नारद पुराण

Цель книги названа прямо, и это редкость: она составлена «ради утверждения неразличия» Хари и Хары. Не изложение мира и не хроника родов, а спор, у которого есть тезис; и суть всех четырёх целей человека сведена при этом к одному — к любви, обращённой к обоим. Тот же ход повторён и в сюжете: спор Нарады с Творцом описан словами «поражение было у обоих», — в перечне, где всякая беседа кончается чьей-нибудь победой, здесь нарочно сказано, что не выиграл никто. Женское начало получает собственную часть из четырёх: богини перечислены не как супруги при своих богах, а как «части и доли» Пракрити, со своим величием и своим почитанием. В кханде Кришны Радха названа по имени — в перечне, где о подругах богов не сказано почти ничего; её игра поставлена отдельно от осенней расы с пастушками, помечена словом «втайне», и только про неё сказано «весьма подробно»: роспись сама указывает, где у этой книги средоточие. Порядок деяний идёт по возрастам, как и в росписи Бхагаваты, но кончается иначе — не уходом, а Дваракой и убиением Нараки; конца жизни в этом перечне нет вовсе. Название части обыграно и в самой похвале: кханда Кришны названа тем, что «разбивает» — khaṇḍana — сансару людей; часть книги и рассечение круга рождений сказаны одним корнем.

Книга названа не по богу и не по мудрецу, а по предмету — по знаку; из всех восемнадцати так устроено только это имя, и оно оправдано зачином: сказана она была Харою, «пребывающим в огненном линге», то есть внутри того самого столпа, о явлении которого потом и рассказывает. Освобождение здесь названо старым шиваитским словом — «расторжение пут у скота»: человек в этом языке животное на привязи, мир привязь, а бог хозяин; та же формула стояла и в росписи Агнеи, и принадлежит она вполне определённой школе, а не общему обиходу. Перечень при этом ничего не отсекает по принадлежности: Вепрь и Нрисимха стоят между Андхакою и Джаландхарой, без оговорок и без спора о старшинстве. Вторая часть шиваитской книги открывается величием Вишну и повестью об Амбарише — роспись ставит это первым пунктом, без пояснений, там, где ждёшь продолжения о Харе. Плата за книгу иная, чем в соседних главах: Бхагавата обещала плод слушания, Нарадия — небо, Маркандея — обитель, а тут названо «слияние с Шивой, лишённое старости и смерти», то есть не место, а прекращение самой разницы между чтущим и чтимым. Заключение сделано двойным, и это единственный такой случай в паде: прочитавший и услышавший названы вместе, «те оба», и им пожелано не только небо, но и преданность, — награда за оглавление здесь не плод, а сама привязанность к тому, о ком книга.

Начало здесь — не проповедь и не жертва, а разговор спасённой с тем, кто её поднял: беседа Земли и Вепря. Книга получает имя по одному деянию, и вся её рама — продолжение того мгновения, когда земля уже вынесена из воды и может наконец спрашивать. Объявлена эта пурана как «неизменно являющая величие Вишну», а состав первой части почти сплошь иной: рождение Гаури, Винаяка, Военачальник, ганы, Богиня, Бык, песнь Рудры, сокрушение Махиши тремя силами; роспись не замечает противоречия и не оговаривает его ни словом. Говорящий и тут переходит в первое лицо — повествование кальпы «мною созданное», показанное «мною» в первой части, — а Вьяса назван «воочию Нараяной на земле»: составитель книги и её предмет сведены в одно лицо. Вторая часть отдана целиком святыням, и рама выбрана та же, что издавна держит подобные списки: старый мудрец отвечает царю; перечень мест в таких книгах всегда идёт беседою, а не описью — святыня передаётся из уст в уста, как дорога, а не как карта. Среди святынь особо выделена Матхура, хотя тут же названы и Вата, и Гокарна, и Пушкара; выделение единственное во всей главе и сделано без объяснения. Дар при книге всякий раз подобран по её предмету: Бхагавате полагался золотой лев, Маркандее — слон, Агнее — золотое перо, здесь золотой Гаруда. Награда же за одно оглавление названа не небом, а преданностью, «искореняющей сансару».

