Bhaviṣya Purāṇa

Зачин Уттара-парвы. После призываний — Ганеше, Сарасвати, Шиве и Вишну разом, без выбора между ними — к венчанному Юдхиштхире приходят Вьяса и два десятка мудрецов, названных поимённо. Царь сам подаёт им воду и сиденья и, склонившись, говорит, что царство ему не в радость: «как у больного вкушение, хоть и добытое, не приносит счастья, так и царство, добытое убийством родичей». Вину за Бхишму он берёт на себя без оговорок — не на дхарму войны и не на чужой умысел, а на собственную «жадность к царству». Вьяса же учить отказывается: своё, говорит он, уже сказано, а «когда подле тебя стоит Хришикеша, чей язык повернётся там что-либо рассказывать», — и, передав слово Кришне как «прямому видцу всего», уходит в свою рощу подвига, не оставаясь ни судьёй, ни свидетелем. Парва тем и начинается: вопросом, который ещё не задан.

Юдхиштхира спрашивает разом о высшем и о вёрстах: в чём мир растворяется, из чего рождается, сколько двипов, океанов и гор. Кришна отвечает, но тут же называет настоящую цепь: это ответ Солнца мудрецу Ягьявалкье, а он лишь передаёт. Дальше — пять признаков пураны, санкхьяная лестница от непроявленного к первоначалам, мировое яйцо, рассечённое надвое: скорлупа стала землёю и небом, плодный покров — горою Меру, послед — горами, реки — жилами. Про трёх богов сказано прямо: они «различаются различием имён и дел, а не самою сутью», и три вершины их обителей стоят на одной горе, а само солнце поутру Праджапати, в полдень Вишну, под вечер Рудра — «он один в трёх обителях». Шестьдесят дочерей Дакши расписаны по мужьям, и сумма сходится точно; двадцать семь жён Луны — это накшатры, то есть за родословною стоит календарь. Нижних миров обещано семь, а названо шесть — счёт не сходится, и вульгата так и печатает. В конце — четыре разряда растворения, среди которых и повседневное Время, и признание, что таких яиц «тысячи и сотни», уже возникших и погибших; вся роспись вмещается в чрево Вайкунтхи, а майя — «нечто совсем иное».

Нарада просит Вишну показать майю. Тот отказывает, смеясь, — а когда Нарада не отстаёт, берёт его за кончик пальца, принимает облик старого брахмана по имени Ягьяшарман и идёт с ним по земле. По дороге — притча, которая многих смутит: богатому вайшье-скотоводу дарована «полусотня войск и повозок» и внуки, «умножители роста пашни», а нищему брахману, накормившему их последним, — «да не будет у тебя никогда пахоты, ни зерна». Объяснение дано прямое: «какой грех за год совершит убийца рыбы, тот за день творит пахарь», и потому достаток вайшьи — это дорога в ад, а нищета брахмана — способ переправиться. Оценка резкая, и она плохо сходится с той же книгой, которая в Мадхьяма-парве вменяет в заслугу пруды, колодцы и деревья «для всех существ»; расхождение здесь названо, а не сглажено. Дальше — озеро под Каньякубджей: Кешава омывается первым и остаётся собою, а Нарада, выйдя из воды, становится женщиной. Царь Таладхваджа берёт её в жёны по уставу, двенадцать лет проходят «как один день», рождаются пятьдесят сыновей — и все гибнут в один миг, «словно потоки рек, достигнув океана». Вишну возвращается брахманом и утешает не отрицанием горя, а его расширением: тысячи Индр «угашены Временем, как светильник ветром», Равану не спасли ни крепость, ни казна, ни советник, а вся людская суета — «бубен лицедея во чреве балагана». Затем: встань, омойся, справь по сыновьям обряд. И только потом названо имя тому, что было. Нарада стоит на том же берегу, в тех же сандалиях: двенадцати лет не было ни минуты.

