未来往世书

Обет женский от первого до последнего указания, и устроен он беднее всех прочих в этой книге: богиню не льют из золота и не режут из дерева — её набирают горстями речного песка в новый бамбуковый сосуд, а храмом ей служит шатёр из домашних платков. Гаури зовут не царицей и не супругой, а «обитающей в лесу подвижничества» — в той поре, когда она ещё добивалась Шивы, и вся память об этом уложена в два слова: «она обрела Хару». Пять тиртх у выхода Ганги входят в обряд названием, а не путешествием: женщина перечисляет их, шагая по своей улице. Цветы рвут во дворе, а мера их оставлена на выбор — «по восьми сотен или же по двадцати восьми». Подношения все огородные, вплоть до огуречных стеблей и горькой тыквы, и среди них — красная краска, которою она красит собственные ступни. Ночь проводят «вместе с подругами», и это единственное в книге собрание женщин без мужчин, названное частью устава; веселье дозволено, но дважды оговорено, что песни и пляски должны быть нешумными. Одно место здесь тяжёлое, и смягчать его нечего: «да не смыкает женщина глаз четыре стражи» — а за сомкнутые веки обещаны «злосчастие, бедственность, бесплодие», то есть ровно та беда, которой женщину в том быту пугали больше всего. Наутро богиню с музыкой относят обратно в реку, снедь с алтаря отдают людям, кормят незамужних девиц — тех, кому просимая доля ещё предстоит. И только в самом конце глава себя переворачивает: плод объявлен «мужу или жене» равно, а обещанное небо названо женским — «мир Гаури».

День, в который Гуха убил Тараку, — и глава открыто говорит, что праздник назван по убийству, хотя первые же определения дня домашние: «милостивый, тихий, любезный дому». Книга сама признаёт, откуда пришёл этот обряд: бог «пребывает в южной стороне», яства подносят южные, сандал — с Малайских гор. Самое примечательное здесь — золотой козёл и петух. Тех самых животных, которых при этом боге издавна резали, велено отлить из золота «как живых» и поутру отдать брахману: кровь заменена металлом, убийство — даром, и подмена не спрятана, а нарочно сделана узнаваемой. Рядом же, через строку, стоит и старое имя — «Козлолюбивый». В двенадцати месячных именах есть и другое, которое книга оставляет без объяснений: «Вожак хватающих детей» — тот же бог, к кому идут за помощью, назван во главе духов, губящих младенцев; обе стороны оставлены стоять рядом. Воздержание сведено к одному: спать на земле, — да и земля застлана дарбхой; год размечен двенадцатью плодами по месяцам, с оговоркой «за неимением» ешь какой случится. Дар на исходе идёт «особенно чтецу», и читающие вслух прямо названы «небесными» брахманами в отличие от «земных»: первенство выведено из умения, а не из рождения. Обет открыт «мужу или жене» без всяких условий, а царям сказано, что иного почитаемого им не назначено, — похвала обету обращена прямо к власти. Кончается же глава не войной: последнее, что сказано о боге войны, — что его любит мать.

Начало раздела седьмых дней. «Победным» зовётся тот светлый седьмой, который придётся на воскресенье, — обряд поставлен в зависимость от совпадения, которого нельзя устроить заранее. Главное действие здесь не пост и не дар, а обход посолонь: человек ногами повторяет то, что солнце делает над ним, и делает это семь раз, по сто восемь предметов на круг. Ряды подношений даны как равные и без всякой оговорки о достатке: кокосы, имбирь, цитроны, бананы, тыквы, хурма, баклажаны — или жемчуг, рубины, сапфиры, алмазы; или же то, что взято в лесу и по обочинам, или мотки ниток, или сахарный тростник «без узлов» — гладкое выбрано по сходству с тем, о чём просят. И правило названо вслух: «плодом да укажет на плод». Молчание оговорено строже вещества: «да не входит, и да не болтает, и никто да не говорит», — потому что даётся не за число кругов, а «за единомыслие». Просьба вся посюсторонняя, в четыре слова: «здоровье, век, победу, сына»; и обещания расписаны по бедам, а не по заслугам — больному, бедному, бездетному, жаждущему знания, причём нищета названа несчастьем, а не наказанием. Из даров назван и кров — «дома и ложа», — а в солнечный праздник вписано поминовение умерших. Поход в этот день похвален «для путников» и лишь потом для царей, а победа обещана и подвижникам, для которых побеждать вроде бы нечего. О женщине же сказано полнее, чем где-либо прежде: та же заслуга, без урезания, — и прибавлено: «сомнения в том тебе не должно держать нигде».