Самая длинная глава этой пады отдана самой длинной пуране: восемьдесят одна тысяча стихов и семь кханд. Одна только первая из них — без малого двенадцать тысяч, то есть больше, чем вся Линга, вся Маркандея и вся Бхавишья по отдельности; это не просто большая книга, а несколько книг под одним именем. Сказано и почему её стоит читать целиком: «на каждом шагу воочию пребывает Махадева», — и потому читающему обещано не место и не плод, а то, что он «пребывает воочию Шивою». Дальше, однако, роспись перестаёт быть росписью и делается голым списком имён: сотни святынь идут подряд, без пояснений, по нескольку в стихе, а сложение слов доходит до того, что целый стих умещается в два слова, несущие по четыре имени. Читать такое подряд нельзя, а перечислять, идя от святилища к святилищу, — можно; язык здесь подчинён не чтению, а обходу. Изредка счёт находит опору: три поля, три леса, три града, три горы, три реки — по три с половиной крора плода за каждую; двенадцать «обликов Хары», среди которых половина — дни недели, ставшие святилищами; восемь имён у одного города Удджайини. Внутри книги стоит хвала другой книге — величие Шримад-Бхагаватам, беседа Ваджры и Шандильи, «являющая внутреннюю лилу», сразу за перечнем Матхуры и её двенадцати лесов. Каждая кханда при этом изменяет своему божеству: вишнуитская полна храмового года Пурушоттамы, кханда Каши сперва обходит все небеса и только потом спускается к городу, а последняя, шиваитская, закрывается приходом пастушек в Двараку и созерцанием храма Кришны. Роспись не пытается это согласовать — и в том её честность.

Книга носит имя Ваманы, а её передняя часть занята почти сплошь другим: отсечение главы Брахмы, жертва Дакши, сожжение Камы, Андхака, рождение Парвати, её подвиг и свадьба, Кумара. Деяние, давшее книге имя, поставлено в самом конце — оно здесь не начало, а развязка, к которой всё остальное подводит. В определении названы «три цели», а не четыре: дхарма, польза и желание, — освобождение в этот счёт не входит, и книга объявляет себя книгою о жизни, а не о выходе из неё, в первом же стихе. Объём — десять тысяч, самый малый из всех, названных в этой паде; после Сканды с её восемьюдесятью одной тысячей такая мера читается как отдельное свойство. Задняя часть разделена на четыре самхиты, названные по четырём божествам: Махешвари, Бхагавати, Саури, Ганешвари, — и тут же сказано, что́ в них: в Махешвари изложение о Кришне и его преданных. Имя части и её содержимое расходятся прямо в соседних строках, и никакого объяснения этому не даётся. Преемство названо поимённо: Пуластья — Нараде, Нарада — Вьясе, Вьяса — Ромахаршане, а дальше стоит будущее время: «он изложит наймишским брахманам». Роспись говорит из точки, где знаменитое собрание в лесу Наймиша ещё не состоялось, — то самое собрание, с которого начинается едва ли не каждая пурана. И плод обращён не на себя: первым назван не исход дарителя, а его предки, которых он «извлекает из адов и ведёт на небо»; своё получено вдобавок.

Говорит здесь сам Черепаха. Не мудрец, услышавший от бога, и не бог в обычном облике: тот, кто держит на спине гору, поворачивается к сидящим вокруг риши и рассказывает, — и книга берёт имя не от предмета рассказа, а от того, кем он ведётся. Причиною речи названо сострадание: Хари изрёк «исполненный сострадания», не по просьбе и не в награду за подвиг, а потому что пожалел, — и первое, что он излагает, есть величие всех четырёх целей человека, каждой по отдельности, без предпочтения. В задней части названы две гиты подряд — Ишвара-гита и Вьяса-гита: целые самостоятельные поучения, каждое со своим именем, вставлены в пурану так же, как вставлена гита в большое сказание. Вторая самхита расписана по сословиям, и пад в ней пять, а не четыре: после шудры названы «смешаннорождённые», те, кто ни в один из четырёх разрядов не попадает, — им отведена собственная пада, собственный образ жизни и то же обещание превосходной участи. Обещания при этом различены: кшатрий стряхивает грех и идёт на небо, вайшья обретает превосходную участь, шудрою доволен бывает сам Владыка Шри, смешаннорождённый получает участь «грядущую»; мера у каждого своя, но пустой строки нет ни у кого. И счёт сходится: шесть тысяч, четыре, две и пять — ровно семнадцать, как объявлено в начале. Это единственный случай в паде, когда объявленный объём книги можно проверить по её же частям.