Юдхиштхира спрашивает, каким деянием обретают божественность, человечность и животность, — и получает в ответ разбор всей человеческой жизни от зачатия до смерти. Сперва помесячная эмбриология, счётом по суткам и по месяцам, словарём врачебных книг: калала, пузырёк, мясной комок, затем шея, хребет, пальцы, лицо. Плод обретает память, вспоминает прошлые рождения и даёт обет: «сотворю то благо, которым не будет прибежища во чреве». Обет стирается муками родов — и глава объясняет забвение не карою, а прикосновением наружного воздуха. Дальше тело разобрано как заброшенный дом: врата, створки, засов, поросшая крыша — и вывод, что «ни одного чистого места» в нём нет. Разобраны детство с его зубами и побоями, юность с бессонницей от гнева, старость с унижением в собственном доме, недуг, смерть и умирание — описанное точно до врачебного, без всякого достоинства и оттого страшное. Есть здесь и резкость о женщинах (стихи 70–75): довод построен против вожделения, но выговорен как суждение о них — так он в тексте и стоит. Проведён и трезвый счёт: из тысячи людей до ста доживают пятеро, высший век — шестьдесят, половину его уносит сон, двадцать лет съедают детство и старость, а от остатка ещё половину — болезни и страхи. И после ста тридцати четырёх стихов беспросветности — поворот в самом последнем: то же тело «даяниями, постами и обетами» делается «причастным всякому вкушению и счастью». Меняют не тело, а его употребление; отсюда и начнётся вся книга обетов, что следует далее.

Грех определён не как нарушение запрета, а как направление движения: «падение людей всё ниже и ниже». Разбор начат с ума — по четыре деяния ума, речи и тела, — и на этой сетке держится вся дальнейшая роспись. Пять великих грехов расширены неожиданно широко: убийцею брахмана назван и тот, кто позвал просящего и отказал; кто из гордости учёностью побеждает других в собрании; кто отгоняет от воды жаждущих коров; кто доносит чужой порок в царское ухо. Тягчайшим объявлено вставание поперёк чужой нужды. Далее — долгая опись малых падений, где рядом стоят преступление межи и чрезмерный гнев, ростовщичество и невозвращённый долг, продажа жены и потомства, неохранение женщин, порча прудов и мостков, поджог скотопрогона, обучение за плату и брошенный обет. Особая, на редкость человечная страница — про рабочий скот: бить со всего маху, гнать израненных, не кормить слабых, есть, не распрягши, холостить быков, гнать в упряжи корову, годную лишь на убой, — всё это грехи высшего разряда, а хозяин назван «охранителем»: скот ему вверен, а не отдан. Есть и обратное, что надо назвать своим именем: в адский список попали ремесленники, врачи, златокузнецы и лицедеи — презрение к труду выговорено тут прямо, и оправдывать его нечем. Царю спрос отдельный: сверхурочная подать, охота до наказаний, лихоимство приставленных, казнь без разбора, — и прямее некуда: «какой грех у прелюбодеев и воров — тот у государя, если он не охраняет». В конце выстроена судебная лестница — наставник для оступившихся по недосмотру, государь для явных, Дхармараджа для утаившихся, — и деловой вывод: не отчаиваться, а искупать, ибо «неизжитому нет гибели и за сто коти кальп». Отвечают трое: кто сделал, кто велел и кто одобрил.

