Bhaviṣya Purāṇa

Слушатель здесь прямо признаётся, что не понял слова: «кто этот, названный „бхадрою“, и как должно творить его убранство?» — и получает точный ответ. «Бхадра» оказывается изображением небосвода, а на деле — четырёхугольным пирогом из рисового теста с коровьим маслом и сахарным песком, начинённым четырьмя пряностями, изюмом и кокосом, и с самоцветами, разложенными по углам «по порядку», то есть по сторонам света: жемчуг на северо-восточном роге, рубин на юго-восточном, золото посредине. Настоящий рецепт сладкого пирога, обращённый в чертёж неба, — и с обычной оговоркою «по своей силе», приложенной даже к самоцветам. Есть в главе и тёмное место: перечень «еретиков, стоящих в дурном промысле, кошачьих обетников и низкорождённых», при котором стоит глагол, значащий и «оберегать», и «соблюдать [правило о них]»; решать за составителя тут не следует. А кончается всё правилом о взятом обете, где названы обе настоящие причины, по каким обеты бросают, — «из желания или из страха», — и дан точный образ: бросивший подобен не тому, кто не пошёл, а тому, кто взобрался и сорвался с подъёма.

Глава начинается с возражения по существу: если Солнце — владыка всех лунных дней, почему же жертву ему творят только в седьмой? Ответ дан честным домашним сравнением — «как у мужа при многих жёнах одна бывает любимой», — которое своё возвышает, чужого не отнимая; а дальше объяснено, что Солнце раздало лунные дни богам, оставив себе один из пятнадцати. Приведён и настоящий довод, верный по существу: Солнце зовётся владыкою лунных дней потому, что оно «творящее убыль и прирост» луны. Затем — полная роспись пятнадцати дней с их божествами и плодами и двадцати семи звёздных домов, и составлена она по соответствиям: небесным врачам молятся о долголетии, владыке смерти — тёмными цветами и «об освобождении от безвременной смерти», змеям — о защите от яда. Стоит отметить и оговорки, снимающие строгость: плод обещан «и без поста», а «почитание, сотворённое и внешним чином, — тоже дающее плод», то есть незнающего тайного порядка не отсекают. Названы и те, кого уставы обычно обходят: «будь то женщина или бесполый — рождается лучшим из людей». А обряд в конце привязан к делам житейским — к отъезду в путь и к начатой работе.

Добрая половина главы — повтор шестьдесят третьей, шестьдесят четвёртой и девяносто третьей почти дословно: то же определение поста, тот же вопрос обо всех четырёх сословиях и женщинах, те же ростки дурвы и та же уборка храма. Повторы эти сами по себе поучительны — видно, из какого общего запаса складывались эти главы. Но есть и своё. Про подметание прибавлено, чего не было прежде: очищает самое прикосновение к пыли, а метущий «и снаружи, и внутри» делается чист «и снаружи, и внутри» — награда подобрана слово в слово по делу. И ради одного стиха главу стоит прочесть целиком: «один хорошо сотворённый поклон Гелию равен завершительному омовению десяти конных жертв; совершивший десять конных жертв снова приходит к рождению, а поклонившийся Гелию — не к новому бытию». Довод здесь не о величине награды, а о её несменяемости: жертва даёт небо, а небо кончается. Стоит заметить и место о женщине — «и для женщины, помимо мужа, Лучезарный чрезвычайно чтим», — которое читается двояко, но при любом чтении называет ей её собственный предмет почитания.

Имя бога здесь велено поминать не в обряде, а на всякий житейский случай — «омывшись, в час выхода, при вставании, споткнувшись, чихнув», — и оберег этот привязан к тому, чего люди боялись на самом деле: спотыкание и чиханье считались недобрым знаком. А посреди главы стоит короткая молитва, ради которой стоит прочесть весь солнечный цикл: «Лебедь, Лебедь! Ты милосерд: будь путём для тех, у кого нет пути; будь спасителем погружённых в океан бывания». Обращение начинается с повтора имени, как зовут, когда торопятся; прошение выражено одним глаголом «будь», без условий и расчёта; и просят не о награде и не за себя одного. Дальше обещано не блаженство, а память в последний час — «в час исхода бывает памятование Бхаскары», — и весь обет работает на этот один миг. Даяние оставлено «какое желает», без списка и меры, а вместо чтения книги дозволено пение, если читать не умеешь. И в самом конце женщина названа отдельною строкою: она обретает тот же троякий путь, что и мужчина.