Книга открывается разговором в лодке: Ману и Рыба беседуют в тот час, когда воды уже поднялись и от прежнего мира не осталось ничего, — и вся пурана оказывается тем, что было сказано между потопом и новым творением. Большая часть первой половины — обеты, идущие сплошным потоком: двадаши Маданы, тёмная аштами, Ананта-тритии, Раса-кальяни, Ангарака, Вишока-двадаши, Шива-чатурдаши, обет воскресного дня, обеты шестого дня. Это уже не повесть, а годовой круг: книгу такого состава держат в доме, чтобы знать, что делать сегодня. Среди обетов стоят вещи вовсе не обрядовые — устав пруда и высадка деревьев: выкопать водоём и посадить дерево названы наравне с постом и бдением, и это самый ясный знак того, чем в таких книгах считается благочестие. Ближе к концу стоит то, чего в этих росписях больше нигде нет: наука зодчества, признаки изваяния, устройство храма, здания и чертогов, — книга берётся не описывать святыню, а объяснять, как её строят, и меру камня заносит в перечень наравне с сожжением Трипуры. Рядом идёт связка предвестий: разные бедствия, конец затмений, приметы для похода, сны и благие знаки; вместе с указанием будущих царей они складываются в целый раздел о том, чего ещё не случилось. Это и понятно для книги, начатой в лодке перед потопом: она вся о том, что удаётся сохранить через слом — семена и учение у Ману, устав постройки и приметы у читателя, будущие цари у самого времени.

Спрашивает здесь тот, кто носит: Владыка назван «тем, чьё сиденье Гаруда», и отвечает он самому Гаруде, — книга сложена из ответов ездока птице, на которой он сидит, и имя её дано по спрашивающему, а не по говорящему. Состав первой половины — сплошь умение: почитание всех подряд божеств, ньясы, посвящение, мера храма, установление изваяний, а следом звездознание, наука телесных знаков, знание дыхания и испытание девяти самоцветов; пурана берётся учить, как отличить настоящий камень от поддельного. Врачевание описано по всем правилам ремесла — сперва распознание недуга, потом лечение, свойства снадобий, травник, отдельно коневрачевание, — и тут же, между лекарством и травами, стоят кавача и мантра: заговор от болезни не отделён от лечения ни словом, ни строкою. Передняя кханда закрывается «сутью Гиты», после грамматики, метрики и обрядов предкам: учебник кончается тем, чему нельзя выучиться приёмами. Вся задняя половина отдана умершим — путь в мир Ямы, признаки преты, причина, по которой ею становятся, обряды, которые из этого состояния выводят. Это та часть, которую читают вслух в доме, где случилась смерть, и роспись показывает, что так было задумано изначально. Порядок обрядов расписан по времени, а не по важности: сперва то, что делается до смерти, потом после; исчисление дней нечистоты, шестнадцать шраддх, сапиндикарана, Нараяна-бали, отпущение быка, отдельный обряд при дурной смерти — для каждого случая, включая самый тяжёлый, оставлено, что делать. А книга, начатая вопросом птицы, кончается «многими яйцами Брахмы» и окончательным растворением.

