श्रीमद्भागवतम्

Седьмая песнь открывается обвинением, и обвинение не смягчено: как ровный ко всем убивал дайтьев ради Индры — «точно неровный»? Довод бьёт по мотиву: заступничество предполагает надобность в заступаемых, а надобности нет. Ответ снимает самоё предпосылку: сторон Он не берёт, Он их обе изображает, а три достоинства не могут расти разом — когда одно поднимается, другое падает, и это перевес, а не выбор. Дальше идёт случай, который тревожит сильнее: то, чего не всегда добиваются преданные всею душою, досталось на глазах у всех ненавистнику. И объяснение дано наблюдением из природы: оса-каменщица замуровывает гусеницу в глиняной ячейке, та день и ночь помнит одну её — от ужаса, не от любви — и становится осою. Превращает не благосклонность, а непрерывность памяти. Пять путей перечислены без разбора — вражда, невраждебность, страх, любовь, желание, — и в списке рядом стоят пастушки, Камса, Шишупала и сам спрашивающий; а Вена погиб не потому, что ненавидел, а потому что попросту не помнил. Гибнет не враг, а безразличный. И вся история началась с простой ошибки зрения: привратники увидели голых детей и не пустили — ни злого умысла, ни корысти, только доверие собственным глазам.

Хираньякашипу признаёт ровность Господа — и тут же обвиняет Его в пристрастии; тот же довод, с которого началась песнь, только вывод обратный. Стратегия его точна и выдаёт знание противника: бить не по Вишну, а по обряду — «корень Его в обрядах дваждырождённых», подруби корень, и дерево засохнет. Он велит истребить не крепости и войска, а занятия: подвиг, жертву, изучение, обет, даяние. И боги не побеждены, а вытеснены: ходят по земле неузнанными. А потом тот же человек, названный без насмешки «знающим место и время», утешает плачущую родню — и утешает хорошо. Совместное житьё сравнено с придорожным водопоем, где сходятся незнакомые; заблуждение определено в четыре слова: полагание приметы в бесприметном; а движется не то, на что смотришь — как деревья в текущей воде. В притче Яма приходит мальчиком, потому что от старшего это звучало бы поучением, а от ребёнка звучит как удивление, и довод его — из опыта беспризорных: никто не позаботился, а мы живы. «Вот же лежит Суягья» — тело здесь, никуда не делось; а того, с кем разговаривали всю жизнь, не видел никто ни разу. И птицелов бьёт кулингу, пока тот плачет о жене в сети: смертельно не горе, а то, что оно отнимает зрение.

Он хочет не власти, а невозможности проиграть: непобедим, не стар и не смертен, без соперника, единый царь. И замысел его точен и не безумен — раз Брахма получил своё место подвигом, то же место можно взять тем же средством; он не оспаривает правил, он собирается выиграть по правилам. Метит он при этом не на трон, а на переделку: «я переустрою это иначе, не так, как прежде»; а Вайкунтху числит среди временного — и потому не считает нужным её захватывать. Ошибка одна, зато главная. Пока он стоит на одном месте, война прекращается, и боги возвращаются на свои места; огонь же из его темени идёт с дымом — подвиг горит нечисто. Брахма его сперва не находит: муравейник, трава и бамбук выросли поверх, а жизнь ушла в кости и лежит там. И первое движение пришедшего — смех: не гнев на того, кто выжег полмира, а смех над упрямством, доведённым до предела. Хвала его безупречна и ничем не отличается от хвалы преданного, а слёзы, дрожь голоса и волоски дыбом — те самые приметы, какие книга даёт при виде Господа. Бессмертия он не просит: знает, что не дадут, потому что даритель сам смертен, — и строит вместо просьбы ограду, перечисляя двери парами. Каждая пара кажется исчерпывающей, и каждая оставляет щель ровно посередине.

Дар выдан со словами «милый» и без единого упрёка, а милость названа неотвратимой ровно там, где обернётся бедствием: неотвратимо не благо, неотвратимо исполнение. Победив всех — и своих асуров в том числе, — он отнимает у хранителей миров места вместе с жаром, чтобы трон не достался пустым; но своего дворца не строит, а въезжает в готовый, чужой работы. Жертвы при этом не запрещены: они идут, как шли, только доли перехватываются по дороге — богам название, ему содержимое. И всё изобилие упирается в одну строку: получено всё, а насыщения нет, потому что дело не в малости добытого, а в необузданности берущего. Единственная оговорка на всю картину всевластия — «кроме троих»; ни имён, ни объяснений, только число. А Нарада между делом признаётся, что сам пел ему хвалы. Боги идут к Господу не первым выбором, а последним — «не найдя прибежища в ином», — и получают отсрочку: ждите времени. Смерть асура назначена не за войну с богами и не за отнятые миры, а за одного ребёнка. Сын же его описан вычитанием: богат учёностью, богатством, красотою и рождением — и лишён гордости; асур, лишённый асурского. Его состояние названо своим словом, без смягчения: граха, одержимость, как вцепляется хищник или болезнь; и со стороны он выглядит оцепенелым, а пляшет без стыда.

