Bhaviṣya Purāṇa

Полный чин планетного жертвоприношения — и глава эта ценна не только уставом, но и тем, где она говорит прямо. Обряд годен «желающему счастья или покоя», «желающему зрения, века и крепости» — и творящему наговор: стыдливости тут нет. Мер три: десять тысяч возлияний, сто тысяч, десять миллионов. Божеств набирается тридцать два, и рисом на земле выкладывают не только небо, но и царя с советниками. Даже Раху и Кету названы «приносящими миру благо»; всех девятерых, и грозных тоже, пишут в венцах, а ростом — «в сто восемь своих пальцев», то есть по руке самого творящего. Роспись доведена до мелочей: у каждой планеты свой металл или камень, свой цвет, своя снедь (Раху — баранье мясо), своя порода дерева и своё ведийское речение — те самые, что читают доныне. Землю для омовения берут с семи мест, и все обиходные: от слона, коня, колеи, муравейника, слияния, омута и коровьего загона — святыни тут не ищут. Помазание же созывает решительно всех: хранителей сторон; четырнадцать благих сил, названных «законными жёнами», среди которых и Стыдливость; планеты; «боги, данавы и гандхарвы, якши, ракшасы»; коровы, дерева, оружия, повозки, травы, самоцветы — «и все члены времени». Дары говорят сами с собою: раковине, быку («ты — Дхарма в облике быка»), золоту, коню, корове — и железу, которое благодарят так, что плуг назван прежде оружия. А среди высоких прошений стоит самое человеческое: «поскольку не пусто ложе Кешавы и Шивы, да будет и моё ложе не пусто, так из рождения в рождение». Сердцевина правил — короткое и памятное: «планеты, коровы, владыки людей и особенно брахманы: почтённые — сии чтут, презренные — сжигают». Первым чтить велено не любимого, а того, кто мучит. При этом обряд может и повредить: очаг не по мере «многие страхи даёт»; «обет, скудный пищею, даёт плодом голод»; недоделанный обряд «сгубит державу», а скупому обещана погибель рода — «нет врага, равного жертве». И потому здесь же стоит честная оговорка, редкая для таких глав: «да не творит человек скудный достатком лакша-хому нигде и никогда» — довольно почтить ту одну планету, что мучит, или даже одного брахмана. Прямо предостерегают и от раздувания: «не должно вдаваться в пространность». А перечень плодов кончается тем, что перечня не требует: сын, богатство, добрая жена, «а дева — благого супруга», лишившемуся царства — царство; «кто же творит без желания, тот идёт к высшему Брахману».

Царь Самварана спрашивает Санаткумару о средстве против общего бедствия — и сам вопрос стоит того, чтобы его прочесть: «при землетрясении, при громовом ударе, при дожде из пыли и при обрушении домов… в страхах перед бездождием, при горячках, при голоде, при смуте в державе». Своей вины из списка бед не вычёркивают. И спрашивает он «ради блага владык земли, мира и себя самого» — себя ставя последним; а прежде вопроса отдаёт себя гостю: «ты нам прибежище, отец, мать». Дальше идёт чин. Место — любое: «в доме бога, на берегу реки, в лесу или же в жилище»; навесу дано три размера — «смотря по силе, времени и прочему»; жертвенник назван «местом всех существ»; ворота ставят на все четыре стороны; каждой веде отведена своя сторона света, и Атхарване тоже. Возливают простое — сезам, ячмень, масло, — но счётом в десять миллионов. И тут же житейское правило: «когда дымит — напрасно; возливать надлежит, когда огонь пылает». Брахманов положено сто, но сразу: «если многих не сыщется — сколько сыщется»; и спрашивают с них не только учёность, но и возраст. А затем случается то, ради чего главу и стоит читать: слушатель возражает учителю в лицо. «От множества дела коти-хома весьма трудноисполнима… стеснение брахманов здесь, в ложах и прочем, тягостно» — жалеет он не себя, а работников. И просит не отмены, а сокращения. Возражение принимают: обряд разделяют на четыре — стоустый, десятиустый, двуустый и одноустый. При сотне очагов огонь всё равно один, и жертва одна — как на раджасуе. Кто спешит — берёт больше рук; кому долго — берёт меньше. У последнего же вида «нет предписания ни о числе брахманов, ни о времени»: он так и зовётся «жертвою своей воли». И вывод здесь такой, что годится далеко за пределами обряда: «со временем много помех… ибо и ум, и богатство, и самый век всегда непрочны, — потому и восхваляется дело дхармы, творимое сокращённо». Непрочным названо первым не имущество, а собственное сердце. В конце награждают исполнителей, потом жреца — а потом «всех убогих, слепых и жалких», и сказано о них тем же словом: «почтит», не «подаст».