Последняя из восемнадцати — и единственная, у которой части имеют собственные имена: Пракрия, Анушанга, Уподгхата, Упасамхара. Не «кханда Шивы» и не «самхита Солнца», а слова из ремесла составителя — «изложение начал», «примыкающее», «введение», «заключение»: книга поделена не по божествам, а по устройству речи. Отсюда и содержимое: кальпы, манвантары, острова, нижние и верхние миры, движение планет, размеры земли, сути юг; божества входят сюда как часть счёта, а не как предмет поклонения. Заключительная пада названа «сведе́нием к концу», и в ней всё кончается: растворение кальпы, мера времени, четырнадцать миров, ады, природное растворение, — книга разбирает мир обратно в том же порядке, в каком складывала. Последним же назван приём, а не предмет: Брахман, «неуказуемый и недомыслимый», описывается «через соположение и отрицание»; там, где прочие росписи ставят в конце гимн или обещание неба, здесь стоит указание, каким ходом мысли только и можно говорить о том, о чём сказать нельзя. Этой главой роспись всех восемнадцати закрывается, и в последнем счёте сходятся два числа: сама Брахманда — двенадцать тысяч, а та, «которая в четыреста тысяч», — все восемнадцать вместе; ровно об этом и говорилось в начале четвёртой пады. Преемство названо длинным: от говорящего к Васиштхе, от него к сыну Шакти, к Джатукарнье и лишь потом к Вьясе, который «сделал это мерилом» и пустил в ход. А под конец сказано, кому книгу не давать: лицемеру, грешнику, завистнику, ненавистнику праведных, лукавому, — запрет поставлен прежде дозволения.

После росписи всех восемнадцати книг разговор поворачивает к дням: Нарада просит расписать титхи месяц за месяцем, и пада перестаёт быть перечнем сочинений и делается календарём. Первая пратипада чайтры выбрана не случайно — в этот день, на восходе солнца, был сотворён мир, с него начинается год, начинается весна и на нём же стоит царство Бали; четыре начала сведены в одну точку. Тут же дано и сухое правило счёта: пратипаду берут «предваряемую», — устав не отделяет высокое от технического. Обряд джьештхи обращён к дереву: олеандр обвивают красною нитью, умащают, окружают проросшим зерном, а затем у него дважды просят прощения, своим стихом и ведийской мантрой; растение здесь не утварь, а участник, перед которым можно провиниться, и названо оно через тех, кому дорого, — «обитель Быка, Солнцу любезный, милый Громовержцу, Мриде и Дурге». Обет бхадры устроен обратно: молчащий сам варит подношение и отдаёт его без единого слова. Осеннее девятиночие держится на прорастающем зерне и чтении вслух трёх частей повести о Богине — той самой, что в росписи Маркандеи стояла половиною стиха; видно, как строка из перечня стала обиходом. Через месяц пост сменяется горою яств у Говардхана, и оба состояния названы одинаково действенными. Весенний же обряд описан без всякого приличия: бог «одет сторонами света», сер от пыли, и его окатывают водою кругом, — и тут же сказано, что «Махешвара доволен и мирским даже действием». Замыкается всё двумя правилами на все двенадцать: воздержание и жертвенная пища.

Двития ашадхи расписана как то, что и по сей день делается на восточном берегу: изваяния ставят на колесницу, ведут её через город, доводят до воды и там правят празднество; названы при этом Рама и Субхадра, брат и сестра, — третьего роспись не поминает вовсе. Обет Дасров устроен по подобию: врачам-близнецам дарят глаза, сделанные из золота и серебра, — дар повторяет собою тот орган, о котором просят. Божества здесь всё время оказываются друг другом: Брахму почитают «в облике Вишну», Бхаскару — «в облике Четырёхликого». Двития урджи объяснена происшествием, а не правилом: Ямуна однажды накормила брата в своём доме, и с тех пор день носит его имя; порядок при этом обратный привычному — сперва брат одаривает сестру одеждами и украшениями и только потом ест из её ладони, так, чтобы ни одна сторона не оказалась только принимающей. Молитва двитии набхаса тоже необычна: просят не о небе и не о потомстве, а о том, чтобы «не пошло в погибель домохозяйство». А последний стих сводит всю главу к одному: двенадцать разных дней, двенадцать разных божеств — Брахма, месяц, Ашвины, Бхаскара, Рама с Субхадрой, спящий Вишвакарма, Шакра, Яма, предки, Праджапати-Солнце, Шива, — и вдруг сказано, что во все эти двитии почитается «именно Огонь, носящий разные облики». Тем же ходом снята и разница половин месяца: устав светлой двитии годится и для тёмной.

