Bhaviṣya Purāṇa

Глава принадлежит грозному женскому почитанию, и передана она без сглаживания. Начинается она с того, что победа над Махишасурой ничего не кончила: побеждённые «вспомнили прежнюю вражду», и войны пошли снова. Разбитые боги бегут, «побросав оружие», в город, где живёт богиня, и поют ей гимн Девяти Дургам в размере арья — одиннадцать стихов, где рядом стоят несоединимое: та, чьих стоп касается венцом Индра и о ком сказано языком учения о неделимом, — и Чанди «с уборами из уродливых когтей и зубов», творящая «пищу из плоти и хмельного в оголённых человечьих черепах»; нагая Кшемамкари, чей вопль наполняет стороны света; Шивадути, названная «первой силой Шивы»; Бхрамари в облике пчелы, пляшущая под литавры; тихая, сидящая в созерцании; и Харасиддхи, что «радостная, обходит мир, обитая в лесах предков», то есть на местах сожжения. Кончается гимн одной просьбой, и она не о победе: «спаси нас от всех страхов». В битве богиня не столько убивает, сколько отсекает знамёна — и тут же раздаёт их богам, которые кричат «Победа богине!»; из взятого города выносят одни только брошенные стяги, и праздник рождается прямо на месте, из радости, а не из установления. Оттого и обряд состоит в том, чтобы наделать знамён. Одно место требует прямого слова: здесь предписаны «жертвенные животные, хмельное, мясо и кровь» — в сорок второй главе козла отливали из золота, а здесь его режут, и одна и та же книга говорит в разных местах по-разному. Рядом с кровью в том же перечне стоят простокваша и сырое зерно. Обряд кончается тем, что кормят живую девочку — на месте богини, которую всю главу зовут «девою», — а из всех опасностей, от которых просят защиты, названы дорога, воры, змеи, огонь, вода и, наравне с ними, царский двор. Обещанное же место — «мир витязей», куда идут павшие в бою.

Короткий обряд Чамунды, и назван он по настоящему огню: из «шестидесяти травинок» вяжут факел, раздувают трубкою и держат снедь, «покуда горит огонь», — обряд длится ровно столько, сколько прогорает связка сухой травы, а еду после этого оставляют, не тронув. Подношения названы прямо, без подмены на постное: «мясом, рыбою, хмельным и брагою». Молятся, коленями коснувшись земли и возложив сложенные ладони на темя, и просят трёх житейских вещей — «добра, здоровья и победы». Прежде великой богини чтут свою, родовую. Кормят девочек, даря им «новые синие рубашки», и число их спускается до предела: «семь, или пять, или хотя бы одну — по сердцу и по достатку», ибо «верою бывает довольна богиня, — таково наставление витязей». Среди указаний о круге из помёта и сосуде вдруг названо и выражение лица: делать это должно «со светлою улыбкой». Кончается же обряд тем, что человек «обращается к домашним делам», — никакого особого состояния за ним не остаётся. Обещания все домашние: не будет ни врагов, ни беды, «вывелись воры», а «духи, преты и пишачи не рождают страха в доме»; и оговорка о равенстве стоит и здесь, в самой грозной из глав, — «муж ли, или же жена». Имя обета объяснено в предпоследнем стихе: исполнивший его «точно головня, всегда горит в сердцах соперников». А последний стих, описав богиню с иссохшим ртом, торчащими клыками и ожерельем из голов, спрашивает: «в чьём же сердце он не творит покоя?» — и слово это значит разом и покой, и благо; двусмыслица оставлена, как в подлиннике.

Глава объясняет десять нисхождений — и объясняет их проклятием. Бхригу, домашний жрец данавов, уходит добывать оживляющее знание «ради победы царя данавов», оставив жене Дивье и огонь, и укрываемых людей «на сохранение». О ней сказано только домашнее: вела хозяйство, творила желанное сердцу мужа. Приходит Хари, «подойдя, завёл разговор — и диском отсёк шею»; она, «с глазами, замутнёнными слезами», хочет проклясть — и «прежде чем она произнесла слово», он сроняет её голову «вместе с серьгою». Ни единого оправдательного слова при этом не сказано. Проклятие произносит вернувшийся муж, и довод его правовой: убиты были те, кто находился под защитой. «Потому ты десять раз пойдёшь в мир людей» — то, что обычно излагают как милость, изложено здесь как приговор; сам же говорящий приговор принимает и обращает в служение. Обет после этого на диво домашний: десять лет по одному дню, три пригоршни муки, отмеренные собственными ладонями, и каждому году свой род печенья — десять пришествий бога отмечены десятью видами стряпни; испечённое делят пополам между собою и брахманом. Перечень десяти здесь свой: без Парашурамы, зато с Рамою и Кришною порознь и с Буддою — без всякой оговорки. В молитве просят рассечь «наваждение Вишнуево», то есть у бога — избавления от того, что творит он сам, а последние слова её не прошение, а уверенность, и сказаны они за всех: «ты отведёшь нас на Белый остров». Одно место отмечено как есть: восхождение расписано «из мира Вишну — в мир Рудры, и затем в высшее место», то есть обитель Рудры поставлена выше в книге, где говорит Кришна; лестница эта принадлежит иному почитанию и не подправлена.

