Varāha Purāṇa

Глава о ссоре внутри самого ведомства смерти. Посланцы Ямы приходят к Читрагупте с простой просьбой: мы утомлены и истощены, поставь других. Ответом становится не разбор дела, а гнев: Читрагупта зовёт ракшасов Мандеха и велит связать и перебить собственных слуг. Ракшасы возражают разумнее, чем отдан приказ, — утомлённый, голодный, страдающий слуга остаётся советником, и один разряд не создан истреблять другой. Их довод не слышен, и начинается битва, где обе стороны просят защиты от другой. Оружие кончается быстро, дальше идут ногти, зубы и волосы, а само сражение прямо названо «неподобающим». Разбитые ракшасы прибегают к тёмному морочению и находят покровителя в Джваре, Лихорадке. Битву прекращает не победа, а приход Ямы: он освобождает избиваемых, идёт к Джваре со смирением, берёт его за руку и предлагает править миром вместе. Шестьдесят коти убитых названы одной строкой, короче, чем перебранка, к ним приведшая. Кончается всё дружбой между посланцами и Читрагуптой и дважды повторённой просьбой о прощении.

Глава построена как приказная книга: за такой-то поступок — такая-то кара, и всякое наказание шьётся по вине. Солгавшему отрезают язык, слушавшему ложь вкладывают в уши кол, поджигателя жгут, птицелов рождается птицей, свинобоец — вепрем. Тяжкой виной названы не только убийство и воровство: жрец, служащий всем за плату, брахман, продающий Веду и не дающий ничего, тот, кто держит воду при себе и не поит скот, кормящий работника объедками, разоряющий сонаследников ради доли. Особо и не раз выделен предавший доверие друга. Появляется мера: вина делится «четвертями», за каждое дело спрашивается «по одному», и всякий срок кончается словами «да будет отпущен». Двойная мера тоже видна прямо: для неверной жены расписано подробное наказание, для неверного мужа нет ничего. Объяснение слепоты, глухоты и немоты прошлыми делами читается здесь как предостережение творящему зло, а не как право судить чужое увечье. Итог главы подведён двумя словами — непочтение к живым и злой удар; вызревание дел, сказано, установлено Самосущим «сообразно смыслу».

Читрагупта перечисляет грехи «смешанные» — те, что не попали в прежние списки. Начинается перечень не с убийства, а с мелкого: доносчик, портящий чужое дело, живущий одним брюхом, склочник, тот, кто не выносит, когда хвалят другого. Отдельная и самая тонкая часть — разбор речи: ложь бывает насмешкой, пестротой, разглашением тайны, клеветой; пустое слово названо «как сердцевина банана» — снаружи ствол, внутри ничего. Названы и умельцы: поддельщик серебра, знаток исков, отнимающий условленное, «царским именем живущие» — грабящие под прикрытием власти. Наказание для них выбрано под стать: родиться там, где страшно, — в стране, где боятся вора, голода, царя и болезни. Тяжелее прочего в главе — длинный список болезней и увечий, объявленный платой за прежние дела; такое объяснение обращено к здоровому и говорит ему о его поступках, но не даёт права судить чужое тело. К концу речь идёт о насилии над чужой женой, названном прямо, и о тех, кто кормится женщиной и её же губит. Итог короткий: «страх бывает, обуздание» — ради этого перечень и составлен.

Короткая глава, целиком составленная из выговора начальника подчинённым. Читрагупта распекает посланцев смерти за промедление, и по его брани видно, чем они оправдывались: он далеко, у него свадьба, он подвижник, она верная мужу, он ещё дитя, он только что вошёл в дом ночью, он сейчас ест, он лежит в воде, он собирается подать дар. За отговорками стоит жалость, и Читрагупта называет её прямо: «что жалость творишь?» Слуги смерти оказываются мягче своего начальника, а тот отвечает горько: «праведны вы, я один словно свиреп». Дальше он велит им становиться недугами — поносом, рвотой, лихорадкой, водянкой, падучей, запором, — и так объясняется, откуда болезни: это те же служащие в другом облике, и у каждой хвори назначен срок, от одного дня до многих месяцев. Слугам обещано то же, что и наказуемым: по исполнении срока — освобождение. В конце Читрагупта сам ставит границу своей власти, давая безопасность брахманам, риши и женщинам, и оставляет исполнителям свободу: «как желаете, творите».