Он не отказывается учиться: слушает урок и твердит его вслух, а расходится с учением только в опоре — всё изучаемое стоит на различении своих и чужих. Отец, услышав ответ, смеётся: он слышит не сказанное, а детскую болтовню с чужих слов, и объяснение находит привычное — заговор, лазутчики, подмена. На дознании учителя берут его же слово «раскол» — и получают его обратно: раскалывается не его разум, а скотский, который делит на своих и чужих, ибо скот и различает только своё стойло от чужого. А на вопрос «сам или другие?» дан третий ответ, какого не ждали: железо у магнита не решает и не подчиняется — оно поворачивается само, потому что рядом камень. Отец между тем просит урок и получает урок: сын отвечает по форме безупречно, списком, как отвечают заданное, — только предмет не тот. Дальше идёт домашняя жизнь, названная не грехом, а повторением: жвачка, которую пережёвывают снова и снова; и слепые, которых не просто ведут слепые, а водят на привязи. Убийство сына объяснено как ампутация — отсекают своё, чтобы жило остальное; а двенадцать способов, которыми его пробуют убить, в точности повторяют список, от которого отец сам себе выговорил неуязвимость. И проповедь начинается в перемену, без взрослых, а слушают её те единственные, кто ещё не выучен.

Проповедь начата не угрозой и не адом, а сроком: времени мало, и оно уже идёт. Довод против погони за удовольствием взят хозяйственный и неотразимый — за горем никто не гонится, а оно приходит; счастье приходит тем же порядком. Счёт ста годам ведётся вычитанием, и вести его может пятилетний: половина на сон, двадцать на детство, двадцать на негодную старость, а остаток съеден; и в этом счёте нет ни болезней, ни бед, ни чужой злой воли — век растрачивается сам собою, при полном благополучии. Вор, слуга и купец поставлены в один ряд по способу оплаты: все трое покупают богатство дыханиями. А семейный человек назван комнатным зверьком, которого держат для потехи — и держат не силою, а тем, что кормят; цепь же его названа прямо: потомство. Самое горькое наблюдение — что он знает, чем кончается взятое чужое, и здесь и после смерти, и всё-таки берёт: знание есть, оно не работает. При этом само дело объявлено нетрудным — тяжело только выпутаться, чтобы к нему приступить, ибо искать не нужно: Он уже достигнут повсюду. Единственное названное дело — сострадание и дружество ко всем; а сбросить велено асурское состояние, не породу. И глава кончается не проповедью, а требованием доказательств: дети возражают на самом сильном месте — других учителей у тебя не было, а эти такому не учили.

Боги решили, что подвиг сожрал Хираньякашипу изнутри — приняли труд за гибель; а вожди дружин разбежались, не глядя на жён, детей и добро, и перечень брошенного слово в слово повторяет узы домохозяина из прошлой главы: держит, пока не страшно. Индра взял не имущество, а человека; и остановлен был не жалостью, а правом владения — «отпусти чужую собственность». Его расчёт назван прямо и без осуждения: дождаться родов и взять готовое. Отпустив, он обходит пленницу кругом, как обходят святыню. Дальше объяснено то, чего дети не могли понять: наставление давалось двоим, и второй слушатель ещё не родился. У матери оно стёрлось — от долготы времени; а его память «не оставила», и оборот перевёрнут: помнить он не выбирал. Условие же названо одно — вера, и добавлено, что она годится женщинам и детям. Шесть перемен приложены к плодам, а не к дереву; золото уже в руде, и знаток отличается не тем, что его видит, а тем, что знает приёмы; искать Мужа велено в этом самом теле, а единственное требование к ищущим — не торопиться. Список средств выбран по признаку лёгкости, и в нём нет ни одного подвига, зато есть неожиданное: почитать живых вокруг тем же чувством, каким чтут Его. А плод дел назван не промахивающимся: он безошибочно приходит обратным. Перечень же достигших нарочито неприличен — и в нём ни одного брахмана.