Слово «аша» значит разом сторону света и надежду, и на этом созвучии стоит вся глава: чтут десять сторон как десять Надежд, начертив их ячменём или тестом прямо на дворе дома, — так что средоточием мира оказывается собственный двор. Прошение при этом необычайное: просят не исполнения, а того, чтобы «надежды всегда были надеждами». Повесть же — о Дамаянти, оставленной в лесу. Дошедшая до чужого города, окружённая детьми «точно безумная», она входит в дом царской матери и ставит условия найма, и все они о достоинстве, а не о плате: «не стану мыть ноги и не ем объедков; если кто станет ко мне приставать, да будет он тобою тотчас наказан». Живёт она «на половине одеяния», а возвращение к родителям, детям и братьям её горя не снимает — полный дом не заменяет одного отсутствующего. Обет ей передаёт знаток старых повестей. Список тех, кому этот обет назначен, идёт не по сословиям, а по нуждам: царевич — о царстве, пахарь — о пахоте, купеческий сын — о жене, беременная — о сыне, больной — об изгнании болезни, и та, у кого муж в отлучке, «со временем ставшая мудрой в терпении». И срок положен самый человечный во всей книге: «когда у кого случится беда, тогда и творится обет», а длится он, «покуда желание не исполнится». Ночь проводят не в молчании, а с музыкой и пляшущими женщинами. Одно место в конце требует прямого слова: сказано, что обет этот особенно нужен женщинам, «поскольку женщины легкомысленны и всегда преданы желанию». Довод унизителен и ничем не подкреплён — а собственная повесть этой же главы его опровергает.

Глава начинается с признания: «я — злодей и грешник, причинивший убыль земле», — и слушатель просит обета, которым переправится «через океан убийства Бхишмы и Дроны», поминая из всех убитых деда и учителя. В ответ дана повесть о царе, который на охоте, «сочтя оленем брахмана», выстрелил не глядя, — и о двенадцати рождениях, вышедших из этой неосторожности: змея, лев, тигр, медведь, макара, пишача, брахма-ракшас, снова тигр, слон, медведь, и — в одиннадцатом — «знаменосец закона», то есть ханжа, единственный из двенадцати, кого казнили по приговору; двенадцатое кончается тем, что он полез в нору за пищей и попался ловцу. И лишь потом сказано, что обет у него всё это время был: он не отменил ни одного рождения, а только сделал каждое коротким. Книга сама предлагает судить о силе обета по этой повести, не пряча её тяжести. Обряд же обращён к звёздам: стоят, покуда не сядет солнце, чертят коровьим помётом на земле звёздное небо и Полярную звезду, сверяясь с настоящей над головою, и читают над этим ведийский гимн о Тысячеглавом; воду подносят, держа сосуд на темени, — «по силе, медленно, сам». Двенадцать месяцев размечены двенадцатью родами стряпни, и порядок их идёт по погоде: в жару — холодное толокно, в дожди — горячая каша. На исходе звёзды отливают из серебра — «или же просто увидев их», и дешевле этого послабления в книге нет. В дарах брахманка названа прежде брахмана. А в перечне исполнявших женщины названы поимённо — Шачи, Сита, Дамаянти, Рукмини, Сатьябхама, Менака, Рамбха, Урваши, — мужчины же одним словом.