Короткая глава об одном-единственном подарке. Весь дар — круглая лепёшка из ячменной или, за нею, пшеничной муки, «хорошо пропечённая», начинённая патокой и коровьим маслом и «видом подобная кругу солнца». Сходство простое и зримое: круглое и золотистое похоже на солнце, и этого довольно; никакого образа тут не делают. Даром при этом выбрано не постное, а лакомое — сладкое и жирное, то есть самое желанное в скудной пище. Примечательнее же всего, что здесь приведены обе речи. Дающий не скрывает своей корысти: «прими это высшее, о брахман, мне на благо». А принимающий не благодарит, а благословляет — перечисляет, что этот дар даст самому дающему: «желаемое, богатство, законное, сыновей и счастье». В книге, где обычно говорит один даритель, слово дано и тому, кому дают. Плод построен на игре слова: «мандала» — и диск, и область под властью государя, так что отдавший круг из теста «становится владыкою круга» и «украшен безмерным кругом». Начинают дар в победный седьмой день, о котором шла предыдущая глава, — но дальше велено давать «день за днём»: редкое совпадение оказывается не условием, а зачином ежедневного обычая. Одно слово подлинника поправлено: вульгата читает «серебряный» там, где для печёного круга требуется «сияющий».

Самая короткая глава раздела и самая суровая. Юдхиштхира просит назвать «тот единственный» седьмой день, и условий к нему поставлено сразу три: седьмое число должно прийтись на воскресенье, солнце — уже повернуть с северного пути, а созвездие — зваться мужским именем; случай от этого делается редким. Обет же состоит целиком из отказов, и потому назван по их числу. Тринадцать запретов таковы: рис, ячмень, сезам, бобы маша и мунг, пшеница, мясо, мёд, соитие, бронзовая посуда, умащение, сурьма и «растёртое на каменной плите» — то есть молотые приправы. Отнято, стало быть, не лишнее, а насущное: разом все хлеба и все крупы, чем в том быту кормились ежедневно. Что при этом остаётся есть, книга не поясняет; перечень запрещённого назван, а перечень дозволенного — нет. Разряды в списке не разделены: воздержание от близости стоит рядом с посудой, а посуда — рядом с зерном. Оборот «здесь отвергаются людьми» показывает, что устав не сочинён, а записан с живого обыкновения. Срок в подлиннике неясен: «шестьюдесятью двумя» — чего именно, не сказано, — и рядом стоит «целый год»; свести их не удаётся, и здесь они не подогнаны. Кончается же глава ровно теми словами, какими начиналась: спрошено было о желаниях, «взысканных умом», — ими и отвечено, а всё, что между вопросом и ответом, есть перечень отказов.