Устав против дурных знамений — и роспись самих знамений здесь стоит прочесть, потому что она взята из живого обихода: дурной сон поставлен в один ряд с землетрясением; падают наземь зонты и стяги; в дом залетают вороны, совы и голуби; пятятся жестокие планеты; гибнут одежды, оружие, кони, самоцветы и волосы; «если впереди усмотрится ночью радуга»; понесла мулица; случились затмения — и, названное прямо, без смягчения, «при появлении двойни». Творят обряд не только в беду: и при помазании царя, и в пору похода. Исполнителей пятеро, и с них спрашивают «род и нрав» — одного происхождения мало, — а первенство отдано атхарванам; и прежде дела они сами постятся. Меры невелики: навес в десять локтей, очаг в локоть, пол обмазан навозом, всё белое — одежды, венки, умащения. В четыре угловых кувшина кладут придорожные травы, побеги и «землю от слоновьего бивня», а в средний — воду святых тиртх и хлеб. Приступать велено неспешно. Счёт возлияний идёт семёрками, и среди них — двадцать семь «накшатребхьях сваха», по числу лунных стоянок; возливают и Яме; а под конец — искупительное за огрехи в самом обряде: ошибку предполагают заранее. Помазание творят при громе труб, пятью кувшинами и пятью речениями, а затем кормят стороны света со словами «да будет поклон всем существам» — всем, без разбора. Дары начинают с земли и дают «по силе, но без зависти»: скупость названа завистью. И раздают их «убогим, беспризорным, отличённым и шротриям» — нищие поименованы прежде учёных, — причём угощение должно быть «добрым», не остатками. А кончается глава двумя стихами, ради которых стоит читать всю: «как для ударов оружия бывает отражением доспех, так для ударов судьбы бывает отражением утишение» — не мольба, а броня, которая не отменяет боя, а держит удар. И следом самое важное: «у невредящего, обуздавшего себя и стяжавшего богатство дхармою, наделённого состраданием и учтивостью, — все планеты милостивы». Милость идёт не к тому, кто больше пожертвовал. И последнее слово главы — об утишённом сердце, а не об утишённых знамениях.

Короткая глава о Винаяке — и замечательна она тем, с чего начинается. Прежде обряда описаны приметы одержимого, и описаны так, как их рассказал бы сам страдающий: «во сне он без меры погружается в воду» и видит бритоголовых и «облачённых в охряное»; всходит на пожирателей мяса; оказывается «с трупом в одном месте»; «и, даже идя, мнит себя преследуемым другими»; и наконец — «упавший духом, с бесплодными начинаниями, он опускается без причины». Недуг ума описан подробно и без насмешки, а на человека не кладут вины: о нём говорят, что он одержим. Дальше перечислено, чего он лишается, и перечень идёт сверху донизу: царевич не получает царства, дева — супруга, беременная — потомства, шротрий — наставничества, ученик — обучения, купец — прибытка, а пахарь — пашни. Беда одна для всех сословий, и кончается список хлебом. Врачуют же телесно и просто: мазь из белой горчицы с маслом, кункум, сиденье на бычьей шкуре, земля с пяти обиходных мест — конское стойло, слоновье, муравейник, слияние, омут. Заклинания обращены к самому человеку, на «ты», и просят у богов не силы, а доли; а злосчастие отыскивают прямо на теле: «что за злосчастие в волосах твоих, что в проборе и на темени, на челе, в ушах, в очах — да сокрушат его воды». Приношение кладут на перекрёстке, на веялке, и состав его назван без обиняков: рис варёный и невареный, «рыб варёных и так же сырых, и мяса ровно столько же», «хмельного трёх родов», редька, лепёшка, венок. Винаяк здесь несколько — Мита, Самита, Сала, Катанката, Кушманда, Раджапутра, — и все названы по именам. А в конце обращаются не к сыну, а к матери, и просят у неё прямо, не прикрывая просьбы: «дай красоту, дай славу, дай мне долю… дай сынов, дай богатство». Обещано при этом не чудо, а то, что «обретает он плод дел» — что дела наконец пойдут. И самое трогательное: Махаганапати, дающий совершенство, делается «у корня белой арки» — святыню творят из придорожного бурьяна.