После долгих перечней кар глава меняет тон: тот же голос, что распоряжался котлами, теперь чаще всего говорит «отпустить». Участь каждого называется коротко — этот на небо, этот деревом, этот животным, этот к освобождению. Праведника не просто отпускают: его встречают благовониями и венками, обмахивают опахалами, дают колесницу. Особо назван погибший в бою за брахмана, корову или державу — ценится не победа, а то, за что отдана жизнь; и есть странная милость: праведнику дают родиться в кали-югу как «закона явление». Небо здесь, как и ад, имеет срок — праведник радуется столько, сколько держится его закон, а сойдя, всё равно вкушает счастье в человеческом рождении. Читрагупта читает запись, как счетовод книгу: три коти лет на небе, и добро подсчитано так же дотошно, как раньше грехи. Дары названы поимённо и все вещественные: корова с телёнком, обильная пища брахманам, мёд и сласти, самоцветы, флейты, земля. Правило всюду одно — кто чем поделился, то и получает; а «к сонму претов преданный», помнивший об умерших, идёт на небо не один, а вместе с теми, кого утолял.

Продолжение оглашения добрых участей. Праведник назван двумя чертами: открыт всякому гостю и сам ест то, что осталось; дары его были «без обряда» — простая раздача, сделанная между делом, и её оказалось довольно. Награды назначены за вещи путника: сандалии, зонт, сосуд для воды, — и прибавлено «не раз», потому что важна привычка, а не щедрость одного дня. Выдать замуж не одну девушку поставлено рядом с совершением жертв. Сказано и неожиданное: там, куда придёт такой человек, становится чисто и свято — место освящается вошедшим, а не обрядом. Вторая половина главы — слава коров: они названы высшей тиртхой, выше которой нет, и тело коровы расписано как храм, где каждый сустав, копыто и глаз заняты своим божеством; даже навоз и моча названы святыми. Выпитая панчагавья приравнена к плоду ашвамедхи — дорогой царский обряд оказывается заменим тем, что есть в любом дворе. Заканчивается глава описанием небесных чертогов, где посреди восторга вставлено короткое «затем тьма»: у небесных домов тоже есть край, и Начикета возвращается к Яме.

Нарада, прозванный «любителем раздоров», приходит в собрание Ямы, и владыка смерти сам встаёт навстречу и обходит гостя посолонь. Разговор о том, кто идёт в ад, начинается с «добро пожаловать». Нарада спрашивает, чем берётся бессмертие — обетом, правилом, даром или подвигом, — и Яма отвечает не списком грешников, а списком тех, кто в ад не идёт: сложивший жертвенный огонь и просто отец, знаток Вед и просто храбрец, доживший до ста лет за одно то, что дожил; в одном ряду с обрядами стоят «нелукавый» и «учтивый», а уход за матерью и отцом — рядом с жертвоприношением. Сильнее всего сказано об одном: «всем существам как себе ставшие». Вторая половина главы — счётная книга даров: подвигом берётся небо и здоровье, невреждением — красота, целомудрием — долгая жизнь, водой — вечное утоление, пищей — память, одеждой — облик. Десять лет питья одной воды объявлены превосходящими жертвоприношение, а перечень идёт всё ниже по цене — до кичари и цветов, — потому что важна не стоимость дара, а нужда того, кому дают. Последняя строка перевешивает весь список: дав безопасность, обретаешь всё.

Глава начинается с зависти, и завидует владыка смерти: мимо него по небу летят странствующие брахманы, живущие собиранием колосьев, — с жёнами и родичами, — и роняют на него венки сверху. Яма признаётся Нараде, что над совершенными в подвиге он не властен ни наказать, ни помиловать. Тут же на колеснице прибывает женщина и выговаривает ему: не завидуй, не гневайся; и он принимает выговор молча. На вопрос «кто она» Яма отвечает повестью. Царь Джанака, сын Ними, правил так, что в его державе не было ни болезни, ни старости, ни смерти. Царица Рупавати спрашивает по-хозяйски: в доме нет ни запаса, ни утвари, ни устава — что делать? Всё роздано и приставлено к делу, даже железа на мотыгу не нашлось. Они вдвоём, без слуг, идут расчищать поле; в полдень царица падает от жажды и, падая, невольно взглядывает на солнце гневно — и Вивасван, устрашённый, покидает небо и падает на землю. Он славит её и её мужа, разрешает царю делать своё поле и дарит сосуд для воды, зонт и сандалии — те самые три дара, что в прошлых главах шли первыми в списке заслуг. А просит взамен одного: безопасности от женщин, — и решает это сама царица.