Повесть, рассказанная Деваки в Матхуре — матери, у которой Канса убил семерых сыновей; утешение предложено там, где утешить, кажется, нечем. Царица Айодхьи и жена домашнего жреца были подругами; на реке они увидели, как чужие женщины чертят на песке Шиву с Умою и повязывают на руку нитку со словами «доколе живу, дотоле себя я вручила Шиве», — и переняли обет от прохожих, без всякого посвящения. Царица нитку забыла — вина названа мельчайшая, забывчивость, — и родилась обезьяною; подруга её, обета не нарушавшая, родилась курицею. Через звериные тела прошло одно: они узнали друг друга и заключили уговор заново. В следующем рождении одна стала царицей Ишвари, другая — Бхушаной, женою жреца и матерью восьми сыновей. У царицы был один сын, и тот больной, и умер девяти лет. Дальше книга не приукрашивает: увидев подругу с детьми, царица «вспыхнула гневом» и «замыслила ночью убийство её сыновей»; убивала снова и снова, но дети оживали. Сознаётся она сама — в самом вопросе: «отчего убитые сыновья твои снова живут». А ответ Бхушаны и есть главное в главе. О покушении на своих детей она не поминает ни словом, объясняет обет и говорит: «половину того закона я отдам тебе; по дружеству прими её, и раздумывать тут нечего». Заслуга оказывается вещью делимой, как зерно или деньги, — а прощение даётся не за раскаяние, а даром: убийца детей обретает избавление. Имя же обету дала не богиня и не нитка, а самая неказистая часть повести — «дело петуха».

Годовой солнечный чин, где каждому месяцу отдано своё имя солнца и каждому имени приравнена своя великая жертва: агништома, ваджапея, уктхья, жертва с привязанным скотом, саутрамани, дар человека на весах, тысяча коров, пундарика, десятикратная раджасуя — и, в месяце пауша, «жертва человеком». Приравнивание сделано буквально, словом «равная», и книга нигде его не поясняет; стоит только заметить, что сам обет не требует ни одной отнятой жизни: обряду с привязанным у столба животным и обряду, где жертвою был человек, приравнен день поста и горсть сезама. Соблюдают его в обе половины месяца — отсюда и название, — и лишь на пятнадцатом стихе становится ясно, что двенадцать месяцев складываются не в двенадцать обрядов, а в один годовой круг. Вещество всё дешёвое: чертёж на земле «в один локоть, или в два, или даже в четыре», сурик и земляная охра, тысяча возлияний ветками арки — сорного молочая с пустыря; а заклинанием взят подлинный ведийский стих о Савитаре, «а кришнена», целиком и без переложения. Даров двенадцать коров — по одной за месяц, — и каждому брахману зонт с парою сандалий: подарено то, что нужно в пути. После всех обещаний, равных царским жертвам, плод назван в четыре простых слова: «безболезненным, пригожим, красноречивым и долговечным», а самое лёгкое из всего — просто «видеть лик Бхану». Два места отмечены как есть: имя месяца шравана в вульгате испорчено и восстановлено по смыслу как Митра, а в конце главы речь Кришны вдруг оказывается речью Нарады — шов между источниками оставлен нетронутым.

Тот же редкий день — светлый седьмой, пришедшийся на воскресенье, — но устав для него дан иной. Лотос о восьми лепестках выкладывают не краскою и не металлом, а горстью целых зёрен, то есть тем, что назавтра можно съесть; всё в обряде белое, и пестрота допущена только в средине, куда станет божество. Восемь имён розданы восьми сторонам: востоку — «Жгущий», юго-востоку — Мартанда, чьё имя помнит о недоношенном сыне, брошенном матерью; юго-западу, стороне распада, — Устроитель. Имя Варуны стоит в списке дважды, а северного недостаёт: пропуск отмечен, но догадкою не заполнен. Все восемь обрамлены с трёх сторон одним и тем же обращением — «да будет поклон Высшей Душе», — и перечень имён замыкается на том, что именами не исчерпывается. Патока и соль, которых в соседних обетах лишают себя, здесь идут в подношение. Хозяин садится за стол не после гостей, а вместе с ними, — но с оговоркой, ради которой стоит читать эту главу: звать велено брахманов, «свободных от кошачьего обета», то есть от притворного благочестия. На завершении года — корова с позлащённою мордою; а неимущему сказано отдать «хотя бы одну корову», и требуется от него не большая жертва, а чтобы он был «беззавистен». Тут же и запрет прибедняться, впервые с названным последствием: «от такого ослепления падает он вниз». Просят же в конце не о снятии старых бед, а о том, чтобы не разрослась «новая беда», — и обещание отнесено не к человеку, а ко всякому живому существу.