Гарга спрашивает Каушику о том, о чём спрашивают у постели больного: «при узах, при заточении и при мучении от недугов — как быть избавлению? Излечимое и неизлечимое поведай мне». Темницу и болезнь числят одною породою беды, а вопрос поставлен по-врачебному: где ещё можно помочь, а где уже нет. И ответ дан числом дней — роспись сроков по звезде, под которой болезнь началась: в Криттиках девять ночей, в Рохини три, в Мригаширше пять, в Пунарвасу и Пушье семь, в Читре и Джьештхе полмесяца, в Вишакхе двадцать дней, в Свати два месяца. Но роспись эта честная: там, где надежды нет, так и сказано — «Ардра — разлучающая с дыханием», «в Магхах — с концом на погосте», а Ашвини кладёт срок в одни сутки, и прибавлено: «нет тут сомнения». Ложной надежды не подают. Помечено и доброе: в Хасте болезнь «видится лёгкой», а «с Мулою рождается избавление». И одной звезды начала мало: «звездочёту надлежит знать накшатру ещё и по рождению» — по одному признаку не судят. Дальше идёт снедь для возлияния, своя у каждого божества, и вся она с обычного стола: поленца молочного дерева, сезам, залитый мёдом, — Яме; ячмень — Агни; белый рис — Адити; молоко с маслом — Брихаспати; змиям — «деревенские травы и листья баньяна»; Варуне — одни цветы париджаты; Вишну — красный рис; а Рудре, посреди зерна и молока, — «масло вместе с мясом», названное без смягчения. Даже цвет риса подобран под божество, а плоды в Пауше должны быть неразломленными, счётом сто восемь. Кончается же всё неожиданно просто: после длинной росписи названо одно средство — «одно возлияние Савитри изрёк некогда Брахма, утишающее всякую горячку». Сложное завершают простым.

Икшваку не удовлетворяется общим словом и требует: «что за прегрешения — о том скажи». В ответ Васиштха перечисляет сотню вин — и перечень этот замечателен тем, что он по преимуществу не обрядовый, а нравственный. Рядом с упущением сандхьи и угашением огня стоят: безжалостность, «утеснение людей», нетерпимость, жестокосердие и «горькая речь» — речь судят наравне с делом; лицемерие, коварство, плутовство, нерадивость. Брошенные домашние — «оставление жены, матери, сынов» — помянуты прежде обрядовых упущений, а мать названа прежде отца. Дальше идёт то, что смягчать не стали: «продажа жены, сына, детей», соитие со скотом, убиение жены и убиение коровы, умерщвление зародыша, убиение друга. Виною сочтены и рубка дерев ради дров, и засыпание ямы с водою, и «торговля знанием», и «пресечение чужого пропитания» — лишить другого куска хлеба. Виною названо и принятие даров, и попрошайство у учёных, и жречество по найму. А в самом конце, среди тягчайших, стоит вина, состоящая в том, чтобы чего-то не сделать: «невызволение страждущего» — не выручить попавшего в беду. Бездействие судят наравне с делом. И тут же честная оговорка: «если бы и тысячи уст… и тогда их невозможно пересказать, ибо им нет конца» — полноты перечню не приписывают. Чтимый здесь — Сатьеша, «пятерица Брахмана»: Вамадева впереди, Нрисимха на юге, Капила на западе, Вараха на севере, Ачьюта — обращённый вверх; при нём восемь сил, среди которых Папанашини, Губительница греха. Лик ему пишут «возрадованным», а не грозным, — и это в главе о грехах. Мера золота названа малая, море изображают кувшином молока, творить дозволено и дома, а дней на выбор несколько. Просят же, посреди высоких имён, о простом: «скот и сына мне дай» — и, что щедрее, «даянием священного шнура соделай меня всеочищающим»: не очищения себе, а чтобы самому очищать. Отпущения не берут сами — его просят у брахманов, и ответ приведён дословно: «да будет тебе погибель греха всегда»; а после всего ещё и просят прощения. И два последних правила стоят всей главы: препятствием названа не бедность, а скупость — «и неспособный, и способный, лишь бы лишённый скаредности»; и плод дают уже за начатое — «и когда сотворено, и когда творится».