Дети приняли сказанное не по доверию к говорящему, а потому что не нашли изъяна, — и учитель бежит доносить из страха за себя. Вопрос отца «на какую силу опираясь ты преступил?» задан как угроза и оказывается точным: сила есть, и мальчик её называет — ту же самую, которою отец гневается. Единственный враг назван по имени, и это не боги: неодолённый собственный ум; сказано завоевателю трёх миров, у которого врагов, по его счёту, не осталось. Отец не возражает — он ставит диагноз: «речи умирающего». А возражение его про столб безупречно логично: из «Он везде» следует «Он и здесь». Меч уже в руке, но бьёт он кулаком — оружие оставлено для сына. Выходит же Господь не спасать, а чтобы слово мальчика оказалось правдой; и щель в даре закрыта не хитростью, а отсутствием разряда — ни зверь, ни человек. Схватка отнимает у противника всякую значительность: он не побеждён, он не замечен, как мотылёк в огне; а взят не ударом, а звуком — от хохота зажмурился. Порог и колени — места, которых в перечне условий не было. Победа кончается одиночеством: никто не приблизился, боги хвалят издали и по одному. И первое, о чём просят, — не о возврате миров, а о ребёнке убитого; а последнее слово оставлено тем, кто называет эту гибель милостью.

Туда, куда не пошли ни Брахма, ни Рудра, ни сама Шри — она оробела честно: такого прежде не видано и не слыхано, — посылают пятилетнего; и поручают ему успокоить Бога. Рука, только что разодравшая грудь, названа дающей бесстрашие тем, кого пугает змея времени. Хвала начинается с признания, что хвалить он не годится, и единственный довод против отчаяния — пример животного: слон угодил Ему, не имея ни одного из двенадцати достоинств. Почитание объяснено оптически: украшаешь себя, а видишь украшенным отражение. Дальше два признания подряд — «я не боюсь» и «я устрашён», и между ними всё различие: страшен не Он, а колесо, чьи шестнадцать спиц собраны из самого человека. Утешение мира определено как лекарство от горя, которое само горе; а огонь желания унимают каплями мёда — от которых он вспыхивает. Отказ доведён до самого верха: не нужен и век Брахмы; просьба же поставлена на две ступени ниже — не к Нему, а к боку Его слуги. Даже казнь отца объяснена не своей защитой, а тем, что чужое обещание должно сбыться. Чувства описаны не как враги, а как домашние с правами: рвут, как многие жёны хозяина дома. И в середине — отказ от личного спасения, высказанный сразу после мягкого упрёка мудрецам, которые молчат в уединении, не будучи преданы чужой пользе.

Отказ произнесён с улыбкою: он не возмущён предложением и не боится оскорбить, а себя не выдаёт за бесстрастного — «по рождению привязанного к желаниям», потому и просит не соблазнять. Различие названо одним словом: кто чает даров, тот не слуга, а купец; и приговор вынесен обеим сторонам — если дар есть плата за покорность, то и дающий не господин. Дара он всё-таки просит, и самого невыгодного: чтобы желания не всходили в сердце. Отказ принят и не удовлетворён — царство назначено как повинность, чтобы наслаждением истощить заслугу, а добром — вину. Единственная настоящая просьба — об отце, и вины его перечислены сыном без смягчения; но отменяется просьба в той же строке, где высказана: он уже очищен одним взглядом искоса, и вместе с ним двадцать одно поколение. Место очищается присутствием человека, а не человек местом. Господь говорит здесь одну фразу, и та обращена к дающему: не давай так асурам, как не дают амриты змеям, — наука извлечена не из злодейства асура, а из щедрости бога. А в приложенной истории о Трипуре крепость сделана из движения и незаметности, колодец с амритою обесценивает всякую войну, и выпивают его корова с телёнком; учитель чародеев кончает признанием, что устроить можно всё, кроме исхода.

Право говорить о дхарме отдано не учёности, а направленности; а сама дхарма описана как переправа — насыпь, по которой переходят. Тридцать примет перечислены до всякого разделения на сословия и названы дхармою всех; и среди них есть такая, где требуется не исполнение, а постепенность, и такая, где требуется только наблюдение: замечать, что выходит обратное задуманному. Разумение о существах как о божестве стоит сразу за дележом еды — не отвлечённо, а при раздаче. Дваждырождённый определён по несорванной цепи обрядов, а не по крови; налога царь не берёт только с одного сословия; торговле предписан присмотр. Пять родов пропитания оценены по тому, сколько в них неправды: пахота названа «весьма мёртвым», торговля — «истиной-и-ложью», а лучшим объявлено самое скудное — подбирание зёрен после жатвы. Единственный полный запрет — собачий промысел, служение низким. В приметах сословий истина стоит во всех четырёх перечнях, воинская примета наполовину составлена из противоположного войне, а охрана коров и брахманов отдана шудре. Почитание мужа обусловлено оговоркой «если он не пал». А в конце два сравнения спорят: поле от пересева перестаёт родить, но огонь от капель масла разгорается, — и последний стих переворачивает всё: если примета одного сословия видна в человеке из другого, определять его следует по примете.