Глава обрамлена с обеих сторон одною оговоркою: и в первом стихе, и в последнем сказано «мужчина или женщина». Молитва здесь выстроена не как прошение, а как рассуждение по прецедентам: «кому некогда служила богиня Савитри... кого почтив, владыка богов, лишившийся царства, обрёл желания и царство, — тот да подаст мне желание». Просящий подбирает случай, похожий на свой, и берёт пример не из счастливой поры, а из беды. После длинных прописей и списков веществ сказано то, что их же и разгружает: «Семиконный, почтённый одним лишь добрым расположением, бывает доволен». А в перечне обещанного есть места, стоящие внимания: девица обретает мужа не богатого и не знатного, а доброго; названа беда отходника, ушедшего на чужбину, и ему обещано возвращение; и среди благ — «ни нелюбимым, ни безжалостным не рождается». Оберегают, стало быть, не только от беды, но и от порчи собственного нрава.

Четырнадцать стихов, и два из них стоят целой главы. «Один стих Ригведы, повторённый перед ним преданным доверию, даёт истинный плод всей Ригведы; за саман — плод Самаведы, за яджус — Яджурведы, за атхарван — весь плод Атхарвангирасов». Малая часть принята за целое — тот же ход, что и с травинкою дурвы вместо большой жертвы или с колесницею из теста вместо золотой, — и распространён он на все четыре собрания, а значит не случаен. Условие при этом поставлено одно: «преданным доверию»; ни выучки, ни звания не спрошено, так что правило это обращено к тому, кто всей Веды не знает и знать не может. Прочитавшие сравнены со звёздами, «светящимися днём и ночью», — свет их днём не виден, но не гаснет. А мера дара снята вовсе: «какое ни даётся даяние» — хоть какое-нибудь; и обещано ему не увеличение, а неистощимость.

Обет описан с изваяния: на одном подножии стоят две стопы, и они истолкованы как два полугодия — левая северный ход, правая южный, так что изображение прочитано как календарь. Сам же обет, произносимый на полгода, стоит того, чтобы прочесть его целиком. Имя велено поминать при обыденных действиях, а не при обрядовых: «вкусив пищу — „Читрабхану“, и идя — „Читрабхану“; засыпая, пробуждаясь, кланяясь». Оговорка о ненамеренном стоит внутри самого обещания — «что бы ни делал, знаючи или незнаючи», — и обещающий не притворяется безупречным. А дальше и вовсе неожиданное: обет заранее оговаривает собственное нарушение — «когда скажу что-нибудь ложное, тогда скажу и это слово». Срок взят такой, что в него может уложиться смерть, и тогда «мною здесь Бхаскаре поднесён сам я»: после всех цветов и лепёшек приношением названа собственная жизнь, а умерший в срок обета приравнен к уморившему себя постом. Стоит заметить и мелочь, которой прежде не было: почтить велено не только чтеца, но и переписчика — труд писца назван и оплачен.

Небольшая глава, и в ней две вещи, стоящие внимания. Первая — понимание поста: он здесь не в отказе от пищи, а в переносе её на ночь и в отказе от масла и щёлочи, то есть от жирного и солёного. Запрет вещественный, проверяемый и вправду исполнимый. Вторая — оговорка о том, чем берётся обряд: «да творит с верою, по чину; но принимается оно верою к Солнцу». Обе стороны названы, ни одна не отброшена, но расположение прямо поставлено выше исполнения устава. Имя дня, как и всюду в этих главах, выведено из его действия — «поскольку он обретает всё, чего бы ни пожелал сердцем, оттого и прославлен всеобретающим», — а последняя ступень опять сведена к слушанию: он исполняет желания, «будучи выслушан изо дня в день». Стоит отметить и то, что сглаживать не следует: преданному Солнцу здесь велено не заговаривать с иноверцами.