Разговор ведут Лакшми и Вишну, и начало его стоит заметить: она спрашивает, «пребывая при растирании стоп», и просит милости — сама богиня счастья говорит как нуждающаяся, и просит прямо «обет, дающий красоту и счастливую долю», но с условием, чтобы годился всем сословиям. Он же величие обета сравнивает с нею самою: «как средь жён Лакшми». А перечень тех, кто творил его прежде, почти сплошь женский — Гаури, Сита, Драупади, Рамбха, Менака, Арундхати, Урваши, нагини в Патале, Гаятри, Сарасвати, Савитри, — и мужчины помянуты не в славе, а в беде: Нала «в разлуке с Дамаянти», Пандавы «живущими в лесу». Освобождает обет и тягчайших грешников, и мясоеда, и «мужа шудрянки»: обычай судят строго, а прощают широко. Устав же весь построен так, чтобы никого не отсечь: три меры золота — четыре палы, две и одна; ворота из банановых стволов; кувшин воды, который просто мыслят молочным океаном; светильники глиняные; плоды — «рождённые сим местом и временем»; а если золотого сосуда нет — «возьми раковину». Прямо оговорено и то, что брахман чтит ведийскими словами, а «прочие сословия — реченными в пуранах»: без обряда не оставляют никого. Гостя чтут, «мысля его Вишну», а его жену — «мысля её Лакшми»: она здесь не приложение к мужу. Сердцевина же главы — маленькое представление. Золотой город прячут под тканью «так, чтобы творящий её не видел», приносят зажжённые светильники, дарителю завязывают глаза белой тканью, и учитель говорит слепому: «гляди на сию столицу, именуемую Золотою… губящую скорбь и злую долю!» — а тот, сняв повязку, первым делом бросает пригоршню цветов наставнику и только потом смотрит. Пред богинею опускаются на колени и просят «одолеть дхармою». Ночь проводят без сна — «каким угодно весельем, лишь бы не приходил сон», — а наутро кормят брахманов с жёнами и «убогих, слепых, глухих и хромых». Разговляются же «сладким с молоком, с друзьями и сородичами». И день можно не выгадывать: годится тот, «когда явятся достаток и охота». А кончает Вишну тем, что ссылается на саму слушательницу: «тобою некогда сотворён был сей обет… тою заслугою и добыт я тобою в мужья».

Короткая глава, в которой каждый стих на счету. Отдающий дочь замуж «украсив» её — то есть нарядив, а не сбыв с рук, — переправляет «семерых прежних и семерых будущих» в своём роду: заслуга идёт на четырнадцать колен, и считают даже нерождённых, а себя самого отец подымает лишь после всего рода. Но тут же, в той же речи, стоит и обратное, сказанное самым тяжким словом: «отдав же деву за выкуп, обрёл бы он страшный ад» — торговлю дочерью осуждают прямо, и кару выписывают телесно и брезгливо, без смягчения. Отдельно и дважды помянуты сироты, обоего пола: кто справит таинства — стрижку, посвящение — над «безродным сыном дваждырождённого», тот «обретает плод ашвамедхи», то есть высшей из жертв; а «отдав безродную девицу» замуж, возвеличивается в небесном мире. Золото, данное вместе с дочерью, «имеющее корнем огонь», считается вдвое: свидетелем приданого назван огонь. А главное здесь — один стих, ради которого стоит помнить всю главу: «заслуга, равная почитанию Вишну, бывает от почитания той девы». Не от обряда над нею, а от почитания её самой. И кончается всё словами, не оставляющими места сомнению: «от даяния девы — без рассуждения».

Девять стихов, из которых первые пять — сплошное величание: «брахманы — божество на земле, брахманы — божество в небесах», выше их нет ничего в трёх мирах; они «не-бога сотворили бы богом и бога сотворили бы не-богом» — речь тут уже не о почёте, а о силе, и обратное сказано так же прямо, как прямое. Родословие ведут в непривычную сторону: «от брахманов произошли боги некогда». А довод дан вещественный: «чьими устами вкушают божества и предки, и риши, и наги — какое же существо выше того?» Но сердцевина главы неожиданно скромна, и ради неё стоит дочитать до конца. Служение, о котором идёт речь, — не жертва и не дар, а простой телесный труд возле уставшего человека: «одним лишь ветром пальмового опахала и растиранием усталого, разминанием членов и работою веера; подаянием воды для омовения ног и поливанием на стопы». Названо не звание, а состояние — усталый. И довольно послужить «хотя бы одному»: «и не принеся жертвы, обретает он вечный небесный мир». Всё величие первых стихов сходится к тому, чтобы обмахнуть опахалом одного утомлённого человека и полить ему на ноги. А кончается глава игрою двух родов богов — зримых и незримых: «что говорят довольные брахманы… то воистину и бывает благом тому человеку». Слово довольного человека приравнено к слову бога.

Юдхиштхира начинает с того, что «не достигает пресыщения» и что в нём «родилось любопытство», — спрашивают тут из охоты, а не по долгу. Мера дана сразу и точно: «один упряжной вол… равен десяти дойным коровам», и ценят его как работника, носителя ярма, — считают по труду, а не по молоку. Но главное в требованиях к самому животному: бык должен быть «здоровый… молодой, смирный, доброго нрава, лишённый всех изъянов». То есть отдают доброго и годного, а не сбывают с рук больного и злого. Убирают ему серебром хвост, говорят с ним как с самою Дхармою — «ты — Дхарма в облике быка», — и, прежде чем отпустить, отдающий ему кланяется. Награду считают по волоскам его шкуры: «сколько волосков… столько тысяч лет» в мире коров; а снимается грех семи рождений, «делом речи, ума и тела» — все три поприща названы. Но всего примечательнее ответ на вопрос, который задан прямо: «кому надлежит давать отменного быка?» Признаки годного принимающего перечислены не сословные, а нравственные: у кого «уши всегда полны шрути», кто победил чувства, кто «отвратился от убиения живых» — и, что удивительнее всего, кто «съёживается при принятии даров». Дар велено отдавать тому, кому неловко брать. И названы они домохозяевами, а не отрешившимися: мирянина и здесь не обходят. А плод в последнем стихе достаётся обоим — заслугу делят на двоих.