Обет назван по месту, и всё дело его — накормить в лесу тех, у кого нет дома. В образец поставлена Сита не в благополучии, а в изгнании; обитель, где всё началось, названа по имени женщины — «в жилище Лопамудры», — и кормят там не отшельников, а «жён подвижников, многодетных», с лотосовых листьев, сорванных тут же вместо посуды. Хозяин не ждёт гостей, а сам идёт к ним: проведя ночь без сна, поутру он уходит в лес и угощает там тем, что растёт вокруг, — и оговорено, чтобы еда была «прохладною», ибо кормят в жару. Лес выбирают по вкусу воды, гостей зовут «десять или двенадцать» — столько, скольких можно и вправду усадить. За один стол сажают «однопосошных и трёхпосошных», то есть держащихся разных учений, и вместе с ними домохозяев; и семерых брахманок, о каждой из которых оговорено, что она у мужа единственная. Подают каждому «порознь», к угощению прикладывают и плату, а просят при этом одного: «да будет Вишну мною доволен». Сам же обетник садится есть «вместе со слугами и с посыльными людьми, с людьми пришедшими и приблудными» — круг сотрапезников открыт настежь, вплоть до тех, кого никто не звал. Обещанный Белый остров описан так, что жители его неотличимы от самого Вишну: жёлтые одежды, тёмное тело, четыре руки, каустубха, и у каждого на груди своя Лакшми, — «пребывают они в подобии Вишну». Но и оттуда возвращаются на землю; а о последнем состоянии сказано одними отрицаниями: «не скорбят и не блуждают в круговороте». Последнее же слово главы — о женщинах, «чьё украшение — доброе поведение».

Вопрос начинается с погоды: когда «небо покрыто тучами», пора дождей оглашена «криком павлинов и кваканьем лягушек», — что раздают в эту пору «жёны добрых родов»? Спрошено сперва о еде и лишь потом о божестве. Снедь эта — лепёшки из муки чёрных бобов, слепленные кружками, отчего и зовутся «лунками», и считают их по головам: «по одной на каждого человека». На берегу безопасного водоёма чертят круг — под стать месяцу — и рисуют не одно светило, а чету: месяц вместе с Рохини; и почитают их муж с женою вдвоём, так что изображённой паре отвечает пара живых. К звезде обращаются словом «сати»: верность названа прежде божественности. Самое же примечательное здесь — как едят. Отдав долю брахману на месте, человек входит в воду и ест, стоя в ней, помышляя о начертанной чете, — и глубина оставлена на выбор: «по горло, или только по пояс, или по щиколотку», так что низшая мера почти ничего не стоит. Воздерживаются при этом и остальные домашние. Обет открыт «человеку, или жене, или девице» — незамужняя названа отдельно, — а плод обещан в домашнем быту: достаток, дети, внуки и хорошая смерть в тиртхе. Восхождение расписано «град Брахмы — град Вишну — град Рудры», и, как в шестьдесят третьей главе, последним стоит не тот, от чьего лица ведётся речь; оставлено как есть. А кончается глава ответом на вопрос о небе: отчего месяц из двадцати семи звёзд любит одну Рохини? Оттого, что она когда-то поела в воде тех самых лепёшек с патокою.

Обет назван по тому, чего просят, и назван отрицательно: не разлучаться. На площадке собственного дома тестом из пшеничной муки чертят четыре четы — Хари с Лакшми, Хару с Гаури, Брахму с Савитри, Рави с Раджни, — и ни одна из них не поставлена выше другой: четыре разных почитания стоят в одном круге. Начинается обет не с чертежа, а с решения: «сотворив твёрдое намерение о неразлучении», — и творят его «созерцая и молча», так что обряд о нераздельности двоих совершается без слов. Почитаемое названо в единственном числе — «чета»: двое считаются за одно. Каждому богу отведён свой перечень имён, и в них не вычеркнуто ни грозное («сокрушитель ока Бхаги»), ни домашнее — череда величайших имён Вишну замыкается именами Прадьюмны и Нанды. Но главное здесь иное: у каждой богини свой список имён, наравне с мужним. Их не поминают одною строкою при супруге: Лакшми зовут и просто «Ма», матерью; жена Брахмы названа Первоприродою и Творением, то есть тем, что обычно приписывают её мужу; жена солнца названа теми самыми именами, под какими её знает предание. Обещано же не блаженство, а то, что «перестанет жечь», и четыре неба подряд — по одному от каждой четы, — а итогом названо не место, а состояние: «становится успокоенным». И последний стих оставляет дверь открытою всем: обет творит «чета из жены и мужа, или какой-нибудь муж, или жена», — то есть и тому, кому не с кем его творить.

