рядом с богом чтут сам закон как второе лицо; а молящийся прямо заявляет: «не вижу я различия между Шивою, Вишну, Солнцем и Лотосорождённым». Послабления идут до предела: способный даёт ложе, неспособный — одни плоды, а кто не может отказаться от всех, «оставив лишь один, да поднесёт его таким же образом». Женщины названы прямо и с тою же оговоркою о посильности, без особых условий. Мерою же всего названа еда — «что есть пища, то и плодоподатель», — сам обет назван пригодным «на пропитание», а среди слушателей первым помянут малодостаточный, и обещано ему то же, что прочим.

Причина всей войны названа без прикрас: «в делах об увозе жены». И увозу этому предшествует длинная, обдуманная и учтивая речь отказа. Тара, «искусная в чтении знаков», сразу понимает, к чему клонят, и возражает доводами: они свои по дому наставника, он в долгу перед Ангирасом, — а кончает прямо: «я принадлежу другому... я не та, к кому подходят». Тут же, следующею строкой: «так сказанный, он всё же того не сделал: схватив, поволок её». Отказ был высказан, услышан и отвергнут, и составитель ставит это подряд нарочно; прикрас здесь делать не следует. Муж между тем за женою не идёт, ожидая, что её вернут сами, и, как отмечено, и после к ней не подходил. Дальше война, в которой стороны перемешались (небожитель зовёт в подмогу противников богов), а побеждает Сома дождём золота. Останавливает всё не сила: Брахма говорит Вишну, что «нет в трёх мирах того, что подлежит убиению этим диском», а решение Вишну изящно — убывание и прибывание месяца и есть уже исполняемый приговор: он гибнет и родится каждый месяц, и восстанавливают его людские поминки по умершим. Приговор Брахмы виновному короток: «отдай жену наставника; впредь такого делать не должно» — ни кары, ни возмещения. Затем тяжба об отцовстве, где спорят двумя учёными правилами: у мужа — «чьё поле, того и урожай» (женщина названа полем), у Сомы — «мать — мех; сын — отцов», и слово это грубее всего сказанного о ней прежде. И вот лучшее место главы: Брахма отводит её в сторону и спрашивает наедине — единственный, кто подумал о её положении, и первый, кто вообще её спросил. «Так спрошенная, та Тара от стыда не сказала ничего»: ту, кого увезли силою, стыд лишает голоса. Вместо неё отвечает рождение — новорождённый сам называет отца. Расходятся молча, один с сыном, другой с женою, и о том, что чувствовала она, не сказано ни слова. Дальше идёт устав, спокойный и щедрый: обращение к месяцу поэтическое — «друг весны», «самоцвет небесного океана»; тёмный день отведён умершим, а поминовение сведено к комку риса и воде и переправляет двадцать одного человека; разряда не спрашивают — «кто бы ни»; неспособному довольно одного дня из целого года. Кончается всё не небом, а полным домом.

Спрашивают здесь всего о двух делах — «омыться и подать», — и обязанность высказана отрицанием: не «твори», а «не пропусти». Мера дара названа сразу, прежде всякого перечня: «сообразно достатку». Даяние подобрано под погоду, а не под обряд — в самый холодный месяц дарят хлопок, одеяла, шкуры и обувь, причём обувь названа отдельно и дважды; и оговорено, что «всё, что родилось во время кали, одобрено»: новое не отвергают за новизну. В число благих дел дня внесена и свадьба. Но главное в этой главе — один стих, идущий поперёк всего обыкновения: «не одним лишь брахманам: даяние всякому одобрено — сёстрам, сыновьям сестёр, дядьям по матери, сестре отца, и беднякам, и родне — даяние миллионократ выше». Перечислена родня по женской линии — та самая, что в перечнях даров обыкновенно не значится, — и даяние своим и нищим объявлено во много раз дороже даяния жрецам. Рядом названы «невестка, удручённая нищетою» и «пришедший издалека в надежде». Грехом же назван не поступок, а упущение: день прошёл — и ничего не дано; и кара выбрана по тому самому, чего не дали другим: болезнь и нищета. Кончается глава коротким и сильным местом из иного предания. Бхарата, приехавший издалека и ничего не знавший, оправдывается перед Кошальей, и та ему не верит. Тогда он клянётся этими самыми днями: «да пройдут они у меня без даяния, если ушёл он с моего согласия» — худшим для себя он называет то, что лишится возможности подать. И тому, чему она не верила прежде, она верит сразу: «взяв Бхарату на колени, утешила огорчённого» — берёт на колени сына другой жены, того, ради кого изгнан её собственный. Примирение показано движением, а не словами.