Этой главой открывается раздел о дарах, и начало её — не обрядовое, а прямое. Даяние названо «богатством богатых, неуносимым царями и ворами»; мерою жизни поставлена польза другим: «что толку в теле упитанном, сильном, долго живущем, если оно не на пользу существам — та жизнь бесплодна». И просят не излишка: «отчего же не дать просящим хотя бы половину от куска?» — а следом ставят вопрос, на который никто не ответит: «когда и у кого достаток бывал по желанию?». Счёт ведут по дням — «даже когда минет один лишь день, лишённый даяния», человек «как ограбленный разбойниками»; а тот, у кого дни проходят впустую, — «точно кузнечный мех: хоть и дышит, а не живёт». Скупых видят переродившимися нищими «с ладонями, отмеченными черепком». Вывод короток: «одна лишь дорога у богатства — даяние; иные же суть беды». И тут же стоит довод, обращённый к тому, кто ничего этого не видел и, может быть, не верит: «и не узревший высшей истины пусть отпускает богатство достойным: ибо у мёртвого его нет; потому сомнительное — лучше». Веры от дающего не требуют. Высших даров названо три — коровы, земля и учёность, и каждый очищает своим делом: «доением, возкою и познанием». А дальше — правила, которые стоит запомнить. Корову давать: «молодую, наделённую красотою, доброго нрава и молочную, праведно нажитую и с телёнком». Не давать ни в коем случае: «старую, больную, увечную, яловую, злую, чью дитя умерло, живущую далеко и неправедно добытую» — сбывать негодное запрещено прямо. И принимающего перебирают по нраву: «безродному, глупцу, жадному и наушнику» не давать. Корову убирают как посвящаемого — священный шнур, золочёные рога, серебряные копыта — и дают с подойником: дар мыслят целым хозяйством. Здесь же стоит живая молитва: «да будут коровы предо мною, да будут коровы позади меня… посреди коров обитаю я» — просят не владеть ими, а быть среди них. А дарителю велено ещё и проводить уходящего гостя — ровно восемь шагов. И последнее условие названо внутренним: искупление действительно, лишь будучи «подкреплённым раскаянием».

Начинается глава с честного предупреждения: «какое даяние… полное — то приносит счастье; неполное же бывает в вину и здесь, и в ином мире»; даваемое кое-как — «лишь ради самомнения», и тогда «на глазах был бы убыток имуществу, а плода того оно не даст»: и денег лишишься, и толку не будет. А дальше идёт то, ради чего эту главу читают, — корова, слепленная из зёрен. Сезам берут трёх цветов, «белый, чёрный и цвета коровьей мочи», чтобы вышла пёстрая; «язык надлежит сотворить из сахара, из патоки — уста и попону; с ногами из тростника, со спиною из меди, с очами из раковин и жемчуга; с ушами из отменных листьев, с зубами из плодов… с хвостом из венковой нити… с выменем из свежего масла», с шерстью из белой горчицы и с бронзовым подойником. Работа выходит детская и любовная — и в этой поделке видят Лакшми: «та богиня в облике коровы да отженёт мой грех». Кто беден, может выесть этот дар постом: три ночи на одном сезаме — и «вкушение сезама названо превосходящим чандраяну»; требуют при этом не голода, а того, чтобы «не отступить внутренним своим». Среди прощаемых грехов помянуты и вещи мелкие, обиходные: плевок в воду, омовение нагим. Ад выписан зримо — Вайтарани, «вороны с железными клювами», псы голодные, мечелистный лес, — но его не отменяют: сказано «все их превзойдя», то есть проходят насквозь. Три раза за главу повторено, что плод достаётся не только дающему: и тому, кто порадовался, и тому, кто похвалил, и тому, кто просто видел даяние. Запреты же трезвы: не давать «лишённому достоинств», не давать «владыке богатства», не давать жадному; давать «одну — одному», потому что «корову, дом, ложе, жён» многим не дают — «разделяемые, они низвергают дарителя»; а если принявший её продаст — «сжигает род до седьмого колена». И самое неожиданное — последний стих, где говорит уже принимающий, и говорит без прикрас, зачем берёт: «принимаю тебя, о богиня, и ради прокормления семьи… помилуй нас, о корова». Прощения просят у самого дара.