Нарада спрашивает, каким делом или подвигом достигают высшей участи, и Яма отвечает неожиданно: у верной жены нет ни правила, ни подвига, ни поста, ни дара, ни отдельного божества — всё это заменено одним. Дальше идёт описание предела, а не меры: она засыпает, когда уснул муж, встаёт, когда он проснулся, ест, когда он накормлен, молчит, когда он молчит. Такой уклад требует от женщины всей её жизни и ничего не спрашивает с того, ради кого она так живёт; обратного правила для мужа книга не даёт, и односторонность эта оправданию не подлежит — особенно там, где верность требуется и от отвергнутой. Среди примет добродетели перечислен и отказ слушать музыку и смотреть на пляски, то есть отказ от собственной радости. При этом глава разглядела и верное: сила рождается там, где человек изо дня в день ставит другого прежде себя, а в самый последний ряд подвигов поставлено домашнее — «дом прибирает постоянно». Работа, которую никто не считает работой, признана равной подвигу. Владыка смерти говорит о такой жене: «её страшимся все мы», — и стоит перед нею со сложенными ладонями.

Нарада задаёт самый острый вопрос книги: почему человек, взявшийся за трудное и честное, всё равно сворачивает ко греху, и кто вообще всем движет — есть ли тот, кто «влечёт мир» и по вражде раздаёт счастье и беду? Ответ Ямы прям и суров: никакого делателя и никакого побудителя нет, виновника наверху, на которого можно списать, в этой картине не оказалось. «Себя низвергает душа», и она же, ударом одолённая, должна сама себя вытащить; душа сама себе враг и друг, другого друга у неё нет. Ни подателя, ни отнимателя: небо и ад — не места, куда сажают, а последствия, которые приходят сами. Дальше идёт лестница средств, от трудного к простому: равенство ко всем существам, различение боли «в своём теле и в чужом», обуздание дыхания, отказ от чужого, незлобивость, встать и пойти к брахману с подношением. Нарада просит о самом человечном — дать средство полегче, чтобы малым усилием, чтобы зависело от самого человека и не было длинным, — и получает наблюдение за небом: созвездие Шишумары, положение луны на челе, в горле, в сердце. Способ описан одним движением: поместить свой грех в сердце и смотреть на нетленное.

Нарада ловит судью на его же слове: если ты равен ко всем существам, скажи средство и для шудр, которых «брахманами отставлены» от ведических очищений — ограничение честно названо человеческим установлением. Яма отвечает без спора и говорит сразу «четырём сословиям». Средства выбраны такие, для которых не нужен никакой сан: подставить голову под струю молока из вымени, поклониться восходящему солнцу, поднести три горсти зерна, встать по пояс в реку; вода, поднятая коровьим хвостом, приравнена к воде всех тиртх. Дальше идёт вставная беседа Вепря с Землёй: она перечисляет пороки кали-юги, среди которых трижды повторена измена — наставнику, другу, господину, — и спрашивает не о наказании, а о выходе. Выход один: пост в одиннадцатый день, особенно карттикская Пробуждающая экадаши; средство дано именно тем, у кого нет никакой заслуги, а не праведникам в помощь. Строгость тут же смягчается: не можешь поститься — поешь один раз, или ночью, или просто отдай что-нибудь; чин совершается «по своей силе», и о небогатом сказано прямо. Кончается глава тем, о чём Нарада просил вначале: преданный Господу очищает всякого, «и чандала», и таких людей «ни Ямы, ни ада, ни слуг не видят» — судья своими устами объявляет, кому он не судья.