Одна из самых больших глав раздела, и держится она на трёх вещах. Первая — роспись коровьего тела по богам: у корней рогов Брахма и Вишну, в очах месяц и солнце, в чреве вся земля, вымена — четыре океана, в порах шерсти тридцать три коти богов, а Ганга — «в коровьей моче», Ямуна — в помёте; из помёта же выведены и древо бильва, и семена лотосов, а из мочи — благовонный гуггул. Самое неприглядное объявлено очищающим, и на этом стоит вся глава; тут же приведён и знаменитый стих: «брахманы и коровы — один род, надвое разделённый». Вторая — повесть о том, как Шива «сотворил уловку»: явился к отшельникам дряхлым стариком с посохом, а Ума приняла облик коровы, описанной мерками скотного торга — «лягушачьеглазая», «любящая детёныша». Отдав её «как поклажу на сохранение», он тут же обернулся тигром; коти подвижников не вышли на зверя, а кричали и били в ладоши, покуда не ударили в колокол, — спасает шум, а не подвиг, и гора зовётся по этому гулу. Третья — повесть о двух жёнах: одна отдала другой сына со словами «сберегай этого Дхруву, подруга», а та «от гнева и зависти» сама убила ребёнка, разрезала на куски, сварила и подала отцу; ребёнок ожил, и убийца, поклявшись трижды и назвав мать сестрою, услышала в ответ не проклятие, а тот самый обет, — и, исполнив его, получила то же, что и потерпевшая. В самом же обряде корову годится взять любую, «у брахманов, кшатриев, вайшьев, шудр и у женского люда»; её угощают человеческою праздничной едой, у неё спрашивают и у неё же просят прощения; читается подлинный ведийский стих — «не убивайте корову, безвинную»; а в тот день запрещены ровно те две посудины, сковорода и горшок, в которых был сварен ребёнок. Голока поставлена выше городов всех восьми хранителей мира, и дорога туда открыта делом, которое совершают во дворе. Последнее же обещание сказано женщинам, и главное слово в нём — «со многими живыми детьми».

Глава о четырёх месяцах дождей, и начинается она с прямого недоумения: «что такое „усыпление бога“ — и разве бог спит? Для чего бог спит?» Ответ отложен на сорок стихов и оказывается неожиданным: Йоганидра, умилостивив Хари подвигом, попросила себе места на его теле, — а тело всё занято: грудь за Лакшми, руки за оружием, ниже пупа Гаруда, голова за венцом, уши за серьгами. Свободными остались одни глаза, и он их отдал. Бог спит потому, что отдал единственное, что у него оставалось свободным, — и о своей дремоте говорит с уважением, называя её разумною. Заклинание при укладывании не о власти, а о совместности: «когда ты спишь, этот мир становится спящим». Сердцевина главы — роспись воздержаний с плодами, и плоды подобраны по созвучию: отказался от патоки — стал сладкогласен, ел на земле — стал владыкою земли, ел на листьях — получил плод Курукшетры, молчал — и слово твоё будет неоспоримо; повторяющему два слова «поклон Нараяне» обещано то же, что голодавшему, а тому, кто «беседою о писании» вразумляет людей — заметим, беседою занимательной, — обещано стать самим Вьясою. На четыре месяца останавливается вся обрядовая жизнь всех четырёх сословий, включая свадьбы и даже дарение коров; спящему разминают ноги и приносят подстилку. Пробуждают его подлинным ведийским стихом о трёх шагах — лежащего поднимают словом о ходьбе, — и везут по улице в светильниках, а дар получает тот, «на кого ни взглянет» образ с колесницы: раздача идёт не по заслугам, а по взгляду. В конце же обетник вслух объявляет, от чего воздерживался, отдаёт это самое брахманам вместе с платою — и возвращается к оставленному: воздержание не объявлено лучшим состоянием и не продлевается.