Коровою здесь служит кувшин с водою — с самоцветами внутри, деревенским зерном, священным шнуром, сандалиями и зонтом, как у путника, и с медным подойником; почитание творят «по своему достатку», а от дарителя спрашивают не богатства, а того, чтобы он был «свободный от страсти и недоброжелательства». Но главное в главе — сказание о Мудгале, который «помнил рождения» и видел ад своими глазами: кипящее масло, реки горячей щёлочи, «ссыпание щёлочи в раны», Кумбхипаку. И первое, что он там делает, — не рассуждает, а жалеет: «узрев те мучения, брахман сотворил высшее сострадание». И тогда — «те грешники пришли к отраде — от его сострадания»; иные просто стояли и смотрели на него, и им было легче. Яма объясняет: облегчение это — вызревание водяной коровы, поданной им три жизни назад. То есть плодом дара оказалась не своя награда, а облегчение чужой муки. Дальше Яма говорит вещи, каких от него не ждёшь: «ступай, взяв половину от нас»; «у кого прибежище в Кришне — те мною не обуздываются»; довольно и того, кто, подавая дар, скажет «да возрадуется Ачьюта» — но с верою, а не для виду; и наконец: «я — обуздатель людей, а обуздатель нас — Хари». Когда же мучимые — «страшащиеся», а не злодеи — произносят одни поклоны, ад портится сам: «оружия пришли к тупости, и огонь — к холодности», иссохли щелочные реки, пало шиповное дерево, «из тьмы родился свет», «слуги Ямы стали бессильными и тупоумными», реки гноя и крови «стали несущими воды Ганги», и зазвучали флейта и вина. А Яма чествует вчерашних осуждённых водою для ног — и кланяется при этом не богу, а тем, кто богу кланяется: «и тем, кто творит поклонение, — им тоже поклон, поклон». Песнь же Мудгалы начинается не с поучения, а с изумления — «о!» — и содержит правило, редкое для таких глав: «наслаждаясь предметами без противоречия, да прибегнет он к Вишну: насладившись, человек переправляется». Отречения не требуют. А доволен бог бывает «ни богатством, ни могуществом, ни украшениями, но одним лишь сердцем». Кончается всё криком очевидца: «воздев руки, я кричу — я, видевший оба мира!.. водяную корову подавайте!» — и сотне трудных жертв противопоставлен кувшин воды.

Ещё одна корова-подобие, теперь из кувшинов топлёного масла, — и снова целый список рукоделия: «ноги из стеблей сахарного тростника, а копыта серебряные; очи… златые, а рога — из дерева агару; бока из семи родов зерна… нос да сотворит он из ладана и камфары, а вымя — из плодов; язык — из сахара, уста — из патоки и молока; хвост — льняною нитью, а шерсть — белою горчицею». Подобие ведут не только по виду, но и по смыслу: нос делают из пахучего. Масло при этом возводят к стихии — «масло названо жаром… масло — пища богов; всё утверждено в масле», — а даритель прямо говорит богине, что сам её сделал: «и ты, о богиня, из масла, сотворена ведь мною». Подмены не скрывают. Принимающего же мыслят огнём, «пламенеющим маслом», — брахман становится очагом, в который льют. И вручают с честными словами, без изображения бескорыстия: «прими ты её ради моей пользы». А отдав масло, даритель сутки сам ест одно масло, деля участь своего дара. Рай выписан по-детски: «где великие реки масла и молока, где грязь из паясы». Уводит дающий с собою и семерых выше отца, и семерых ниже; при этом различают тех, кто даёт с желанием, и тех, кто без желания, — и вторым обещано больше. «Пред дающими масло робеют все божества». А кончается глава образом, взятым из брода, где реку переходят, держась за скотину: «воду майи, с великою чередою волн — сынами и жёнами, — грозную свирепыми крокодилами жадности, — многозаслуженные, уцепившись за хвост масляной коровы, с погружённым телом, переплывают безбрежный океан круговорота — о!».