Дорог в обитель Ямы две, и первою названа светлая. Награда там подобрана по дару, и мера эта наглядна: дал обувь — едешь на добром коне, дал зонт — идёшь под зонтом, разбил сад — идёшь в прохладных тенях, кормил — идёшь по дороге сытым. Найден и образ всей главы: даяние — это дорожный припас. Из восьми хвалимых даяний первым назван не самоцвет, а кусок хлеба, и рядом с ним вода — «жизнь всех трёх миров». Вторая дорога, южная, описана глазами босого путника, и худшее в ней — что идут по ней в одиночку. У врат суда всё решает смотрящий: праведные видят Яму «с кротким лицом, будто он им отец», грешные — восемнадцатирукого на буйволе; сказано прямо, что испорчен не Яма, а зрение. Царей вызывают отдельно и бранят при всех — «ради недолговечного царства зачем сотворено злодеяние?» — и приказ отдаётся не «казнить», а «очистить». Долгая, порою невыносимая роспись адов держится на одном сравнении: «как металлы в огне держат, пока не сойдёт окалина». Ад здесь плавка, а не месть, и муку меряют по орудию греха: врал языком — терпит язык, смотрел не туда — отнимают зрение. Сроки названы разрядами, а не вечностью, и путь ведёт обратно: через травы, червей, птиц, зверей и коровье лоно — к человеческому рождению, которое «и для всех богов и асуров крайне труднодостижимо». Отсюда и вывод: небо — земля вкушения, а эта — земля деяния; твори дхарму, доколе тело здорово, ибо «обломки жизни падают перед тобою под именем дней и ночей». Завершается глава прибежищем у Шивы, названным так же прямо, как в первой главе учителем назван Кришна: припавший всем существом «не мажется грехом, как лист лотоса водою».

После двух глав об аде названо средство, и оно посильное: «плотом обета, поста и воздержания переправляются счастливо». А дальше — короткая и весёлая притча. Сиддха ходит по земле в нарочито безобразном обличье; нищий брахман из Аванти, живущий кореньями, узнаёт его и — сам понимая, что со стороны это смешно, — просит передать поклон Рамбхе, первой красавице небес. Разгадку он объясняет не чудом, а наблюдением: у настоящего урода изъян в одном-двух местах, а не во всех сразу, ибо «природу воочию не переступить: она сама себя выдаёт». Сиддха просьбу исполняет честно, и Рамбха отвечает: «кто он? я его не знаю». Тогда брахман называет своё имя иначе: «я не ем телеги — по этому обету она меня и знает». Обет нарочито пустой: воздерживаются от того, чего никто и не ест, — и в этой шутке весь довод, потому что важна не тягота обета, а его нерушимость. При новой встрече Рамбха говорит, что знает его отлично, и перечисляет четыре обычных источника приязни — вид, беседа, услуга, совместное сидение, — из которых не было ни одного: «одним лишь слышанием имени явлена великая приязнь». Дальше просит уже она, Индра сам предлагает услугу, и брахмана привозят на небо. Награда, надо сказать прямо, вышла вполне телесная — а четвёртая и шестая главы только что объявили такое наслаждение пустым; расхождение это принадлежит книге. Итог же сказан без шутки: «нет в мире недостижимого для тех, чей обет твёрд».

Юдхиштхира просит не об одном божестве, а обо всех разом — и получает первую роспись обетов по лунным дням. Обет тилака начинают весною, «украшенною кимшукою и ашокою»: срок задан не числом, а цветением деревьев, приметою, видной всякому. Год чтят, начертив его мукою в облике человека, — обряд посилен и бедному, а всё потребное берётся из домашнего обихода. Читается ведийская пятерица имён года, и просят прежде всего не о себе, а о том, чтобы у самого Года всё сложилось по порядку. Даяние — «по силе», и с той поры целый год носят на челе тилак, «как небосвод носит месяц». Обет прямо открыт «жене или мужу» — и главный пример здесь женский: царица Читралекха, названная не по красоте, а по нраву. Действие описано без чуда: кто ни придёт к ней с дурным умыслом, «уходит, сотворив ей приятное, потупившись». А когда за её мужем и сыном приходят слуги Ямы — с Калою и Мритью впереди, — останавливает их не сила и не мольба, а вид женщины, державшей обет; и оговорено честно, что наслаждения были «добыты прежним деянием»: обет не подарил их, а сохранил жизнь. Источником назван Шанкара — та же взаимность богов, что и в шестой главе.