Обет назван по лакомству — по сахару, — и положен на месяц, чьё имя, мадхава, само говорит о сладости. Вся утварь его — чашка воды да чашка сахара; заклинание короткое и без просьбы: «поклон Савитару», а солнцу в нём приписано не главенство над богами, а составленность из них — «состоишь из всех богов». Кто не знает солнечного гимна, тому дозволено вместо него слушать пурану. Главный же предмет здесь — золотой конь, который вручается брахману, потому что обет обещает «плод конской жертвы»: заслуга самого дорогого и самого кровавого из царских обрядов обещана за то, что коня подарили, а не убили, — та же подмена, что и с золотым козлом в сорок второй главе. Дары на исходе года идут от постели и одной коровы до целого дома, и мера его расписана от тысячи золотых нишок до половины одной — разница в две тысячи раз, а решает «по преданности». Прибедняться запрещено с резкой оговоркой: обманывающий не теряет плод, а «вкушает пороки». Тут же изложено и происхождение сладкого: изо рта солнца, пьющего амриту, пали капли, и из них выросли рис, мунг и сахарный тростник; высшим назван сахар — то есть не растение, а то, что из него вываривают. Одно место передано как есть: соседние главы велят есть «без масла и соли», здесь же отрицательная приставка в списках утрачена и вышло обратное; подгонять под соседей не стал. А в самом конце наравне со слушающим и читающим назван и тот, «кто даёт людям разумение».

Короткий весенний обет, замечательный прежде всего своей молитвой: четыре обращения — «поклон тебе, Лотосорукий; поклон тебе, Держатель вселенной; Дневотворец, поклон тебе; Светотворец, да будет тебе поклон» — и ни одной просьбы. Ни здоровья, ни потомства, ни достатка; целая молитва обошлась без прошения. Срок сведён к простейшему — «весною», без совпадений и звездочётства; моются белою горчицею, тем самым семенем, каким чистят и без всякого обряда; золотой цветок кладут не на блюдо, а в горсть чёрного сезама. Дар отдают в сумерки, «в час двух времён», всегда с полным кувшином воды. Запрет высказан прямо на мясо, а не только на вкус: есть велено «без мяса и лишённое масла». На исходе года из дома уходит ложе вместе с тем самым лотосом, который весь год почитали, а утварь оговорена как «желанная» — то есть та, какой захочется получателю, а не какая осталась у дающего. Плодом же названа «бесконечная Лакшми» и странствие по семи мирам, каждый порознь, — небесная доля изображена дорогой, а не покоем. И в самом конце, второй раз подряд после предыдущей главы, наравне с исполняющим обряд назван тот, кто «подаёт доброе разумение»: повторение показывает, что это не обмолвка. Последнее слово — «неподвижная Лакшми»: просят у богини именно того, чего у неё, по её же именам из тридцать седьмой главы, и нет.

Обет месяца ашваюджа, в котором предметом почитания названо не изображение и не чертёж, а живая скотина: бурую корову чтут благовониями и венками и говорят ей то, что обычно говорят божеству, — «поклоняюсь рождённой от Солнца, обиталищу всех миров без остатка». Она же и доставляет то, чем очищаются: пятерицу коровью пьют, отходя ко сну. Рядом с телесной строгостью поставлена душевная: спать на земле — и быть «беззавистным»; второе требование труднее первого. Отдают золотого быка — третье животное, отлитое в этом разделе после козла с петухом и коня; всякий раз в золоте является тот, кого в старых обрядах резали. Дар вручают в сумерки, «в час перелома», с именем Арьямана — древнего покровителя родства, названного тут по существу дела, при даре скота. На исходе года из дома уходит постель, к которой приложены тростник и патока, чтобы принявший в тот же день поел, и оговорено даже изголовье. Замыкается всё именем самым широким: «да будет доволен Душа вселенной». А из наград, кроме достатка, названа «незапятнанная слава» — то, что о человеке говорят. Одно место требует прямого слова: обет объявлен не страшащимся «тысячи убийств брахмана и сотни убийств зародыша». Ничего подобного он не искупает и искупать не может; стих этот говорит лишь о том, как высоко составитель ставил своё средство, и здесь он оставлен как есть, без сглаживания.