Обряд этот начинается не с откровения, а с прошения снизу: подданные приходят к царю — «сотвори же устранение страдания больным». Царь тот зовётся Аджапалою, то есть «пасущим коз», и прозвище окажется не прозвищем, а описанием. Тем временем Равана держит при себе богов на домашних должностях: месяц — зонт, Индра — воевода, Ваю выметает пыль, Ганга и прочие реки — питьевая вода, Вишвакарман — на стряпне, а земные цари стоят в передней и прислуживают. Владыка мира занят тем, кто не пришёл на поклон, и шлёт посла с бранью и угрозою отрубить шею. Посол находит грозного соперника посреди козьего стада: неприбранного, «покрытого пылью», с посохом на плече, «окружённого недугами», — и болезни при нём как стадо при пастухе. Оружие его — писать имена на земле; ответом же он посылает не рать, а Лихорадку, которая трясёт разом весь ланкийский двор, не различая чинов. Равана отступает, сохранив лицо: «пусть царь остаётся; нет мне в нём надобности». Сам обряд — обнесение огнём, и ряд его идёт сверху донизу без обрыва: Хари, затем Лакшми, Брахма, Чандика, Адитья, Шанкара, Гаури, Ганапати, планеты — и тут же, между ними, собственные мать и отец, — затем наги, затем коровы с крашенными суриком рогами, затем кони, слоны, колесницы и царские знаки. А напоследок над головою самого государя водят простую деревянную плошку, и делает это «блудница или жена доброго рода»: различия между ними для этого дела не сделано. Творить обряд велено «желающему блага живым существам», годится он и для деревни, а обещанное можно проверить: «недуги идут на убыль и возрастает обилие пищи». Заслугою же царя названо не завоевание, а то, что он «взрастил народы», — и последнее слово в главе остаётся за пастухом.

Юдхиштхира спрашивает не для себя: «поведай мне по милости — тем подвижникам, что желают блага». Передача обета уводит его прямо к противной стороне: Кришна — Бхригу — Ушанасу, наставнику асуров, — и дайтье Прахладе, названному мудрым без оговорки о рождении. В ряду сравнений лучшим из миров назван не рай, а земля. Имя обета выводят от слова «грозный» — «невозможно», так здесь говорится» — а через сорок стихов выведут заново, от Бхишмы, говорившего с ложа из стрел, и первое объяснение молча забудут. Век за веком обет спускается по сословиям: провидцы, потом цари, потом вайшьи и шудры, — тот самый перечень, что открывает его шудре, ставит шудру в конец убывающего ряда. Жене обет позволен «по слову мужа», а вдове — сам по себе, и вдова оказывается свободнее замужней; ей же обещан «прирост сыновей и внуков», взять которых ей уже неоткуда. Устав нагляден и телесен: пять дней почитание восходит по телу — стопы лотосами, колени листом бильвы, пуп соком бхринги, плечи, голова цветами малати; а внутрь идут коровий навоз, моча, молоко, простокваша — названные прямо, без смягчения, и объявленные средством «ради очищения тела», — после чего четыре дня без пищи, в чём и состоит вся тяжесть. Похвала обету не считает: пять дней без вина объявлены выше целой жизни без вина, а тягчайшие падения снимаются одним разом. В конце из собственного греха лепят изваяние — с мечом, грозным лицом, — обвивают чёрною тканью, наряжают венком и золотыми серьгами и отдают брахману: скверну передают из рук в руки живому человеку. Плодом же названа не награда, а перемена: «став твёрдым... с утишенным умом», причём отрешённость помещена после исполнения желаний, а не вместо них. И последним словом главы оказывается не преданность и не заклинание, а голод: «силою воздержания от вкушения пищи».

Праздник этот открыто назван изобретением борцов: «поскольку заведена она борцами, потому и зовётся двенадцатою борцов». Возведён он не к небесному событию, а к определённому дереву на определённом берегу — баньяну Бхандира на Ямуне, — и заведён восьмилетними в игре. Составитель сохранил поимённый список товарищества, чего в таких книгах почти не бывает: Сурабхадра, Мандалика, Йогавардхана, Йогада, Якшендрабхадра, — а рядом, тем же оборотом и на равных правах, женский перечень: Гопали, Палика, Дханья, Вишакха, Дхьянаништхика, Ильванугандха, Субхага, Тарака, Дашами. Радхи среди главных пастушек нет — умолчание, говорящее о возрасте текста. Борцов триста шестьдесят, по числу дней в году. Женщины названы «борчихами» — тем же словом, что и мужчины, только в женском роде, — и подношение их включает вино и мясо, тогда как главою раньше вино и мясо были ровно тем, от чего в обете отказываются: соседние главы велят противоположное, и разнобой этот подлинный. Хмельное перечислено наравне с молоком, без оговорки. Зовут борцов со стороны; сходки молодых жён с ласковой беседою записаны в устав как часть праздника; объём обета отдан на волю самого обетника — «по желанию». Схватка внесена в список приношений наравне с цветами, и ночь отдана не молчанию, а кликам и пляскам. Держится обычай не заслугой, а признанием: «и поныне умножает радость моего ума». Первым плодом названо не небо, а приплод в загоне — коровы, буйволицы, козы, овцы. А в конце обещание оборачивает слово против себя: женщин обиходно зовут «абала», «бессильные», — и вот этим-то «бессильным» обещана в дар сила, а сверх того «то, что у них на сердце». Хвала в последнем стихе отдана не набожности, а рукам.