Обет первого дня светлой половины ашвины, и предмет почитания здесь — не изваяние, а живое дерево, растущее рядом. Подношение — проращённое зерно: то, что растёт, приносят растущему. Имя дерева значит «беспечальное», и на нём весь обет и держится: «о Ашока, будь усмирителем скорби повсюду в нашем роду», — просят за отца, брата, мужа, свекровь и свёкра, а не за себя. Образцом взята Сита, и показана она не в довольстве, а по дороге в изгнание: чин ведёт она, муж и деверь стоят рядом, и оговорено, что «Рагхава слушал». Её молитва идёт по всему дому и о себе не говорит ни слова — первым назван даже не муж, а престарелый свёкор, чьим словом её и изгнали. Ни чуда, ни ответа дерева не следует: «обойдя посолонь, они затем пошли дальше». То же может сделать всякая — и здесь самая приметная подробность: у дерева испрашивают прощения прежде поклона, за то, что тревожат живое, и обращаются к нему как к лицу: «о великое древо, великоветвистое, чертог Макарознаменного». Обряд женский и общий: домой возвращаются с подругами. Награда двойная — счастье здесь и обитель Гаури потом; мера здешнего счастья задана через мужа, и так эта книга считает женское благо.

Второй подряд обет живому дереву — и снова у него испрашивают прощения прежде поклона. Каравиру, олеандр из храмового сада, обвивают красною нитью, чтят благовониями, проросшим зерном, апельсинами, цитронами и кокосами. Обращение к дереву примечательно откровенностью: «о Каравира, обиталище яда, поклон тебе, любимец Солнца». Что растение ядовито, сказано прямо — и всё же оно чтимо и названо самоцветом в венце Кешавы и Иши: опасное здесь не изгоняют, а ставят на своё место. Читается ведийский стих о Савитаре, «на золотой колеснице шествующем, озирая миры», — цветок чтут ради того, чей он любимец. Обряд короток: почтить, подать даяние, обойти посолонь и вернуться домой. Цель названа без прикрас — «ради желания угодить Солнцу»; обет корыстен, и это не скрывают. Поручительством служит перечень имён — Анасуйя, Кшама, Савитри, Сатьябхама, Дамаянти, Сарасвати, Гаятри, Ганга, — а следом оговорено, что творят его «и другие жёны в смертном мире»: обряд не остался в былом.

Юдхиштхира спрашивает не о власти над мужем и не о потомстве, а о приязни: «чтобы с собственным мужем была связана великая приязнь». Отвечает не он сам — рассказ уводит в Матхуру, где царица Киртимала сама, без посредников, спрашивает Вашиштху, и тот, «помыслив миг», подбирает обет под спрашивающую. Обет объявляют накануне, от первого лица: «буду омываться, обузданная… буду есть ночью, лягу на земле, буду милостива к живым» — и последнее условие уже не обрядовое. Месяц расписан по восьмидневкам, со сменою состава для омовения: амалака с сезамом, потом травы порознь, потом вача с растиранием волос, — обет наполовину лекарский. Чтимая — птица, живая порода, а не божество в человеческом виде, и у неё, как у деревьев двух прошлых глав, испрашивают прощения. Мантра построена на созвучии: «о сезамоносная, сезамосчастливая, сезамоцветная, сезамолюбивая», — а просьба названа без обиняков: добрая доля, добро и сыновья. В конце месяца лепят кукушку из того же сезама, которым весь месяц мылись, кладут на медное блюдо — не золотое — и отдают: брахману, либо свекрови со свёкром, либо звездочёту, жрецу или чтецу. Желание, ради которого всё делалось, сказано прямо: «доброго мужа без соперниц, любящего». А самая приятная подробность — награда тем, кто подаёт эту кукушку: «придя в смертный мир, они делаются сладкоголосыми».

