Garuḍa Purāṇa

Краткий свод нисхождений Вишну — Рыба, Черепаха, Дханвантари, Вепрь, Нарасимха, Парашурама, Рама, — объяснённых одной целью, названной в первом же стихе: погубить закон дайтьев и охранить веду. Дханвантари не отделён от Вишну: тот же бог восстаёт из океана с амритой и передаёт Сушруте врачебную науку. Вся «Рамаяна» уложена в четыре стиха, без разлуки и второго изгнания Ситы. От Ситы речь переходит к Анасуе, и дальше идёт сказание о прокажённом брахмане Каушике: жена по его слову несёт его к блуднице, он во тьме задевает ногой посаженного на кол Мандавью, тот назначает ему смерть на восходе — а жена останавливает восход, и мир много лет стоит в ночи. Брахма разрешает это правилом «жар утишается жаром»: одну подвижницу останавливают другой.

Вся «Рамаяна» в пятидесяти одном стихе. Сказание начато от лотоса на пупе Вишну — с той же строки, с какой начиналось родословие. Спор о царстве уложен в два слова: «был упрошен Кайкейи»; Бхарата берёт не царство, а сандалии и правит, не входя в столицу; Равана приходит «несущим тройной посох», и обман со святостью обозначены одной вещью в руках. Хануман «сам приходит в узы», а Сита не просит спасти её — она велит передать, чтобы Рама увёл её скорее. Вибхишана получает Ланку до битвы, а не после. Убитые ракшасы перечислены списком в четырнадцать имён — дольше, чем всё описание боя; Сита названа «чистой» ровно в тот миг, когда её берут обратно, и испытания огнём здесь нет. Кончается сказание не смертью царя, а исходом целого города: Рама уходит на небо вместе со всеми, кто жил в Айодхье.

Житие Кришны в одиннадцати стихах. Всё детство изложено списком побеждённых — Путана, повозка, двойные арджуны, Калия, Дхенука: событий как таковых нет, есть перечень устранённого. Поднятие Говардханы и почитание Индрой стоят в одной строке, без спора между ними. Цель объявлена в начале, и «обет исполнил» сказано ещё до всех подвигов. Бане отсекают тысячу рук, но две оставляют: победа отмерена — побеждённого возвращают к обычной мере. Возвращённый сын Сандипани поставлен в один ряд с воцарением Уграсены и охраной богов, а уход Хари назван мимоходом, придаточным оборотом, на котором глава и кончается.

Вся «Махабхарата» в сорока трёх стихах. Причина войны названа дважды и по-разному: снятие бремени земли — и стечение судьбы; Пандавы прямо названы «поводом». Спасение из смоляного дома объяснено одним словом — «своим разумением»; проигрыш в кости приписан не Юдхиштхире, а тем, по чьей мысли стоял Дурьодхана; требование Пандавов сведено к пяти деревням, а отказ занимает полстроки. Смерть Бхишмы описана как исполнение расчёта — он дождался северного пути солнца. Война кончается ночным избиением спящих, и мотив назван прямо. Замыкают главу будущие нисхождения — Будда и Калки — и Дханвантари с врачебной наукой, тем же, чем кончалась и глава о десяти нисхождениях.

Начало врачебной части: говорить начинает Дханвантари, обращаясь к Сушруте. Глава выстроена как словарь — сперва одиннадцать имён недуга, потом пять частей его познания (причина, предвестие, признак, облегчение, развитие), потом шесть слов для признака: прежде чем лечить, книга устанавливает, как называть. Облегчение определено через противоположность, так что проба лечением сама названа способом распознавания. Время недуга определяют долями суток и долями после еды — по тому, когда становится хуже, видно, какая доша возбуждена. В перечне причин рядом стоят гнилое мясо, перемена пищи, созвездие рождения и совершённые грехи: врачебное, астрологическое и нравственное объяснение болезни не разведены. Особо назван вред от неправильных родов и неверного ухода за роженицей.

Восемьдесят шесть стихов о лихорадке. Она возведена к оку разгневанного Рудры — и тут же названа рождающейся от небрежения: причина мифическая и причина бытовая поставлены рядом. У каждой твари и стихии своё имя жара: пакала у слонов, аларка у псов, индрамада в облаках, ушара в земле. Саннипату опознают не по признаку, а по тому, что признак не держится: сон всегда или вовсе никогда, пот великий или никакой. Четыре «пришлых» лихорадки — от удара, одержимости, проклятия и наговора — поставлены вне учения о дошах, и самыми нестерпимыми названы последние две: книга сама указывает предел своих средств. Расхождение Агнивеши и Хариты о сроках приведено без выбора между ними. Возвраты болезни объяснены двумя сравнениями: семенем в политой земле и ядом, отступающим в своё вместилище. Лихорадка расписана по семи тканям, и достигшая семени названа смертельной; завершает главу перечень признаков выздоровления, где рядом с лёгкостью тела и голодом стоит зуд на голове.