Царя Видарбхи опознают не по делам, а через дочь: «отец Дамаянти, некогда тесть Налы». Пуластья заходит к нему мимоходом, «по случаю странствия по бродам», — разговор, ради которого написана глава, начинается со случайного захода. Царь встаёт, уступает своё место и подносит гостю царство вместе с самим собою. А затем спрашивает — и оговорено прямо: «ради блага всего света». Вопрос его о чужой муке: ад, утроба, недуги, разлуки, беды, «рождённые нищетою», и те, кто «кормится чужою мукою», — причём хищники причислены к страдающим наравне с жертвами. Побуждение названо не рассуждением: «тяжко разболелся ум мой». И просит он средства дешёвого — чтобы «малым усилием рождался весьма великий плод». Малым усилием оказывается ночь в мокрой одежде под капающим горшком в самый холодный месяц. Устав дальше говорит языком плотницкого заказа: навес десять локтей, жертвенник пять, сиденье в тридцать шесть пальцев, два столба с перекладиной. Достаток уравнен дважды: горшок «золотой... или же глиняный», отверстий в нём «тысяча, или сто, или хотя бы одно». Доля самого обетника во всём этом — сидеть под водою и молчать, пока вокруг кричат, играют и читают вслух Харивамшу, сказание о Супарне и Бхарату до рассвета, а чтецов выбирают за умение изъяснять. Слабому дозволено потом мыться тёплою водою. Наставнику велено отдать «хотя бы и всё своё достояние» — требование, выгодное тому, кто его записывает, — и тут же смягчено оговоркою; раздача доходит до нищих и бродячих певцов, а хозяин ест последним. Награды исчислены: тридцать два четверовековья в облике Вишну, затем Рудралока, Брахмалока, мир Солнца — ряд, идущий не вверх, а вниз, — и «по исчерпании заслуги» возвращение на землю, поданное как удача. Обет объявлен тайным, «непосвящённому не давать», — и тут же назван издавна творимым женщинами, вайшьями и шудрами. Скупость запрещена даже бедняку. Побуждением открыто назван страх. А последний стих приписывает рассказ «врагу Десятиликого», хотя рассказывал Пуластья — родной дед Раваны.

Глава начата с тех, кому обычное делание не по силам: спрашивают о дне для тех, кто «всегда не в силах поститься». И ответ им под стать: плод обещан «без усилия», годится любое ближнее слияние двух рек, а награда за него — полная награда Ганги, до которой они не дойдут; спор о равноценности отсечён словами «рассуждать тут не о чем». Золото оговорено «по силе», каждое даяние — «по силе», и единственная строгость, оставленная неспособному, — ночное бдение. Дальше идёт повесть, и она лучшее в главе. Купец, «отбившийся от своего каравана», плутает по раскалённой пустыне, где деревья дают шипы вместо тени, где «пищи и воды не находят даже тучи», а олени гибнут оттого, что вода оказалась «точно запрудою из песка». Встречает он владыку претов — тот едет на плечах подданного и первым делом спускается со спины, чтобы подойти к чужому, и начинает не с угрозы, а с вопроса. В полдень с дерева падает горшок с водою и рисом, и хозяин отдаёт его целиком гостю, потом кормит своих, а сам ест после всех и то, что осталось; хватает ровно, без остатка. На купеческий вопрос «как малым питаешь многих» дан ответ о неистощимости, а власть свою владыка объясняет без прикрас: «они стали моими слугами — по причине пищи и питья». Вина его — не злодейство, а неподанное: «не подано было подаяние просящему, томимому жаждою», — и вечная жажда в пустыне в точности повторяет её. Тревожится он не о себе, а о том, что станет с его подначальными, и просит записать их имена и роды: спасение идёт поимённо, и орудием избавления оказывается простая грамотность. За труд обещан клад, и освобождается сам он ровно в тот час, когда позаботился о других. А дальше сказано то, чего в таких повестях обычно не говорят: купец делал всё это «из жадности к богатству» — и дело всё равно сделано по чести, а после клада он продолжал обряд год за годом, когда платить стало уже некому. Освобождённые благодарят во сне не бога, а человека.