Вся эта глава обращена не к брахману, а к женщинам, и первою названа не жена, а девица, желающая жениха; дальше идут желающая благоденствия, сынов и мужа, и жена дваждырождённого — три положения жизни, и для каждого один и тот же обряд. Изваяние можно сделать золотое, серебряное, медное или глиняное; разбор этот стоит не ради красоты — обряд написан так, чтобы его могла исполнить и та, у которой нет ничего, кроме горсти глины, а плод обещан один и тот же. Почитают при этом не только образ, но и живых женщин, замужних или девицу, — Богиню чествуют через тех, кто на неё похож положением. Трития радхи названа «неубывающей», и обряд её самый скудный из возможных: цельное зерно вместо цветов, зерном и омываются, брахманов кормят толокном, а хозяин садится есть вместе с ними. Молитва Золотой Гаури произнесена без околичностей: «Сынов дай, богатство дай, благоденствие дай… и все иные мои желания дай, дай», — пять повелений подряд, и только в конце поклон. В обете Котишвари образ Богини лепят из еды — сто тысяч зёрен варят в молоке, — а потом опускают в воду: обряд намеренно не оставляет по себе вещи. Прощание сказано прямо: «Призвана ты мною, почтена, как устав; ради дарования мне благоденствия — иди, куда желаешь», — и провожают её к реке с подругами, с пением и музыкой. Под конец весь круг сведён к пяти действиям: почитание Богини, почитание брахманов, даяние, хома, отпущение.

Четвёртая титхи принадлежит Ганеше, а первые четыре месяца отданы четырём образам Вишну: почитают Ганапу «в облике Васудевы», Санкаршаны, Прадьюмны, Анируддхи, — учение о четверице взято целиком и вложено в чужой обряд, без спора и без объяснений. Дары подобраны по получателю: домохозяевам раковина, отшельникам сосуды из тыквы, сонмам плод и корень. Обряд шраваны кончается тем, чего в других уставах нет: наевшись модак, лечь спать на земле, и притом «спокойно». Двадцать одно имя связано с двадцатью одним листом, и все они — обыкновенные растения двора и обочины, включая ядовитый дурман, поднесённый Сыну Хары без всякой оговорки. Запрет смотреть в этот день на луну наказывается не болезнью и не бедностью, а ложным обвинением, и лечатся от него памятью о напраслине, с которой было снято обвинение, — строкой про Сьямантаку, обращённой к плачущему ребёнку. Об обете Карака сказано прямо: «право здесь именно у женщин», и только ему одному дозволено не кончаться — его можно держать пожизненно. Для бедного всюду оставлена оговорка: не можешь дать корову — поклонись и отпусти её; не можешь золотую мышь — нарисуй красками белый лотос. В Санкаштхи аргхью подают луне, названной «подобием Ганеши», а конец поста определяет не человек, а восход. Один и тот же день зовётся обетом Дхундхи, кунды, Лалиты и умиротворения — книга заносит все четыре названия, никого не поправляя. И под конец всё сведено к одному: в любую чатуртхи, светлую и тёмную, почитается только Владыка препятствий.

Пятая титхи отдана змиям и Шри, и один её день назван дважды: Матсья-джаянти и Шри-панчами, — Рыба, вынесшая мир из потопа, и подательница достатка стоят на одном числе. Обряд ашадхи не похож ни на что в этой паде: человек выходит из селения в поле, ставит пятицветный стяг на бамбуковом шесте и весь день следит, какой ветер дует в каждую стражу, — почитание ставится в зависимость от того, что произойдёт, а не наоборот. Сон четвёртой стражи объявлен вещим со ссылкой на самого Шиву, но и дурной сон здесь не приговор: тут же сказано, что делать — поститься восемь страж и накормить восьмерых брахманов. Обет шраваны устроен прямо: всю приготовленную снедь заливают на ночь водою, а утром раздают нищим, чтобы дом не знал недостатка в еде. Просьба произнесена без иносказаний: «Осенние яства и весенние, какие бывают, — ими да буду я изобилен в рождении за рождением». Змей рисуют коровьим навозом по обе стороны двери и им же поклоняются: святыня делается на пороге и живёт один день. Подношение семи мудрецам варится из «непаханого» зерна — из проса, что растёт само; алтарь лепят из глины в то же утро. Хозяин садится есть последним и ест оставленное брахманами. А плод омовения в день Джаи приравнен к завершительному омовению после жертвы коня, и перечень получающих составлен из тех, кому обыкновенно нечем помочь: бездетный, бесплодная, больной, узник.