Юдхиштхира просит назвать один дар, который заменяет все, — и в ответ наилучшим названа корова из соли, из самого дешёвого, что есть в доме. В перечень прощаемых внесён и вероломец, обманувший доверие, а целью здесь назван мир Шивы, а не Вишну: раздел о дарах не держится одного бога. И сразу — правило, которое стоит запомнить: делать её велено «одною адхакою — и многоимущий, и малоимущий». Мера одна для богатого и бедного. Дальше идёт рукоделие, всё из домашнего и морского: подстилкою — овчина; уши — «из двух раковин, рождённых во чреве океана»; рога — из сандаловых палочек, очи — из жемчужин; щёки — из двух комков ячменной муки, а ячмень кладут в уста, будто она жуёт; на шею вешают колокольчик, как настоящей корове; вымя обозначают виноградом; семь родов зерна берут «сколько случится», полноты не требуя; телёнка делают вчетверо меньше. Обходят её посолонь всею семьёю — «вместе с сынами и женою», а отдают «брахману доброго нрава, наделённому поведением»: разбор идёт по делам, а не по званию. Мантра коротка и объясняет выбор вещества: «в соли все вкусы, в соли все божества». А главная равнозначность — в предпоследних стихах: обойдя вокруг этой соляной коровы, человек обошёл посолонь всю землю, и «все даяния даны, и плоды всех обрядов». Среди плодов названы высший разум и здравие, а небесное жительство — с честной оговоркой: только «доколе не смоет существа». Вечности не обещают. И входит он в конце не в небо богов, а в мир коров.

Среди тягчайших вин, которые снимает этот дар, стоит одна неожиданная: рядом с убийцей брахмана и осквернителем ложа наставника назван трус — малодушие судят наравне с убийством. Не смягчено и кровосмешение: «ходящий к сестре». Мера золота велика — пятьдесят пал, — но тут же послабление: «или в половину… или по силе», и позже это прямо объяснено: «в земле деяний сей дар для смертных весьма труднодостижим; потому да будет он дан по силе». Признание сделано честно, и правило выведено из трезвости. Изваяние хлопотливо убирают: язык из коралла, очи из жемчужин, попона из лазурита, — а вместе с золотою коровою дают соль, сахар, зерно, светильники, зонт и пару сандалий: дорогое и дешёвое идут вместе, и снаряжают её, как человека в дорогу. В молитве вера названа «острою водою», рассекающей поток грехов, и спрошено с уверенностью: «достигнув тебя… какой же смертный бывает здесь причастен страху?»; а имя «корова желаний» дают ей, сказано, именно бесстрастные. Сердцевина главы — роспись, где в теле коровы размещён весь мир: «в очах — солнце и месяц, на языке — Сарасвати», в зубах маруты, в ушах Ашвины, на концах рогов — Рудра и Прародитель, «во чреве — четыре океана, в лоне — Ганга», риши в порах волос, «у заднего прохода стоит земля», наги в утробах, «горы стоят в костях», «дхарма, желанное, польза и освобождение утверждены в ногах» — на них всё и стоит, — «в мычании — четыре веды», на спине Меру, «а Вишну пребывает во всём теле». Плоды же обещаны и мужу, и жене — сказано это дважды, не мимоходом: «муж ли, жена ли, дав сие даяние… обретает все желания». А рождается такой человек потом «свободным от душевного и телесного недуга», и конечная обитель его — Шивы, «Увенчанного месяцем».

Самая дорогая из коров-подобий, и плодом ей назван мир коров, Голока: награду держат в той же породе, что и дар. Всё тело её расписано по камням: «восемьдесят один рубин — в уста» (число не округляют даже там, где вокруг одни сотни), сотня топазов у ног, золотая тилака на челе, как у человека, сотня жемчужин для очей, сотня кораллов для бровей, раковины для ушей, голова «из сотни алмазов» — твёрдое к твёрдому, сотня сапфиров на спине, сотня лазуритов на боках, чрево из хрусталя — прозрачное, копыта златые, хвост — нитка жемчуга, а в ноздри кладут солнечный камень и лунный, по одному в каждую. Сотню изумрудов кладут «у заднего прохода», и «прочие самоцветы — во всех сочленениях»: недостойных частей тут нет. И дальше — то, ради чего эту главу стоит заметить: подобие доводят до самого низкого и не брезгуют. «Язык да сотворит из сахара, а навоз — из патоки; мочу — топлёным маслом, в облике простокваши и молока». Всё, что даёт корова, воспроизводят — но сладким и чистым; не пропускают ничего. В молитве её зовут «обителью всех сонмов богов», и хвалят её вместе Рудра, Индра, месяц, Брахма и Васудева — спора между ними тут не делают. А просьба сказана спешно, как у тонущего: «защити меня, о богиня, утопающего в океане бытия, — скорее!». С принимающего спрашивают знание устава, а не одно рождение. Среди плодов не скрывают и земного — «творящий погибель вражьей стороне», — а уходит даритель в обитель Шамбху не один: «с роднёю, сынами и внуками».