Кровотечение как болезнь жёлчи и крови. Смешиваются они, пока не станут «взаимно равного облика», и болезнь называют по тому, чем окрасилось и запахло вещество. Среди признаков — неразличение синего, красного и жёлтого: расстройство зрения занесено наравне с рвотой и кашлем. Исходы перечислены по всем отверстиям тела, включая поры волос, и направление истечения решает, исцелима ли болезнь: верхнюю гонят вниз послаблением, нижнюю — вверх рвотою. Про нижнюю сказано прямо: «терпима, но не долголетен тот». Когда очищение невозможно, его заменяет утишение — и книга признаёт это заменой, называя её тем же словом.

Пять видов кашля — от ветра, жёлчи, слизи, ранения и истощения. Разобран он прежде прочего по одной причине: «действует быстро», так что порядок изложения задан скоростью болезни. Звук кашля описан на слух — подобен треснувшей бронзе; жёлчный узнают по мельканию «словно светил» в глазах при приступе. Среди признаков чахотки названы сальность лица и «прекрасный вид глаз»: обманчивое благообразие занесено наравне с кровью в моче. Один и тот же кашель назван терпимым у сильного и губительным у истощённого — прогноз зависит не от вида болезни, а от того, кому она досталась. Кончается глава правилом ко всей врачебной части: недуги эти происходят от небрежения, потому побеждать их надо поспешностью.

Пять видов одышки — малая, тамака, прерывистая, великая и верхняя. Наблюдение записано точно: лёжа дышать трудно, сидя легче, а облегчение приходит на миг, сразу после отхаркивания. В причинах рядом стоят пыль, дым, ледяная вода и удар по уязвимому месту, а тамака, сказано, усиливается от облаков, воды и холодного восточного ветра — погода названа прямым возбудителем. Описание тяжёлого приступа держится на одном сравнении: дышит, словно буйный бык. Заключение резкое: пока признаки неявны, болезнь исцелима; явные непременно уносят жизнь — граница врачебной помощи проведена по времени, а не по средствам.

Икота отнесена к тому же корню, что и одышка: причина названа общей, и заново глава её не повторяет. Пять её видов различают по времени — одна следует за голодом, другая уходит с едою, третья усиливается при переваривании; малую узнают по месту, откуда она расходится, от основания ключиц. Великая описана через то, что отнимает: речь, память, сознание. Противоположение неожиданно: «глубокая», с глубокой причиной, хорошо исцеляется, а первые две — нет. Последняя строка ставит икоту и одышку особняком: к гибели ведут все недуги, но эти быстрее прочих — они «во время смерти устроили себе обитель».

Царская чахотка — «предводитель многих недугов». Имя объяснено дважды и оба раза оставлено как есть: болезнь была у царя созвездий, месяца, и вдобавок сама царствует над недугами. Четыре её причины названы без всякой мифологии: дерзость не по силам, удержание естественных позывов, растрата семени и нарушение порядка еды. В перечне признаков сны стоят наравне с болями — падение под хищниками, восхождение на груды пепла, пустые селения, высыхающая вода; там же рост ногтей, волос и костей: на исхудавшем теле замечено то, что продолжает расти. Истощение объяснено разрывом в усвоении: пища переваривается, но сок «не идёт ни к крови, ни к мясу». Правило отказа сформулировано прямо — при малых признаках, но крайнем истощении больного лечить не берутся.

Короткая глава об отвращении к еде и о рвоте. Пятая причина названа прямо — жжение ума: скорбь и гнев отнимают вкус так же, как доша, и поставлены в тот же ряд. Вкус во рту расписан по дошам — вяжущий, горький, сладкий, — а при душевной причине вкуса нет вовсе, так что отсутствие признака само стало признаком. Рвоту различают по цвету, вкусу, густоте и звуку изверженного, а не по количеству; отдельно оговорена рвота от червей и испорченной пищи. Наделённого всеми признаками сразу велено оставить.

Пять сердечных недугов и шесть видов жажды. Сердечный недуг от ветра описан прежде всего через состояние — пустота, страх, скорбь, нетерпимость к звуку: душевные признаки поставлены впереди телесных. Боль передана одним сравнением, «раздирается словно пилою», и тут же сказано, что недуг убивает быстро. Жажду объясняют иссушением водоносных жил у корня языка, горла и нёба, а горло описывают так, будто оно усеяно остями колоса. Отдельно названа жажда у разгорячённого, который внезапно выпил холодной воды: причиной оказывается не питьё и не зной, а их столкновение. Шестой вид — жажда от чужого долгого недуга, то есть след другой болезни. Колофон в издании называет главу «кислой жёлчью», хотя речь идёт об ином; он оставлен как напечатан.