Заключение блока о колесе круговорота. Нарада прощается с Ямой тепло: благодарит, желает хозяину быть непоколебимым и уходит туда, «где радуется мой ум», — из дома смерти можно уйти, и уйти светясь. Яма чтит Начикету и отпускает его, и тот пересказывает подвижникам всё, что видел и слышал. Слушатели названы поимённо по укладу: вайкханасы, странствующие, лесные отшельники, живущие под кровом, кормящиеся как голуби — подбирающие зерно с земли, собирающие колосья, не варящие варева, стоящие, молчащие, лежащие в воде, живущие как олени, питающиеся листьями, водой, воздухом. При всём различии уставов воспели они одно: сострадание ко всем существам — из рассказа об адах и небесах вышло не устрашение, а жалость к живому. Книга честно признаёт, что правила они приняли «из страха», и тут же ставит рядом высшее: некоторые, оставив и закон, и беззаконие, утвердились в вечном разумении. А Начикета, вернувшись из дома смерти, просто смотрит на отца — весь блок, начавшийся с отцовского проклятия, кончается любовью к нему.

Начало нового блока — величания Гокарны. После победы над Таракой, когда война кончилась и мир «пришёл к произрастанию», Кумара спрашивает Брахму о святом месте: где оно, какова его мера, откуда взялся облик оленя, где осталось тело. Брахма начинает издалека — с долгого и подробного описания горы Мунджаван, где живое и неживое перечислены вперемешку: алмазы и павлины, потёки руды в ущельях и стада слонов; гора описана как обжитой дом. Там обитает Стхану — «столб», неподвижный, но «постоянно присутствующий», и живёт он не один, а с женой, свитой и сыном. В трета-югу мудрец Нанди совершает там суровый подвиг: в зной среди пяти огней, в стужу в воде, — но перечень заканчивается домашним: цветы и подношения «в срок за сроком». Когда подвижник иссох и почернел, Шива является ему, сперва дав ему божественное зрение: не изменяет себя, чтобы стать видимым, а меняет зрение того, кто смотрит. Ему предлагают всё — власть, бессмертие, само освобождение, — и он отказывается от всего, прося только не терять преданности. Бог смеётся, велит вставать («отвращает меня усердный в почитании моих стоп») и делает его Нандишварой, вторым своим телом и привратником у южных врат. Затем уходит, чтобы не набежала толпа просителей, — оставив вместо себя того единственного, кто ничего не попросил себе.

Нанди, преображённый дарами, сияет как второй Шанкара, — и первое, что вызывает это у богов, испуг: не отнял бы он наше место. Они судят по себе и тому, кто отказался от власти, приписывают именно намерение её захватить. Всем собранием боги во главе с Вишну идут на гору Мунджавати; Вишну идёт со всеми, хотя один «знает то, что в сердце». Нанди встречает их не обидой, а благодарностью: жизнь плодотворна, потому что увидел. Он рассказывает, что Шива оделил его дарами и исчез, а куда — не знает; на самом деле знает, но ему велено молчать, и он молчит. Смысл ухода прост: бог отправился одаривать змея Шлешматаку в глуши за Хималаем, а от богов, «жаждущих схватить», решил укрыться в облике оленя. Дальше идёт огромная перекличка съехавшихся: планеты и созвездия, Рудры и Адитьи, гандхарвы, жёны богов, древние мудрецы, реки и горы — приходящие «в собственном облике», святилища, сами отправившиеся в паломничество, и даже сутки, месяцы и годы. Тот, кого пришли опасаться, первым бросается кланяться и подаёт гостям воду для ног и сиденья; страх сменяется приязнью, и для этого хватает простой учтивости. На вопрос Индры, где Шива, Нанди отвечает честно наполовину: «разузнавать страшусь» — обещание он держит, не солгав, и тут же соглашается идти на поиски вместе со всеми.