Обет прост до предела: всё повторение — одно слово, «Мартанда», и произносить его велено при внезапных житейских случаях — «засыпая, пробуждаясь, споткнувшись». Стоит заметить и то, что почитают тут само время: «кутапа» — определённый час пополудни, который считают лучшим для поминовения, — назван предметом почитания, как если бы это было лицо. Чистоту ищут в домашнем животном, а не в редкости; дар назначен помесячный, но «по своей силе», так что обет посилен и небогатому; продление на второй год названо возможностью, а не долгом. А кончается глава приёмом, к которому книга прибегает не впервые: соблюдавших этот обет указывают прямо на небе — «эти сонмы, сияющие, видимы людьми и поныне». Доказательством выставлено то, на что можно поднять глаза.

Восемь стихов, и в них имя дня выведено не из обряда, а из слушания: «поскольку здесь возглашён бесконечный плод от слушания, то, почтив им Адитью, он обретает тот же самый плод». Не подобный, а тот же — уравнение проведено до конца, и тема, начатая в девяносто четвёртой главе, здесь доводится до имени самого дня. Обещание при этом нарочито скромное: не блаженство, а «питание», слово телесное; а небо описано звуком, а не светом — «в божественном небе, полном пения», что для главы о слушании подобрано верно. Имя бога, как и в предыдущих главах, даётся на обиход, а не на назначенный срок: «стоя, идя, отправляясь в путь, чихнув, споткнувшись», — причём различены память про себя и произнесение вслух. А последний стих отведён женщине: «или женщина, достигнув неба, вкушает бесконечный плод».

Обряд назван по единственному действию — умастить изваяние, — и всё прочее к нему приложено. Стоит заметить два места. Первое: приношением велено брать пищу «наилучшую, благую, белую и новую», то есть из свежего урожая, — обряд привязан к приходу нового хлеба. Второе: музыка оговорена отдельно и прямо поставлена в зависимость от кошелька — «при достатке же знают и музыкальные орудия»; без неё обряд не рушится. При этом сам праздник должен быть слышен: в устав внесены и «звуки раковин и труб», и «обильные возглашения Брахмана», так что рядом с трубами поставлена и человеческая речь. А награда названа под конец именем Вишну — в солнечной книге небо иной раз оказывается вишнуевым.

Первые восемь стихов стоят всего солнечного цикла. После сотни глав прописей, списков и расценок сказано прямо: «Солнце не почитается ни отдачею жизни, ни цветами, ни плодами, ни доблестью в бою — а одним лишь сердцем». Отвергнуто разом и самое дорогое, и самое дешёвое. Почитание определено тремя вещами, из которых ни одна не обрядовая: «сердце, отошедшее от страсти; речь, не испорченная ложью; и дело, лишённое вреждения». А в испорченном сознании «Уносящий тьму не шевельнётся» — бог не наказывает, он просто не отвечает. Затем взят предельный случай: «кто отдаст богу даже всё своё имущество, будучи кривым умыслом, тот вовсе не почтит бога богов», — не меньше почтил, а вовсе не почтил. И вывод: «сотвори сердце, отошедшее от страсти, — вот подношение Бхаскаре; тогда без всякого усилия достигнешь труднодостижимого». Дальше идёт обычный годовой устав, и в нём стоит заметить скромность просимого: не красота и не сила, а «неповреждённость в чувствах», здоровье, разум и довольство.

Заслуга здесь приписана заказчику: спрашивают не о строителе, а о том, кто велел построить, — и ему отдан плод ежедневного жертвоприношения, так что мирянин уравнён с обрядоправителем. Дом при этом может быть «деревянный, или каменный, или же глиняный», а грех гибнет «от самого начала закладки», то есть с первого камня; награда же привязана к долговечности постройки — «сколько лет стоит кладка, столько тысяч лет пребывание строителя на небе», и здесь названо уже не «велевший», а «сделавший»: работнику отведена своя доля. Вторая половина главы — наказ Ямы своим слугам, и он стоит внимания. Обходить велено не только тех, кто чтит Солнце, но и — поимённо — «тех, что творят обмазку, и тех, что творят подметание в доме Солнца», и род их до третьего колена: самая низкая работа поставлена в один ряд с построением храма. Оговорено даже, как нельзя смотреть — «дурным оком». А слуги, «не приняв во внимание слово», пошли к почитателю Солнца и «пали наземь, как птицы с дерева».