Речь идёт о корове в самый миг отёла — и предмет назван прямо, без иносказаний и без смущения: «доколе ножки в лоне, а головка видна». Это и есть «двуликая»: у неё в эти минуты как бы два лица. И такую корову, сказано, ещё надо застать: «рожающая корова обретается весьма заслуженными» — нарочно этот дар не устроишь. А главное в главе — то, чем она в это мгновение считается: «дотоле корова разумеется землёю… с горами, лесами и рощами». Отсюда и мера: поскольку слово «гау» означает и корову, и землю, стих говорит, что «даже одна данная двуликая корова становится землёю» — отдавший одну корову отдал целый мир. Тут же и шутка, вставленная прямо в славословие: заслуги её «не удаётся описать никому одними устами» — у коровы-то два лика. Говорящий обрывает сам себя, по-разговорному: «что за польза во многих желанных жертвах и в поданных дарах? Дай одну рожающую корову — к чему тебе больше?»; и дважды повторяет: «она одна хранит от ада, она одна сотворила бы счастье». Волоски при счёте награды считают и у телёнка — новорождённого включают в счёт. А условия трезвые и повторяют весь этот раздел: подымает предков лишь тот, кто не поскупился; «не должно давать слабую корову… и не с малым даром». И под конец — честная оговорка в мелочи: «сей устав указан как желательный», то есть не обязательный.

Коровы, сказано, сотворены прежде всего — «ради пропитания» и «из желания блага трём мирам». Довод в их пользу берут снизу: святилища очищаются их «мочою и навозом», и «в коровьем навозе обитает Лакшми — того указания довольно». Спорить дальше не считают нужным. А затем идёт стих редкой красоты: «брахманы же и коровы — один род, надвое разделённый: в одном стоят заклинания, в другом стоит жертвенная снедь». Число при этом не главное: «даже одна корова, наделённая достоинствами, переправляет весь род», и среди её достоинств — что она легко доится: думают и о том, кому она достанется. В примерах — Нахуша и Яяти, а рядом Адити, что дала на берегу Ганги, «из желания сына», и получила сыном Нараяну. Особо стоит песнь самих предков, которые ждут помощи от живых и признают, что сами уже не могут: «если кто-нибудь в нашем роду велит подать тысячу коров, пойдём мы к высшему совершенству… или же какая-нибудь дочь в роду — дарительница тысячи коров: лестница, добрый путь будет дан». Дарительницей названа дочь, а дар — лестницею. Устав же весь построен на трезвости: место любое, «в тиртхе, в коровьем загоне или дома»; жрецов «шестнадцать, или восемь, или четверо»; Брахма, Вишну и Рудра чтятся вместе и первыми; о разногласиях говорят прямо — «иные мудрецы желают златого Нандикешвару», а у иных обряд творят «на живом быке». И два послабления сказаны без стеснения: у кого сотня вместо тысячи — делает «десятою долею»; а «если не сыщутся все коровы, наилучшие всеми достоинствами, — почтив со тщанием десяток, прочих устроит как есть». Из тысячи выбирают десять и берут их с телятами: мать и дитя не разлучают. Раздавая многим, спрашивают их дозволения; «одна не должна быть дана многим… многие же должны быть даны одному». Отдав коров, даритель сам сутки живёт на одном молоке. А запреты кончаются правилом, которое стоит запомнить: нельзя давать «слабую… малодойную… больную… дряхлую» — и ту, «чей ум ушёл за дитятей»: корову, тоскующую по погибшему телёнку, оставляют дома. Женщине-дарительнице обещано отдельно: «семь рождений была бы царицею». И под самый конец — честная оговорка: «не одно лишь сие даяние похвально, но и достойный принимающий, и время, и качество коровы, и устав»; а «даже одна многодостойная корова, данная достойному, очищает род до третьего колена».

Эта глава — второй извод главы 150: тот же разговор о быке, почти теми же словами, вплоть до зачина «не достигаю я пресыщения» и до мантры «ты — Дхарма в облике быка». Читать её стоит ради разночтений, а они говорящие. Во-первых, о самом животном: здесь требуют, чтобы бык был не просто крепок, а весел — «который весел и с весьма упитанными членами, здоровый, молодой, смирный, доброго нрава»; о расположении духа животного заботятся отдельно, а тощего отдавать не велят. В самом конце к этому прибавлено ещё одно, вполне рабочее: «сильного, выносящего груз и с крепкою шеею» — смотрят на то место, где ляжет ярмо. Во-вторых, о самом даре: спасителем он назван «в» круговороте, а не «из» него, — спасает не выводя, а поддерживая; и восходит даритель «в свой мир», а не просто в небесный. И в-третьих — главное. К перечню тех, кому давать, здесь прибавлено терпение: «те, что терпеливы и обузданы, с ушами, полными шрути, победившие чувства, отвратившиеся от убиения живых, съёживающиеся при принятии даров домохозяева». Первым признаком годного принимающего стоит незлобивость, а последним — то, что ему неловко брать. Дар велено отдавать тому, кто его не выпрашивает.