Глава примечательна прежде всего тем, чего в ней не прячут. Бали назван «занозою трёх миров» — и через строку, устами того самого, кто у него всё отберёт, «моим преданным, чьё дыхание отдано мне», утишенным, обузданным, верным слову. Действие названо не наказанием, а прямо: «отобрав дорогое ему, отдам это небожителям», — и ждать решено, «когда узнаю его наделённым смирением», то есть пока брать станет легче. Чьё это благо, сказано без притязания на беспристрастие: «благо богам, но зло ненавистникам богов». Мать движима «жаждою сына», рождённый описан коротконогим, с большою головою, худым руками и чревом, — а увидев его, она порывается заговорить, и речь её пресекается; о чём именно, не сказано. Просьба о трёх шагах соразмерена так, что отказ выглядел бы мелочностью, и губит Бали не оплошность, а то, что он не стал торговаться; уговор исполнен буквально и тем обращён в свою противоположность. Знаменитого продолжения — подставленной головы — в этой главе нет вовсе; третьего шага просто «не обрёл». Отобравший тут же берёт обобранного под охрану «моею рукою» и обещает ему престол самого Индры, чем всё дело и обесценивается, а сам исчезает, не взяв себе ни доли. Дальше идёт устав, соразмеряемый с достатком на каждом шагу: сосуд «золотой... а то и бамбуковый», сезам «адхакою — богатый, или прастхою, или кудавою», и лестница множителей, где обряд стоит стократ, преданность — стотысячекратно, а выше всех — преданность вместе с добрым нравом: одной веры оказалось мало. В служебнике даритель всякий раз оговаривает, что дар не им сделан, а своим называет только поднесение; пища прямо отождествлена с богами поимённо, и среди них назван Яма; перечень воплощений насчитывает восемь имён, без двух позднейших, и разложен по телу от стоп к голове. Принимающий дар вслух объявляет, что берёт не он: «Вамана — приемлющий сие». А в конце в самый стих вписалась заметка толкователя — с оборотом «таков смысл», — разрешающая доводом, а не властью, можно ли поститься двое суток подряд.

Короткая глава о полугодовом обете — от пауши до джьештхи, — и в ней два места стоят целой книги. Первое: довод, зачем всё это делается, — «почитание Говинды — по истинному чувству»: делание держится подлинным чувством, а не исполненным порядком, и другого обоснования глава не приводит. Второе: крайняя мера послабления. Засчитывается всякая степень участия — «сотворённая, возжеланная, увиденная, начатая», — а сверх того довольно и того, что обет просто «вспоминаем день за днём». Требование сведено к тому, что доступно и лежачему больному. Полгода размечены шестью именами, по одному на месяц: Пундарикакша, Мадхава, Вишварупа, Пурушоттама, Ачьюта — и в шестой «Джая», объявленное «тайным именем» и в той же строке произнесённое вслух. Поделено полугодие и по веществу: первые месяцы сезам — им же и моются, и питаются, — дальше пять коровьих веществ. Строгость здесь не резкая, а растянутая: есть раз в сутки, к ночи, «без масла и щёлочи» — запрет поваренный, а не нравственный. День оставлен на выбор, «одиннадцатый или же двенадцатый». Что отдать в конце года, решает сам дающий — «что самому желанно», — а перечень идёт следом лишь подсказкою, и рядом с золотом в нём стоят посуда, сиденье и постель. Принимающий, как и главою раньше, вслух заменён богом: «да будет принято Кешавою». Награда не задана заранее — «всё, чего ни пожелает умом», — и обет прямо назначен тем, у кого «есть желанная цель»: бескорыстия с них не спрашивают. Глава об обретении кончается тем, что человеку обещают, где жить. Одна мелочь выдаёт составителя: слушателя дважды окликают «владыкою богов», хотя слушает царь Юдхиштхира, — обращение досталось от другой беседы и здесь не выправлено.