Самый долгий обет парвы: шестнадцать лет, по лунным дням, с прибавкою одного дня каждый год. Начинают с бильвы — дерева Шивы, — и намерение говорят вслух от первого лица, прося не награды, а сил: «сделай так, чтобы он свершился». Долгота его не в подвиге, а в повторении. Дорогое убранство перечислено, но тут же оговорено: «по силе», а для бедного дана не поблажка, а замена — «кто лишён достатка, с верою, по уставу одного лишь цветочного почитания да совершит всё это». Число званых гостей падает от шестнадцати до одного, зовут супружеские пары, а кормление идёт кругами и замыкается на голодных вообще, без разбора сословия. Три оговорки здесь стоит назвать отдельно: обет «для всех четырёх сословий стоит как лестница в небо»; он указан «и для жены, и для мужа»; и «вдове надлежит творить его» — вдова названа прямо и от обряда не отстранена. Предусмотрен и сбой: помеха «по судьбе» не вина, пропущенное досчитывают, а не начинают заново. А лучшее место — в самом конце: «если кто умрёт при начатом, но незавершённом обете, и тот обретает тот же плод, силою истинного начала». Плод даётся за честное начало, а не за доведённый счёт.

Юдхиштхира спрашивает о самом редком даре — памяти о прошлых рождениях, — и получает не милость, а обет. Сперва повесть: Нарада и Парвата гостят у царя Санджаи, Парвата любуется его дочерью, а сватается Нарада — и берёт её, пообещав отцу сына, чья моча и мокрота обращаются в золото. Отец просит не о счастье дочери, а о золоте; сказать об этом стоит прямо. Парвата в ярости проклинает, Нарада отвечает точным правовым доводом: до брака «дева бывает общею для всех существ», а «завершение мантр взятия руки бывает на седьмом шаге». Мальчик рождается помнящим рождения и — вот настоящий плод обета — «знающим речи всех существ»; золото же было даром мудреца, и одно от другого отделено. Молва о золоте приводит разбойников; мальчика убивают, золото исчезает, убийцы истребляют друг друга, а Нарада приводит сына из обители Ямы — «в том самом виде, в каком он был убит», и тот оживает лишь через полгода. Дальше — устав четырёх трёхмесячных бхадр, и в нём три оговорки, которые стоит назвать. Мантры дают «брахманам, кшатриям, вайшьям и шудрам, что чисты и незапятнанны»: условие — чистота, а не рождение. Жена, «разлучённая с мужем», принимает мантры сама, а замужняя — с дозволения мужа. И весь богатый перечень аргхьи — самоцветы, жемчуг, слоны — тут же отменяется для прочих: «по силе: плодом, цветком, целым зерном и водою». Едят с земли, устланной листьями, испросив у неё милости, как у деревьев в прошлых главах; пища — дикое просо и лесной плод, «не выпрошенный»; кормят сперва брахманов, а потом садятся вместе со слугами и роднёю. И обещано прежде всего то, что «несчастливая становится счастливою».

Четыре вторых лунных дня дождливых месяцев, и каждое имя объяснено. Калуша — не потому, что день мутен, а потому, что в него выносится муть: вина за убиение Вритры, разложенная Индрою на шестерых, и вместе с нею то, что глава называет нечистотою рек, огня и женщин — половодье, копоть, истечение. Разряды тут поставлены рядом несопоставимые; причисление к неизбежным природным избыткам это не оправдывает, но и нравственной оценкой не является. Гирмала уносит нечистоту речи — хулу на богов и предков, а заодно и слова учёных, читавших шастры в запретные дни: грамматиков и логиков названо прямо и без почтения. Претасанчара — день, когда предки в пути, и уходят они не изгнанными, а накормленными. А четвёртая, Яма-двития, — праздничная: в неё Ямуна накормила Яму в своём доме, и в тот же день в аду «все отпущены, без оков» и плясали. Отсюда и правило, перевёрнутое против обычного: в этот день «разумным не должно есть в своём доме», а надо есть «с любовью из руки сестры». Дарит брат сестре, а не наоборот; почтены должны быть все сёстры, и выстроена лестница замен — тётка по отцу, дочь дяди по матери, сёстры родителей, — чтобы и тот, у кого нет сестры, не остался без праздника. Суть дня не в посте и не в даре, а в общей трапезе, и обещанная награда домашняя: достаток и сытость.