Раздел седьмых дней поворачивает здесь к настоящей беде. Юдхиштхира спрашивает, что делать при смятении и что предписано «в делах о той, чьи дети умирают», — и книга не обходит этого слова и не смягчает его. Ответ дан жёсткий, по мерке своего времени: беды суть плод прежних дел; но первое названное средство не обрядовое, а житейское — пить молоко. Основанием служит повесть о Критавирье, у которого сотня сыновей умерла, едва родившись, и который, владея семью материками, взялся за то же средство, что предлагается последнему из подданных. Обещание Брихаспати не приукрашено: сын будет, но «великою мукою», — а просят при этом не рождения, а того, чтобы дитя осталось живо. Обряд назначен на седьмой месяц жизни, у обыкновенного пруда, и разумному велено избегать того самого лунного дня, на который пришлась звезда рождения ребёнка. Пять кувшинов — четыре по углам и один в средине, накрытый зеркалом; вода со «всеми травами», то есть лекарственная; земля, принесённая от слоновника, конюшни, проезжей улицы, царских врат, муравейника, пруда и коровьего двора. Обливают не только младенца, но и мать, и совершают это семь женщин со своими мужьями, а не жрец. Из золота отливают образ Ямы — в обряде о выживании кланяются именно тому, кто уносит, — и отдают его наставнику. Зло же отсылают «в пасть кобылицы», в подводный огонь, где оно сгорит, никого не задев. Благословение просит долголетия ребёнку, а защиты — «ни младенцу, ни матери с отцом»: единственное место в этом разделе, где просят и за просящих. Завершает всё мать с сыном на руках, сама принимая остаток жертвы. Вымоленный же сын — тот самый Картавирья Арджуна, и о конце его книга молчит. Под самый занавес божества расписаны по ведомствам: «здоровья — от Бхаскары, богатства — от огнееда, знания — от Шанкары, а пути — от Джанарданы».

Вопрос задан от лица тех, кто не тянет: женщины не выносят холодных омовений месяца магха — так нельзя ли «малым усилием» получить великую заслугу? Просьба об облегчении высказана без стеснения и не осуждена. Ответом дана повесть, каких в этой книге больше нет. Образцом обета выбрана блудница — Индумати из Магадхи, и книга хвалит её красоту без всякой оглядки на ремесло. Мысль о смерти застигает её перед зеркалом, за утренним убором; в её размышлении напрасным назван и день без удовольствия, а не только без молитвы, а смерть подступает «словно волчица к ягнёнку». Она идёт прямо к Васиштхе, и её пускают. Перед ним она сама произносит расхожую роспись нечистых промыслов — маслобойня, кабак, блудница, — не выгораживая себя ни словом; но та же роспись кончается тем, что «царь равен десяти блудницам», и мудрец не возражает. Определение «весьма сострадательный» поставлено ровно там, где он не отказывает презираемой, и ответ его не содержит ни единого слова осуждения. Сам же обет сведён к одному движению: застать воду нетронутой и на исходе ночи тронуть её первой, со светильником на голове. Мыться велено прежде, чем воду потревожат «скот, птицы, рыбы и черепахи», — срок положен не по часам, а по пробуждению животных; берег оговорён удобный, вода — глубокая, но безопасная. Восьмилепестковый лотос рисуют сандалом, и в средину его, посреди солнечных имён, ставят Шиву с супругою: две веры сошлись в одном чертеже и к согласию не приведены. Единственное золото обряда — маленькая подвеска, и она из дома уходит. А в самом конце, третий раз кряду после двух предыдущих глав, наравне с обрядом назван тот, кто «даёт очам разумение».