Положение ученика описано без прикрас: он прислуживает, как слуга, — и тут же оговорено, что служба без приязни не годится. Учиться не набиваются: зовут. Осторожность распространена не на женщин, а на подчинённых им — опасность видят не в лице, а в положении; а в известном сравнении вина не на огне: огонь горит, как ему положено, — тает горшок с маслом, и правило написано для того, кто тает. Сами правила названы срочными: они держат, пока не увидено, — и оставивший их раньше времени получит не свободу, а обратное. Мера учения задана дважды, и обе меры не книжные: по надобности и по силе; а четыре пути после школы равноправны, и четвёртый — никуда не уходить. Хижина лесного жителя строится не для человека, а для огня: сам он остаётся под стужей и дождём. Запас запрещён впрямую, срок сокращается впятеро, и весь устав поправлен одной строкой, отменяющей героизм: так, чтобы разум не погиб от тягот. Уход же разрешён по негодности, а не по решимости. В разложении тела возвращают не орган, а пару — речь с речением, слух со звуком; отречение определено не как выход из дома, а как отказ от двух местоимений; а самость опознаётся остатком: тем, что не удалось никуда вложить.

Мера бездомности задана числом: одна ночь в деревне — не запрет на кров, а запрет на вторую ночь. Отвергнуты оба привычных настроения отшельника — и жажда конца, и цепляние за дни; запрещено кормиться писаниями, привязывать к себе учеников, изучать много книг и толковать; а само положение объявлено не производящим дхармы: ашрам можно носить, а можно сбросить. Царь ходит по мирам сам, из желания понять устройство, и кланяется головою до стоп лежащему в пыли, которого люди не могут даже опознать: «он ли это» или «не он». Вопрос его построен как силлогизм с верными посылками и несходящимся выводом, и он честно оставляет право не отвечать. Мудрец же отвечает не по обязанности, а потому что связан сладостью услышанного, и переворачивает причину: не «ты нуждаешься в наставлении», а «мне полезно с тобою говорить». Ушёл он, посмотрев на чужую семейную жизнь: делают ради счастья, выходит наоборот. Вода, к которой не идут, заросла тем, что сама вырастила; из восьми источников страха последние два — время и сам человек. А учители названы двое, и ни один не человек: у пчелы взят урок не трудолюбия, а того, чем оно кончается; у питона — что неподвижность бывает не истощением, а силой. И, выслушав дхарму высших лебедей, царь возвращается царствовать.

Царь называет себя «с разумом, помрачённым домом» — не просит послабления, а признаёт положение. Отпустить привязанность велено вслед за тем, как она сама отпускается: не рвать, а разжимать руку, когда узел слабеет; и держаться при этом бесстрастным — как страстный, не объявляя о своей отрешённости. Мера собственности задана телесно и точно: своё — то, что помещается в желудок, а всё сверх того есть кража, и назван уголовный разряд с наказанием. Сыновьями велено считать не коров и слонов, а мышей, пресмыкающихся и мух — тех, кого гонят из дома. Три цели не запрещены домохозяину — запрещено надрываться ради них; делить нужно вплоть до собак и изгоев, а отпустившему «своё» в отношении жены обещано, что им побеждён Непобедимый. Пропитание берут из остатка жертвы, а не наоборот; и то же жертвенное, попавшее в человеческий рот, доходит вернее, чем через уста огня. Времена для обряда выбраны по стыкам — поворот, равноденствие, затмение, — а негибнущим названо не действие, а данное. Первым же в списке святых мест стоит не место, а условие: там, где есть кому дать. Изваяние, наконец, объяснено человеческой причиной: люди перестали видеть Его друг в друге, — и оговорено, что у презирающего живых почитание изваяния плода не даёт.

Пышные поминки запрещены прямо, и объяснено чем: при размахе портятся сами составляющие обряда, а кормить начинают родню. Высшею же дхармою названо не жертвоприношение и не подвиг, а сложение жезла — и жезл оговорён тройной, рождённый умом, речью и телом. Единственный раз в книге приведено, что думают животные при виде жертвователя, и слово вложено им в уста: «насыщающийся дыханиями». Пять подделок дхармы названы поимённо, и все они носят её имя; самодельное благочестие названо отсветом — похоже, а не светит. Запрет добывать закрывает первую же лазейку: нельзя и ради дхармы. У желания и гнева есть естественный предел, у жадности нет, и падают от недовольства не невежды, а главы учёных собраний. Слышанное у того, кто не почитает учителя, смывается, как чистота слона, который выходит из реки и обсыпается пылью. В колеснице тела два колеса — беззаконие и дхарма, и без любого не поедешь; стреляют же самим собою: живой и есть стрела. Опровержение, замечено далее, не отменяет памяти: знаешь, что мираж — мираж, а он всё равно вспоминается как виденное. И три недвойственности доведены до раздела имущества: последняя есть совпадение своей пользы с чужою, начиная с домашних. А итог всех пятнадцати глав: путь отрешённых достижим не выходя из дома.