Дурьодхана
असौ धनंजयाग्निर् हि कोपमारुतचोदितः ॥
सेनाकक्षं दहति मे वह्निः कक्षम् इवोत्थितः ॥
अतिक्रान्ते हि कौन्तेये भित्त्वा सैन्यं परंतप ॥
जयद्रथस्य गोप्तारः संशयं परमं गताः ॥
स्थिरा बुद्धिर् नरेन्द्राणाम् आसीद् ब्रह्मविदां वर ॥
नातिक्रमिष्यति द्रोणं जातु जीवन् धनंजयः ॥
asau dhanaṃjayāgnir hi kopamārutacoditaḥ ||
senākakṣaṃ dahati me vahniḥ kakṣam ivotthitaḥ ||
atikrānte hi kaunteye bhittvā sainyaṃ paraṃtapa ||
jayadrathasya goptāraḥ saṃśayaṃ paramaṃ gatāḥ ||
sthirā buddhir narendrāṇām āsīd brahmavidāṃ vara ||
nātikramiṣyati droṇaṃ jātu jīvan dhanaṃjayaḥ ||
«Ведь тот огонь-Дхананджая, раздуваемый ветром гнева, сжигает сухостой моего войска, словно вспыхнувший огонь — траву. Ибо [когда] Каунтея прошёл, проломив войско, о каратель врагов, защитники Джаядратхи пришли в крайнюю опасность. Твёрдо было мнение царей, о лучший из знатоков Брахмана: „Живым никогда не перейдёт [он] Дрону, Дхананджая“».
3be5ff961a13 · опубликовано 19 июл. 2026 г., 15:45:02 UTC
Доступно наRUENЛистайте стихи клавишами
Дурьодхана сам признаёт, на чём держалась надежда: «na atikramiṣyati droṇaṃ jīvan», «живым не минует Дрону». Вся стратегия покоилась на непроходимости одного человека — и рухнула. Знаменательно, что упование на смертную преграду оказалось «твёрдым» лишь в мечтах. Стих учит, что расчёт, построенный на единой человеческой опоре, ненадёжен: что мнилось непреодолимым, преодолевается волею, осенённой Богом; и крах такого расчёта обнажает тщету надежд, не опёртых на дхарму.