Шестое число отдано Сканде, и в пяти месяцах его почитают под пятью именами: Кумара, Картика, Творец дня, Сканда, Рождённый в тростнике; просьба при этом всякий раз одна — сын. Во втором месяце обещано неожиданное: «счастье от матерей», — помощь идёт по той же линии, по какой шло вскармливание. Образ Лалиты лепят из песка, взятого там, где сходятся реки, и мнут в бамбуковом сосуде; подношение целиком огородное — огурцы, тыквы, кокосы, гранаты, цитроны, дыни, «плоды того времени». Молитва напоминает Богине её собственную удачу: где она омывалась и как обрела супруга, — просящая ссылается не на право, а на сходство положения. Запрет спать сказан жёстко: от смыкания глаз женщина становится «несчастливой, злодейкой, бесплодной», — но ночь проводят с подругами, с пением и плясками, и бодрствование держится не на усилии одного человека. Обет объявлен доступным обоим — «мужчина или женщина», — а награда названа не местом и не слиянием: она «радуется с богиней Лалитой, как подруга». Катьяяни можно почтить в песчаном образе или прямо в жене брахмана, и оба способа поставлены рядом как равные. Два дня месяца отмечены не обрядом, а событием: в картике Сканда получил Девасену, в маргаширше убил Тараку, — порядок обратный ожидаемому. В последнем обряде Пашупати лепят из глины, омывают сотней имён Рудры и отпускают «на Кайласу».

Седьмое число отдано Солнцу. На восьми лепестках лотоса расставлены попарно те, кто ходит с ним: боги, гандхарвы, ракшасы, змии, ятудханы, риши, — ни один не отсеян за дурную славу, потому что и они в свой черёд везут этот день; само Солнце посажено в сердцевину, а выход по смерти назван силовым — человек «пробивает круг Солнца». Золотой лотос велено сделать «с кунжутное зерно»: мера названа самая малая, какая бывает. Происхождение сахара выведено из мгновения — солнце пило нектар, из руки его упали капли, и выросли рис, маш, ячмень и тростник; оттого сахар годится и богам, и предкам, а обряд сведён к тому, чтобы дать сахару и съесть сахару. Обет Плодовой саптами держится на шнуре: семь нитей, семь узлов, и носят его целый год — женщина на левой руке, мужчина на правой. Корову отдают с обращением к ней самой: «Тебя я даю, о благая… храни ты весь мир, ибо ты рождена от дхармы». Один и тот же обет носит два имени, и составитель прямо разбирает спор: мудрые говорят, что это одно и то же, «по единству божества». А в Ратха-саптами Солнце обещает странное: «у того я приму сыновство своею частью», — бог сулит не подарок, а собственное рождение в чужом доме. Грех семи рождений смывают, положив на голову по семь листьев арки и бадари. Закрывается глава спором о названии, который никто не решает, и итогом: во всякую саптами чтится одно Солнце, «и довольно».

Обряд чайтры держится на созвучии: восемь бутонов дерева ашока, «беспечального», выпивают, чтобы не обрести шоки, печали. Кормят в этот день девочек — прежде собственного разговения. Обет «десятиплодный» весь выстроен на десятке: десять листьев туласи, десять имён, десять дней, десять лепёшек, десять брахманов, десять лет. В Джанмаштами почитают не одного новорождённого: названы Деваки и Васудева, Яшода и Нанда, обе четы разом, а по сторонам — Врадж, пастухи, пастушки и коровы; подношение полуночи выписано по-хозяйски точно — кориандр, айован, сушёный имбирь, сахар и топлёное масло, то есть родильная снедь. Пост объявлен достаточным сам по себе: «одним лишь постом» снимается грех семи рождений. За обет Радхи обещано не место и не плод, а то, что обетник «обитает в свите Радхи», обретя «тайну, рождённую во Врадже». В Дурва-аштами просят у травы: «как ты простёрта по земле ветвями и побегами, так дай и мне потомство простёртое», — и тут же стоит самая суровая строка главы о трёх рождениях вдовства. Луна и Лакшми названы роднёю: оба вышли из молочного океана. В Гопаштами почитание коровы расписано движениями — покормить, обойти посолонь, пойти следом. А Шиталу, чьё имя значит «прохладная», кормят тем, что сварено накануне и остыло: в её день огня не разводят, и ей же говорят «ты мира мать, ты мира отец».