Начало раздела восьмых дней, и держится оно на двух повестях. В первой царь Ила по недосмотру, гонясь за оленем, въезжает в заповедный лес Умы, где всякий входящий становится женщиной, — и не может понять даже, кто она; Будха, «довольный её обликом», кладёт ей зародыш, и от этого рождается Пурурава, зачинатель лунного рода. О её согласии не сказано ни слова, и умолчание это заметно. Вторая повесть тяжелее. Урмила, вдова убитого царя Митхилы, нищая, скитается с ребёнком, толчёт и мелет чужое зерно за пропитание — и крадёт «немного пшеницы» голодным детям «из жалости и материнской любви». Побуждение названо самим текстом; и всё же за это её терзают в семи клетях ада, орудиями из обыкновенного хозяйства — жомом для тростника, пилами, клещами, известью, — а к седьмой клети у неё уже сорван голос. Дочь её оказалась женою самого Ямы и, отперев запретное, спрашивает мужа в лицо: «что же отнято у тебя моею матерью столь ужасного?» Яма не спорит с побуждением — он отказывается считать его смягчающим, и приводит правило своего времени: «брахманское добро, съеденное по приязни, жжёт до седьмого колена». Освобождение приходит не по суду и не по милости: дочь отдаёт матери собственную заслугу, нажитую семь рождений назад «в кругу подруг», — и владыка мёртвых, прежде чем согласиться, «долго молчал». Сам же обет по сравнению с этим на диво лёгок и общителен: одна трапеза, восемь подач домашней выпечки, и творят его «с друзьями, со своими и с роднёю», со «спокойными умами», причём есть нельзя, «покуда рассказ не окончен». У планеты просят не богатства, а ясности ума — «Истребителю дурного разумения поклон, Дающему доброе разумение поклон», — золота дозволено взять четверть машаки, меньше, чем где-либо в этой книге, а последнее обещание возвращает к середине главы: тот «никогда не увидит города Ямы».

Праздник учреждён здесь не повелением свыше. Он начинается со слёз: убит Канса, мать сажает выросшего сына на колени и плачет, отец плачет при всём народе и повторяет одно слово — «сын, сын», а плодом своей жизни называет не царство и не победу, а то, что они снова вместе. И просит праздника народ: «в тот день даруй Вайкунтху»; согласие даёт отец — «да будет так». Возвещён обет всем четырём сословиям поимённо и сверх того «всяким иным, кто праведен»; ночь описана с точностью и с приметой погоды — солнце во Льве, тучи, тёмный восьмой день бхадрапады, полночь, луна в Тельце при Рохини. Сам пост определён не через голод: «пребывание вместе с добродетелями того, кто отвратился от грехов» — слово «упаваса» разобрано как «жить возле», и отказ от услад назван последним, а не первым. Устраивают же не храм, а родильную горницу: с оберегами, с пестом, воткнутым в зерно, с богинею Шаштхи, «всё как в Гокуле», полное пастушек. Деваки изображают «полуспящей», «только что разрешившейся и в тот же миг возрадовавшейся», младенца — сосущим грудь, отца — с мечом у дверей, стражей — спящими. И почитают в этот день прежде всего родильницу: ей несут огородные плоды, какие носят всякой роженице, о ней говорят «побеждает», а Шри изображена у её ног за работой служанки; над богом же совершают все домашние обряды — шестины и наречение имени, — и сказано прямо: «как мне, так и госпоже». Одно расхождение оставлено видимым: обет, открытый шудрам и «иным», через тридцать стихов оговорён — «у женщин и шудр — без заклинаний»; книга говорит в двух местах по-разному, и сглаживать этого не следует, тем более что плод в конце обещан «мужу или жене» одинаково. А обещания все домашние: не придёт войско, не будет шести крестьянских напастей, не вынесут из дома покойника, не случится выкидыша, не понадобится лекарь и не будет ссоры; и довольно оказаться рядом с творящими — «хотя бы по соприкосновению».