Юдхиштхира начинает с оговорки, которая многое решает: домохозяйство есть средство ко всему, но «домохозяйство то бывает у четы, любящей друг друга». А беда названа для обоих одними словами — «муж, лишённый жены, и жена, разлучённая с мужем». Отсюда и обет: четыре месяца, в тёмную двитию, чтить Шридхару вместе со Шри — не бога одного, иначе весь обет потерял бы смысл. Мантра просит не чуда, а подобия: «как ты, Кришна, никогда не разлучаешься с Лакшми, так и связь моя с женою да не погибнет»; «как ложе твоё никогда не пусто без Лакшми, так и моё да будет непусто — из рождения в рождение». Названа при этом и настоящая цена распада семьи: «да не погибнут мои огни, да не погибнут божества, да не погибнут предки — от разделения четы», ибо с распадом дома прекращаются и все домашние обряды. Даром завершения служит само ложе — с утварью, кувшином воды и пищей: дарят не голую вещь, а обжитое место. Обещанное умеренно и счётно — «на три рождения не случается разрушения дома». А для жены названы три беды, от которых обет хранит: вдовство, злосчастие и «оставление мужем» — книга знает, что мужья бросают жён, и говорит об этом прямо. Последним словом главы обет ещё раз объявлен общим: «муж ли, жена ли».

Третий по счёту древесный обет парвы: чтимое здесь — великое дерево мадхука, а богиня — Гаури, «радующаяся подвижнической роще», восшедшая на колесницу-годху, то есть на ящерицу; примета местная и старая. Мантра телесна и подробна, и просит она не о душе: «в каждом моём члене и подчлене, в каждом суставе да пребудет нектар; добрую долю счастливого зрения, касания и вкуса да подаст Гаури» — три чувства названы поимённо, чтобы не отказали. Просят и невдовства, как в прошлой главе, и опять на следующую жизнь. Подношения взяты прямо из кухни — тмин, жгучая хунда, соль, патока, масло, лепёшки, сезам, рис, — а рядом с ними то, чем женщина убирается сама: кункума, синдур, сандал, привозные ткани из многих краёв. Плодом же назван «самого Шридхару» — чтут Гаури, помышляющую о Рудре, а обещают Вишну; смешение это в книге обычно, и разбирать его она не считает нужным. Награды идут по возрастанию цены: сперва «свободными от недуга», потом красота, потом лебединая повозка «звенящая бубенцами» — и лишь затем небо, где благо снова задано через мужа. А последнее слово сказано не о небе, а о здешнем почёте: «жена здесь становится чтимою миром, как Гаури».

Обет купеческий, и глава не скрывает этого: аргхью подают красной лозе мегхапали, растущей «в огородах, на деревенских дорогах и на горе» — искать не надо, она под ногами. Названо и то, для кого писано: «делают и меры люди, живущие торговлей». Грех их обозначен точным словом — «правда-и-неправда», торговая полуправда, не ложь напрямую, а смесь; орудие обмана тоже названо прямо: весы и мерка. И обещание дано без всяких условий: «подав аргхью мегхапали, они истребляют его здесь в единый миг», а «какой грех весами и мерами когда-либо сотворён посреди жизни, всё то приходит к погибели этим обетом». Сказать об этом надо прямо: обряд предложен взамен возврата отнятого, о возмещении обиженному нет ни слова, и оправдывать это нечем. Побуждение при этом названо честно — «из страха перед адом», а не из благочестия. Творят обряд женщины, а выгоду получает торговый дом; лозу наряжают в красные ткани и мучное тесто, подносят проращённое зерно, финики, кокосы, гранаты. Награда сперва здешняя и долгая — сто лет, — а потом мир Вишну и семь родов, поднятых из Расаталы; последний довод для семейного человека сильнее всякого другого.