Оговорка для слабого стоит здесь прежде всего прочего: пост держит тот, кто может, а кто не может — ест раз в день, и притом лишь после полуденного празднества; праздник назван раньше поста, и не постящийся от него не отлучён. Среди шестидесяти четырёх йогинь одна выделена так, как выделяют царя: Бхадракали «помазана на владычество над всеми», — сонм устроен по образцу государства. В Маханавами почитают орудия, и список их шире воинского: рядом с мечом, луком и палицей стоят зонт и стяг, слон, конь и бык, а следом книга и весы; оружие царя, упряжь пахаря, свиток учёного и гиря торговца оказываются в одном ряду — в этот день каждый чтит то, чем живёт. Оружие при этом почитают ночью, а днём — дерево шами: утро отдано растению, вечер железу. Здесь же стоит и заклание буйвола Бхадракали — старый жертвенный пласт, записанный без оговорок. Насыщение предкам совершают «мантрами, изречёнными в своей ветви»: общего текста не дано, каждый берёт слова той школы, в которой родился, — устав велит делать одно и то же, но своими словами, и притом под деревом, у корня ашваттхи, где же подносят аргхью солнцу. А имена девятого дня по месяцам идут одним корнем: Нанда, Нандини, Махананда, Ананда, — титхи, отданная Дурге и оружию, названа во всех месяцах именами радости.

Название дня выведено из счёта: десять примет сходятся вместе — месяц, половина месяца, накшатра, день недели, титхи, три доли времени и два положения светил, — и потому день зовётся Дашахарой, уносящим десять грехов; это и есть день, когда река сошла с неба на землю. Десять воплощений перечислены без изъятий, и в их числе Будда: девятое место в ряду занято им наравне с Рыбой и Вепрем, и золотой образ его отдают брахману вместе с остальными. В Виджая-дашами четверых братьев ставят в круг из коровьего навоза посреди двора и почитают всею семьёй — с отцом, матерью, братом, сыном, женою и слугами; войско снаряжают и выходят восточными вратами, а врага пронзают тростниковой стрелой, и врагом может быть чучело из листьев или «воображённое умом». Землю берут у корня шами, к которой накануне ходили «приглашать» её. В обете вселенского владычества грех разложен по сторонам света: у каждой из десяти сторон свой грех, и в каждой его истребляет тот, кто эту сторону держит; формула повторяется десять раз, и меняются только сторона и её хранитель. Обет Здравия сведён к одному действию — почтить десятерых брахманов и выпить воду с их ног. А в последнем месяце смерть разобрана на четырнадцать имён и насыщается водою с кунжутом, как насыщают предков; и сразу после этого солнцу говорят: «приди».

Обет держится не один день, а три: десятый, одиннадцатый и двенадцатый; пост приходится на середину. У каждой экадаши своё имя — Камада, Варутхини, Мохини, Апара, Нирджала, Йогини, Камика, Павитра, Аджа, Падма, Индира, Пашанкуша, Рама, Прабодхини, Утпанна, Мокша, Сапхала, Путрада, Шаттила, Джая, Виджая, Амалаки, Папамочани, — двадцать четыре дня в году получают собственные имена, как получают их люди. Нирджала отличается тем, что воды не пьют вовсе от восхода до восхода, и плод за один такой день назван равным плоду всех двадцати четырёх. В светлую экадаши ашадхи изваяние укладывают на застланное ложе и говорят: «когда спишь ты, о владыка мира, этот мир бывает уснувшим; когда пробуждён ты, пробуждён и весь мир»; в середине четырёх месяцев его несут к воде и поворачивают на другой бок, а в Прабодхини будят пением, стихами всех трёх Вед, музыкой и плодами — и в то же утро отдают наставнику. Плод обета Мокши назван счётом родни: десять поколений вверх и десять вниз. Правила расписаны по числу дня: десять оставляемых вещей в дашами, одиннадцать в экадаши, двенадцать в двадаши; и в самый день поста отнимают не пищу, а игру, сон, хулу, наушничество, гнев и ложь. Последняя же строка снимает строгость: не можешь поститься — ешь раз в день, но «пусть не оставляет такого обета».