Обет назван по траве, и не по редкой: дурва растёт на всяком выгоне и по обочинам, её топчет скот. Происхождение её выведено из потёртости — когда гора Мандара вращалась в океане, с тела Вишну «волоски стёрлись», их выбросило волнами на берег, и из них поднялась «зелёная мурава». Бессмертия ей никто не давал: с сосуда амриты «пали текучие капли», и от одного касания трава стала «сочной, нестареющей, бессмертной», — небесное объяснено через то, что и вправду видно: дурва переживает засуху и вытаптывание. Обращаются к ней на «ты», как к собеседнице, и подносят двенадцать родов плодов, каждый из которых дороже её в сотни раз. А главная мысль — в самой молитве: «как ты ветвями и побегами разостлана по земле, так и мне дай потомство». Образцом для рода взята не могучая порода, не дерево и не зверь, а трава, которая стелется низко, пускает корни из каждого узла и которую нельзя вывести. Обет прямо назван женским — «одними лишь женщинами почитаема дурва», — и творят его сообща, «с подругами и с близкими людьми»; в перечне почитавших рядом с Гаури и Шри стоят Ведавати, Дамаянти и Сита, то есть женщины, чья судьба была тяжелее прочих, и тут же, без всякого разбора, — Менака и Урваши. Небо обещано не в одиночку: туда идут «вместе с мужьями и роднёю». А последнее слово главы — уподобление женщины траве, и сказано оно как высшая похвала: «подобно дурве приходит она к росту с сыновьями и близкими».

Годовой обет, обращённый к Рудре: двенадцать месяцев, двенадцать имён Шивы — Шанкара, Махешвара, Махешвара, Махадева, Стхану, Шива, Пашупати, Угра, Шарва, Трьямбака, Бхава, Рудра, — и каждому месяцу назначено своё вещество, которое надо принять внутрь, и своя великая жертва в качестве меры. Обет назван «посвящением пищею», и это точное его определение: коровья моча, топлёное масло, молоко, сезам, ячмень, вода с травою куша, вода, слитая с коровьих рогов, коровий помёт, лист арки, лист бильвы, рисовая вода, простокваша. Одно место здесь требует прямого слова: арка — молочай, растение ядовитое, и никакой меры при нём не указано; умолчание это отмечено, а не сглажено. Устав строг не тяжестью, а непрерывностью — «без перерыва», — и требует уйти из дому на год, а также «победить гнев»: рядом с проверяемым поставлено то, чего никто не увидит. Слабому при этом дан свой порядок «по различию между немощным и способным», гостей выбирают не по рождению, а по вере, и обещание равно «жене ли, или же мужу». Вся утварь выдержана в цвете тёмной половины: двенадцать чёрных кувшинов и чёрная корова. А в двадцать четвёртом стихе говорящий — Кришна — произносит: «Брахма достиг брахманства, а я пришёл к вишнуйству», то есть стал Вишну этим обетом, обращённым к Шиве. Свод собран из разных почитаний, и здесь голос книги принадлежит шиваитскому: место это названо прямо, без сглаживания. Кончается же глава именем Шивы «Луннохохлый» — обет самых тёмных ночей замыкается именем того, кто носит на себе месяц.