Довод здесь подкреплён случаем, а не общим правилом: «Бхуридьюмною обретена земля о семи островах — тем, что изваяние было омыто кувшином воды». Целое царство добыто самым дешёвым, что было под рукою. Есть в главе и настоящее рассуждение: «Солнце состоит из всех жертв, а из возлияний высшее — топлёное масло; их встреча бывает смывающею все грехи» — вывод следует из двух посылок. А молочное омовение объяснено тройным сравнением, взятым прямо из свойств вещества: «как простокваша и прочее происходят из молока, и как молоко беспорочно, и как оно творит успокоение, — так же бывает и беспорочное знание». Три свойства молока обращены в три черты знания. И хорошо выбрано последнее слово: «всё приходит к мягкости» — «снигдха» значит и «жирный», и «ласковый», так что от масла и молока смягчается разом и вещество, и нрав.

Глава начинается беседою двух женщин на небе, обе названы по именам: Гаутами, изумившись, спрашивает Каушалью, отчего та с мужем светлее богов и жён богов, — и спрашивает не из любопытства, а «чтобы разум мой обратился к делу». Ответ прост и повторён затем трижды как устав: отдавали не лишнее, а любимое — «какие носимы были венки, всегда бывшие любимыми, у мужа моего в ту пору, когда он правил царством», то есть отдавали в пору силы, а не под конец жизни. Плодом же названы свойства нрава, а не имущество: «ясность ума, кротость и то, что в теле успокоено». А последний стих ответа отделяет небо от освобождения: просившим неба дано небо, «а те люди, что, безжеланные, творят это как должно, — тем владыка даёт освобождение». Вторая половина главы — перечень примерно тридцати цветочных пород и запретов, и в нём дано правило, стоящее всех списков: «те, на которые нет запрета и которые наделены запахом и цветом, те цветы и должны быть подаваемы». Годится всё, что прямо не запрещено, а оба условия проверяются глазом и носом.

Самая длинная глава этой части — целая повесть. Вседержец Сатраджит, дивясь собственной удаче, хочет знать, чем она добыта, и тут вмешивается его жена Вималавати: «не одобряется здесь, чтобы женщины так говорили; и всё же я скажу» — она называет запрет вслух и говорит поверх него, а царь ставит её вопрос первым, а свой откладывает. Ответ мудреца бьёт наотмашь: в прошлом рождении вседержец был «рождения шудры, преданный вреду другим, измучен проказою, жесток в наказании», разорился в три ступени — наследство, пахота, наём у чужих, — и подметал двор солнечного храма ради пропитания; лишь потом из подённой работы выросла привязанность, и «оставив пропитание вовсе», он остался. Всё держалось на жене, которая его не бросила и отдала чтецу перстень, данный отцом, чтобы тот читал вслух. Две подробности стоят целой главы: он влил в погасшую лампаду масло собственного обеда, а она оторвала фитиль от своего платья — «оттого и красота её больше». А царство ему досталось не за службу: увидев проезжего богатого царя, он позавидовал — «желание было сотворено тобою там». Отсюда и вывод главы: «не поведением, не грудами самоцветов, не цветами — лишь истинным чувством Мартанда приходит к довольству», и «неимущими почитается бог». Под конец Солнце само отвечает Аруне, что любезнее ему всего, и говорит неожиданное: «ни Ведою, ни виною, ни барабанами не рождается во мне такая радость, как когда услышу итихасы и пураны, читаемые чтецами».

Здесь иранский слой этой книги виден яснее, чем где-либо. Аруна спрашивает ревниво: почему бходжака любезнее брахманов? — и Солнце отвечает целым преданием. На Шака-двипе царь построил храм, но «брахмана здесь не находится», ставить изваяние некому; тогда бог творит из собственного тела восьмерых, по паре от чела, груди, голеней и стоп, — в охряных одеждах, с корзиною и лотосом, — и объявляет их «первою варною». Храм со всем добром — домом, полем, деньгами, зерном — передан им в полную собственность: «как сын правомочен на отцовское имущество, так на моё достояние — бходжаки». Устав их жизни выдаёт происхождение: пять служб в сутки, служение с закрытыми устами, бритая голова, три смены платья в день, — а имя объяснено трижды подряд, и одно из объяснений прямо называет мага, чем и решается разнобой двадцать второго стиха. При этом брахманы, кормящиеся при храмах, тут же названы девалаками — вся глава сложена, чтобы отделить бходжаку от них. Есть и жёсткая черта: отдав жрецам всё храмовое добро, глава запрещает им продавать святыню и грозит адом тому, кто раздаёт цветы, «не возложив на меня». А кончается всё возвращением к повести о Сатраджите: царь, узнав, чем добыто царство, берётся за прежнее дело — мазать полы, только теперь во всех храмах державы, а жена его платит чтецу уже деньгами, а не перстнем.