Единственная глава парвы, где обет рассказывает та, кто его исполнила. Шива на Кайласе спрашивает Парвати, каким обетом она стала ему так мила, зовёт её сесть у своих колен — сцена домашняя и нежная, — и она отвечает прямо: не милостью и не красотою, а обетом Рамбхи, которому научили её мать Мена и отец Химадри. Устав суров: пять огней, из которых пятый — солнце над головою, стояние лицом к востоку «доколе не склонится солнце», и созерцание богини-подвижницы в оленьей шкуре и лыке. Просьба выговорена в три слова, без всякого прикрытия: «дай мужа, дай дом, дай достаток», и дальше дом описан подробно, как заказ строителю, — многоярусный, с окнами и самоцветными воротами. Но прежде чем просить дом, его отдают: «по уставу дарения дома — славному брахману», и непременно вместе с женою, а на четвёртый день кормят супружеские четы. Образцом взята чета Агастьи и Лопамудры, и оговорено, что почтена была именно она. Плод назван без скромности — «в половине тела я утвердилась им»: Ардханаришвара объяснён как заработанное обетом. Обет тут же объявлен и мужским, и открытым «юным, старым и средним» — старых женщин не выводят за скобки. И надо назвать вещи своими именами: среди обещанного стоят «сокрушение спеси соперниц» и «наилучшее подчинение» — обет прямо предлагается и как средство домашней борьбы, и как приворот. Так в тексте.

Обет назван не по божеству, а по следу — «коровье копыто», — и весь состоит из ухода за скотиною. Умащают коровам «рог, копыто и кончик хвоста», то есть самое рабочее; дважды в день, «утром и после полудня», подают корм; себе же берут «несваренное на огне, лишённое масла и щёлочи». Место обряда — не храм, а городские ворота или загон, там, где скот проходит, и аргхью подают у ног коров или тёлке. В самое сердце обряда поставлен ведийский стих с прямым запретом: «не убивайте корову, безвинную Адити», — и рядом домашняя молитва, которою обносят себя со всех сторон: «коровы да будут предо мною, коровы за мною, коровы в сердце моём; посреди коров обитаю я». Даром завершения служит золотое копытце — та самая примета, по которой обет назван; и у Говинды, «владыки коров», при этом испрашивают прощения. Награда за уход за скотом — ещё скот: «дом, полный коров и телят»; а высшею целью названо не небо богов, а «высший, очищающий мир коров» — тех самых, кого весь обет и обихаживали.

Богиня здесь не изваяние и не дерево, а проращённая зелень в плошке: её чтят, ночью бдят с песнями, а поутру замужние женщины несут её на средину водоёма и отпускают по воде. Юдхиштхира спрашивает прямо о странности обряда — почему зерно и почему женщины, — и в ответ получает не толкование, а историю обиды. Дочь Дакши Кали, тёмная, «как свежий синий лотос», выдана за Шиву, и до случившегося между ними была приязнь. Но однажды при всех, при Вишну и при собрании, он «шутки ради» окликает её: «о снабжённая чёрною сурьмою… о черно-красавица, сядь подле меня, о белая». Обида описана телесно и точно — дыхание, покрасневшие глаза, дрожащая губа, плач в голос, — и текст этого плача не стыдится и её не укоряет. Она повторяет насмешку его же словами и отвечает решительно и страшно: «потому это тёмное тело я возливаю в пылающий огонь». Сброшенная смуглота ложится зелёною муравою — вот откуда зелень в обряде, — а сама она рождается заново светлою Гаури в доме царя гор. Сказать надо и другое: текст явно на её стороне против насмешки, но выход, который он воображает, — чтобы она переменила цвет, а не чтобы он замолчал. В мантре помянуто то, из-за чего всё вышло, и у неё просят защиты — у той, кого не защитили; а в конце сами ганы Шивы отданы ей в услужение. Отпускают зелень по воде вежливо и с условием вернуться, а последним словом обещано то самое, чего в рассказе как раз и не хватило: «те делаются милы мужьям».