Боги, разбитые и выселенные из своих мест, бегут «на десять сторон» и находят прибежище там, где меньше всего ожидаешь: у женатого отшельника Анагхи, живущего в лесу с женою и восемью детьми. Всё, что он делает для их спасения, — приглашает войти: «войдя внутрь, стойте, и да отпустит вас жар тревоги»; страх назван болезнью, и врачуют его гостеприимством. Дальше глава почти вся отдана Картавирье Арджуне, который служил этому отшельнику «днём и ночью», растирая ему ноги, и получил четыре дара. Первый обыкновенный — тысяча рук. Второй удивителен: чтобы добрые люди останавливали его, когда он собьётся с закона, — государь заранее знает, что собьётся, и просит не безошибочности, а того, чтобы нашлось кому его удержать. Третий — не победа, а честный способ её добыть. Четвёртый — просьба о собственной смерти «от руки Хари». Царь этот описан без прикрас с обеих сторон: он «сам был пастухом и сторожем полей» и даже дождевою тучей, в его державе «не пропадало добро», он связал Равану и отдал всю землю как милостыню голодному Огню, — и он же, «обезумевший от хмеля», играл с Нармадою и повернул её вспять, а о реке сказано, что ей было страшно. В образец он поставлен целиком, каким рассказан. Сам же обет после всего этого оказывается плетением из осоки: чету Анагху и Анагху с сыновьями вьют из травы дарбха, ставят прямо на землю, читают над ними подлинный ригведийский гимн о трёх шагах Вишну — «то высшее место Вишну всегда видят мудрые», — устраивают зрелище с лицедеями и певцами, а наутро пускают по воде. И книга признаёт честно: до конца доходили не все, «стойкие». Побуждение же названо прямо и не осуждено — творят «ради возрастания собственной славы».

Обет светлого восьмого дня, пришедшегося на понедельник, — и почитаемое в нём устроено надвое: «помыслив Хари в правой половине», а левую отдав Харе. Половины различают не подписью, а веществом и цветом: правую умащают сандалом с камфарою, левую — синим и красным, и поверх кладут жемчужину, месяц в волосах. Цветы при этом дают перекрёстно — белую половину чтут красными. Огнём обносят двадцать пять раз, по числу начал, которыми в старых учениях объясняли состав мира. Богов различают и чертежом: Парвати — в треугольнике, Махешвару — в четырёхугольнике; а вместо божественной четы ставят живых людей — «положив на чету брахманов», их одевают, украшают, обносят огнём, а после кормят и отпускают домой. В том же уставе почтены и живые родители, и гостей выбирают не по рождению, а по тому, что они держат обет. Послабление здесь необычное: за неимением самоцветов велено «употребить везде золото» — глины эта глава не знает, и писана она, видно, для достаточного дома; но тут же рядом с рубином названа лесная косточка рудракши, и названа чище его. Обещания домашние: «пылок, как солнце, неунывающ и любезен людям», а из бед поимённо названы лихорадка и духи, которых считали причиною припадков. Тому же, кто творит это до конца жизни, сказано прямо, без всякого «подобно»: он «здесь же мыслится как сам Хари в человеческом облике». А в последнем стихе говорящий велит чтить Шиву «вместе со мною» — не вместо и не после, а в одном обряде, — и обещанным местом называет обитель Шивы.

Короткая глава, открывающая раздел девятых дней, и весь её смысл — в одном мгновении. При пахтанье океана, когда Джанардана «стал женщиною» ради обольщения дайтьев, богиня, «утомившись на мгновение», присела отдохнуть на дерево бильва. Из-за неё боги и данавы бились друг с другом со словами «она моя» — причина великой битвы названа прямо, и она не благородна; кончилось же дело тем, что победивший просто увёл её с собою. И дерево стало святыней не свойством своим, а памятью: «поскольку в нём поселилась Шри, потому и помнится оно как древо Шри». Час обряда указан с точностью до мгновения и не по светилу, а по цвету неба: «при чуть занявшемся восходе», «когда небосвод чуть омеднён медноватыми лучами солнца». Огонь из обряда изъят вовсе: подносят плоды, «не варённые на огне», а сам обетник ест «невареное на огне, в глиняном сосуде» — с простоквашей, цветами и плодами, отвергнув масло и щёлочь; глина здесь названа не послаблением для бедного, а самим правилом. Дерево при этом оговорено: с «неповреждённым плодом», то есть такое, с которого ещё не рвали. А плод обещан «человеку или женщине» равно, и первым названо избавление не от нужды, а «от страдания и горя»; женщину же описывают тем же словом, что и дерево, — «плодоносная». Последнее слово главы — о том, что и Лучший из мужей перед нею склоняется.