Повесть о Бхадре, младшем из ста сыновей, который день и ночь возится с фитилями и маслом, а своё дело зовёт «вещью весьма малой». Рассказ его страшен и хорош разом. В прошлом рождении он был прокажённым: «гной и кровь сочились, нос истлел», — жил при храме и ел светильные фитили и масло, потому что больше было нечего. Богомольцы пустили его к огню из жалости, а он вознамерился украсть с изваяния украшение; когда все уснули и светильники погасли, он раздул огонь и поднял светильник — чтобы было видно красть. Собственный светильник его и выдал; умер он от болезни и страха под копьями. И вот итог: «от светильника, поднятого со злым умыслом, — вот этот пречудный плод», памятование рождений и «прокажённым шудрою обретено высшее брахманство». Оговорку о злом умысле рассказчик повторяет трижды и ею не смущается: сила приписана самому делу, а не деятелю. С предыдущей главою, где сказано, что Мартанда доволен «лишь истинным чувством», это прямо расходится, и книга нигде одно с другим не сводит. Хороша и мелочь под конец: похититель светильника рождается мышью — мыши-то и таскают масло из лампад.

Всё действие происходит в аду, и говорит здесь не бог и не мудрец, а служитель Ямы — грубо и по делу: «Довольно здесь причитаний! Какой вам плод в причитании?» Доводы его не богословские, а очевидные: тело — на малые дни; из тысяч рождений человеком бываешь однажды; «что за тягость языку в возглашении имени Солнца?»; фитиль и масло — цены малой. Всё выстроено на паре: воля тогда — неволя теперь. Есть и наблюдение, которое трудно забыть: «о, величие ослепления — чувство «моё» даже в адах! ибо кричит он о матери и об отце, хотя сам и мучим». И сам палач называет выход: «даже когда греховное дело сотворено по незнанию, должно творить непрерывное почитание Савитри». А главное здесь — ответ на вопрос, за что мучимы: «по жадности до топлёного масла из дома Мартанды светильник встарь похищен». Этим глава и объясняет предыдущую, где прокажённый, евший храмовые фитили и масло, получил брахманство: мерою книга берёт свет, а не масло — один светильник зажёг, другие унесли. Оттого и кара им — холод и тьма, а слепота, немота и глухота в последнем стихе возведены к той же покраже.

Вишну спрашивает, откуда у живущих яд, недуги, удары злых светил и «осязательные недуги» — то есть заразные, для которых у книги есть отдельное слово. Ответ дан не лечебником, а определением человека. Сперва возражение: «а телами, одолёнными недугом, как творить почитание?» — и короткий ответ: одним цветком. Затем главное: «стань вайвасватою», ибо «не-вайвасватам Бхану ни познать, ни восхвалить невозможно». И десять стихов подряд объясняют, кто это: кто делом, умом и словом не вредит живущим; не берёт чужого; знает всех богов Солнцем, а все миры — Бхаскарою; не отличает от Творящего день ни муравья, ни дров, ни камня, ни себя самого; у кого «нет ни врагов, ни любимцев». Определение это ближе к единству всего, чем к почитанию одного божества среди прочих. Дальше — довод о цене: большие жертвы «достигаются людьми имущими, а не малого достатка», а почитание «хотя бы побегами дурвы» даёт плод, всеми жертвами труднодостижимый. А в конце книга говорит о себе прямее, чем где-либо: из правого луча Солнца возник Брахма, из левого — Шива, из груди — Вишну и Шри; и говорит это Брахма самому Вишну в лицо.