Годовой обет, у которого всё — от питания до награды — держится коровы. Постоянное даяние здесь не подарок человеку, а «коровий дневной корм»: мера отмерена по едоку, а не по достатку дающего. Для сравнения взят дар несбыточный — бык «с золотыми рогами, серебряными копытами» и сто коров, — а требуется охапка сена; в этом разрыве и заключено всё послабление главы. Питается обетник весь год коровьим — мочою, навозом, простоквашею, молоком, названными своими именами без замены на благообразные, и цель этого объявлена телесною: «ради своего очищения». Обряд состоит прежде всего в имени: его шепчут, им почитают, и первое слово по пробуждении назначено заранее — «сам, едва пробудившись... да возгласит: „Говинда“». Есть в главе и правило, которое смягчить нечем: «да избегает он бесед с иноверцами и творящими беззаконное», — разномыслие поставлено в один ряд с беззаконием, и довода этому не дано. По завершении года чтут уже двоих, Говинду с Падмою, и просят не платы, а расположения: «да придёт Говинда в благоволение обетом сим моим». В доказательство составитель ссылается не на древность, а на настоящее: такие люди «видны в мире и поныне, точно месяц», — и сравнение выбрано лунное, то есть похвала негромкая. Замечательнее же всего два последних поворота. Дело оценено не по заслуге дающего, а по тому, каково скотине: «и коров он веселит». А наградою вишнуитского обета названа не Вайкунтха, а «мир коровы изобилия, свободный от печали»: где всё делание, там и воздаяние.

Глава написана для тех, у кого прежние обеты не задались: спрашивают не о том, как исполнить, а о том, что бывает, когда исполнить не вышло. Ответ начинается сурово: «от ущерба — ущерб плода», и в перечне последствий стоят «кривыми, горбатыми, бесплодными и слепыми становятся люди» — увечье истолковано как приговор за небрежность в обряде, и по такому счёту родившийся слепым уже виновен, а доказать обратное ему нечем; смягчать это не следует. Но тут же перечень поворачивает в другую сторону и становится рядом житейских несовпадений: в добром роду — дурного нрава, дурного рода — при твёрдом нраве, красота без средств нарядиться, уменье наряжать при безобразии. Спрашивающий не спорит с приговором, а спрашивает о поправимом — «чем бы стало это бездырым», — и недоделанное мыслится прорехою, которую можно зашить. Средство привязано не к особому часу, а к будничному распорядку: «омывшись... вкушая... идя... засыпая» — говорить «Нараяна»; сутки замкнуты назначенным словом с обоих концов. В самое заклинание вписано признание неудачи — «что бы за семь рождений ни было мною сотворено ущербным обетом», — а просьба подкреплена доводом, а не одною мольбою: «как неущербен весь мир, и он — ты сам... так да будут неущербны все мои обеты». Даяние назначено зерном и толокном, сосуд «золотой, серебряный, медный и глиняный», причём глиняный назван желательным наравне с золотым, а ниже него дозволен просто лист палаши — дешевле уже нет ничего. Год замыкается не наградою, а извинением: «простёршись, да испросит он прощения». Поправляют при этом то, чего человек и не помнит — «где-либо за семь рождений», — и обещано не прощение вины, а доделывание недоделанного. Обет прямо открыт «мужами и жёнами», без условий о чьём-либо дозволении, и назначен тем, кто хочет плода: бескорыстия с них не спрашивают.

Женщина названа в первой же строке — «муж или же, если случится, жена», — и никакого дозволения от мужа при этом не поставлено. Условие поставлено внутреннее: говорить имя «соединённый с чувством», и говорить его вставая и засыпая. В образец поставлен не победитель, а потерявший всё: «Девендра, лишившийся царства», — причём обрёл он не прежнее, а «желания новые». Год расписан по третям, и каждая треть различается не молитвами, а вещами: красные цветы, потом жасмин и дешёвая древесная смола, потом благовоние по выбору; очистительное питьё в каждой трети своё — вода от омовения коровьего рога, вода с дарбхою, коровья моча, — и ряд этот делается всё труднее. Дважды повторено, что подношение и своя еда — одно и то же: разделения на пищу для бога и пищу для себя здесь нет. Мерою даяния названа не только возможность, но и любовь — «по силе своей, по любви своей», — а довод дан тот же, что и главою раньше, дословно: «Говинда, почтённый лишь истинным чувством, тем и доволен». Год замыкается, как и в прошлой главе, не наградою, а извинением перед людьми. Но лучшее здесь — перечень того, чего люди на самом деле просят: «бездетный обретает сына, безденежный обретает деньги», одолённый недугом — здоровье, «девица обретает доброго мужа» (просьба записана как её собственная, и муж в ней оговорён как добрый), и — самое житейское — «свидание с уехавшими». Деньги названы вторым желанием прямо, без благочестивого прикрытия; в число исполненных просьб попала и учёность; а среди постившихся исстари женщины, вайшьи и шудры перечислены в одном ряду с царями и брахманами. Счёт обещанных благ кончается не богатством, а здоровьем. Кончается же вся глава не похвалою исполняющим, а упрёком не исполняющим — и упрёк этот подан вопросом: «как обретут они желаемое умом?»