Боги обыскивают все три мира — сказано буквально: «трава надвое расщеплена», — и, не найдя Шивы, пугаются. Брахма находит его созерцанием, «по облику и украшениям», и всех ведёт в лес Шлешматака. Там бог стоит посреди стада оленей «словно охранитель», а выдаёт его не сияние, а Ума, играющая на песке у реки. Индра, Брахма и Вишну хватают его за рог все разом — и рог ломается натрое, а сам он исчезает. Упрёк сказан прямо: вы удовольствовались рогом, схватив часть, решили, что взяли целое; удержали бы целиком — стоял бы «четвероногий, полный закон». Но обломок не выброшен: поставьте здесь, и место станет святым, и к нему придут все тиртхи земли. Дальше — обещание явиться самому у подножия Хималая, в стране, именуемой Непалом, и величание реки Вагмати с её тиртхами: покой обещан страждущему, испуганному, больному и здоровому; цена дара сведена к одному кувшину воды; реку хранят шестьдесят тысяч коров. Место открыто всем — брахману, кшатрию, вайшье, шудре и женщине, — и принимает даже брахманоубийцу; и «низкий сословием», подавший воду с кунжутом, утоляет своих предков. Святость земли объяснена просто: там, где он в облике оленя сидел, спал и ходил. Обломок рога получил имя Гокарнешвара.

Боги расставляют три обломка рога: Индра — верхушку, Брахма — середину, Вишну — основание; разломанное не выброшено и не собрано обратно, а из одного рога вышло три святыни с разными именами — Гокарна и Шрингешвара. Сам бог «распределил присутствие», не выбрав из трёх мест одного, а поделившись между всеми; счёт ведётся долями, как вещество. Боги и данавы вместе обходят лес посолонь и «указывают плоды» тиртх — размечают святыню для тех, кто придёт после. Затем к тому же месту и с тем же суровым подвигом приходит Равана, но просит не преданности, как Нанди, а победы над тремя мирами — и получает: милость дана без разбора, кому она достанется. Победив всё и пленив Индру, он первым делом вырывает верхушку рога и уносит с сыном Индраджитом. Но на берегу океана, поставив её на землю всего на мухурту ради вечерней молитвы, теряет добычу: обломок прирастает к земле, и победитель трёх миров не может оторвать его силой. Так похититель, сам того не желая, основал ещё одно место — Южный Гокарну.

Заключительная глава: книга закрывается тем же, чем открывалась, — беседой Земли и Вепря, и последняя глава оглядывается на весь пройденный путь. О самом главном сказано просто: бог был «играющим в лесу в облике оленя»; величайшее сведено к одному образу — не к трону, а к прогулке. Брахма не берётся досказать всё сам и передаёт слово сыну — даже в конце никто не притязает на последнее слово. Слушать велено «четырьмя сословиями», без изъятия; перечислено и зачем: закон, желание, польза, достаток, здоровье, покой — не одно освобождение, а вся полнота жизни. Счёт плода ведётся мелко и щедро: одна глава равна дару коровы, десять глав — большому обряду, вся книга — всем жертвам и всем паломничествам сразу; у кого нет ни коровы, ни средств на дорогу, тому оставлены ухо и терпение. Книгу велено держать в доме записанной и почитать, как самого Вишну, но последнее наставление обращено не к богу, а к человеку: почти того, кто тебе это рассказал. Так Вараха-пурана кончается не наградой и не угрозой, а благодарностью рассказчику.

Последняя глава — оглавление всей пураны, составленное внутри самого текста, так что рукопись описывает себя для того, кто возьмёт её в руки. Начинается она с приписки переписчика: год по эре Викрамы, город Каши, два имени — Вирешвара и Мадхавабхадра; редкий случай, когда рядом с богами и мудрецами названы обычные люди с ремеслом, без работы которых ничего до нас бы не дошло. Дальше идёт опись всего: первотворение и возникновение богов, двенадцатидневья десяти нисхождений, обеты, названные по нужде — благо, богатство, красота, удача, покой, здоровье, сын, доблесть; десять «коров» из кунжута, воды, патоки, сахара, мёда, соли, хлопка и зерна для тех, у кого нет живой коровы; описание земель и рек; искупления за самое бытовое — не почистил зубы, надел нестираное, съел жмых; величания мест от Матхуры и Говардханы до Гокарны; установление образов из дерева, камня, глины, меди, бронзы, серебра и золота; шраддха и пинда; колесо круговорота, ады и слуги Смерти, вызревание дел; и, наконец, главы о Нанди и Гокарнешваре. В этом списке умещаются творение мира и чистка зубов — такова Вараха-пурана целиком.