Хмельное описано десятью свойствами, и жиру оно названо прямой противоположностью: действие выведено из состава. Три степени опьянения расписаны как три состояния — веселье, безудержность (со слоном без стрекала: сила есть, управления нет) и неподвижность, о которой сказано резче всего: состояние горше самой смерти, где не различают ни дхармы, ни беззакония. Обморок различают по цвету, увиденному изнутри перед потерей сознания; оцепенение отличают от падучей одной чертой — та же неподвижность, но без отвратительных движений. Тонущего в оцепенении сравнивают с человеком в океане, полном чудовищ: вытащить надо быстро. Последний стих не запрещает, а измеряет: кто различил силу, страну, сосуд, природу, выносливость и возраст и пьёт по мере тела — тот пьёт амриту.

Пятьдесят девять стихов о геморрое. Название объяснено делом: «аршас» — от того, что заграждает путь; имя выведено не из вида нароста, а из того, чему он мешает. Врождённые случаи отнесены к повреждённости семени и небрежению родителей, и все родовые недуги объявлены неисцелимыми. В перечне причин отдельно названы женские — выкидыш и давление растущего плода, — а вред приписан обеим крайностям: и удержанию позывов, и натуге. Наросты различают по виду: сухие и шершавые от ветра, истекающие от жёлчи, плотные и зудящие от слизи, — и описывают через знакомые вещи: стручок, финик, ююбу, коробочку хлопка, коралл, коровье вымя. Больной сравнён с деревом, изъеденным червями. Прогноз привязан к складке: во внутренней неисцелимо и лишь поддерживается, во второй трудно и долго, во внешней легко.

Понос и грахани. Шесть причин перечислены одним рядом, и последние две — страх и скорбь: душевное стоит наравне с пищей и червями. Различение построено на осмотре извержения — сухое и пенистое от ветра, жёлтое и зловонное от жёлчи, густое и слизистое от слизи, — а сверх того взята проба на воде: тяжёлое от порчи сока тонет, лёгкое от слизи нет. Грахани названа следствием нерадения: у кого при поносе «не весьма усерден», у того она и возникает. Одно наблюдение сохранено вопреки общему правилу: при съеденном наступает облегчение. Замыкает главу список восьми «великих недугов» — ветровой недуг, камень, проказа, мочеизнурение, водянка, свищ, геморрой и грахани.

Сорок стихов о задержке и затруднении мочи. Тринадцать состояний разобраны порознь и названы по образу того, что ветер делает в пузыре: «ветряной пузырь», «ветряной камень», «ветряное кольцо». Признаки взяты из самого мочеиспускания — струя заграждена, идёт по каплям, испускается раз за разом, — а не только из боли. Имена служат указанием, что смотреть и что нюхать: «моча с семенем» опознаётся по виду воды с золою, «поражение» — по одинаковому запаху мочи и кала. Отдельно назван случай без боли вовсе, и отдельно сказано, что прерывистая струя лучше, чем тяжесть уда. Глава закрыта счётом собственного предмета: так изречены недуги, производимые мочою.

Тридцать девять стихов о прамехе. Счёт дан прежде описания: двадцать разновидностей — десять от слизи, шесть от жёлчи, четыре от ветра. Имена выведены из сравнения с вещью, которую врач видел: моча куркумная, мареновая, кровавая, сальная, мозговая, тростниковая, хмельная, слюнная, песочная, подобная туши. Осмотр ведётся всеми чувствами — по запаху, цвету, вкусу и осязанию, — а признаком служит и самый ход мочеиспускания. В причинах рядом с пищей названы сидение на одном месте, лежание и бездвижность. Порядок порчи расписан по шагам: слизь портит тело, влагу, пот, жир, сало и плоть и лишь потом оседает в пузыре. Десять нарывов, рождающихся от небрежения, различают по геометрии — мера блюдца, вид черепахи, впадина посредине. Предвестия перечислены прежде самой болезни, вплоть до муравьёв, сбегающихся на мочу; а конец главы разделяет исходы на излечимый, поддерживаемый и тот, где стоит предначертанное.

Шестьдесят один стих о нарыве и гульме — самая большая глава врачебного раздела. Причины перечислены прежде имени болезни: пища, поза, порча крови и тканей, и лишь затем определение. Внутренний нарыв назван опаснее внешнего именно потому, что стянут и не истекает, а осложнение выводится из места: пуп даёт раздутие, пузырь — затруднение мочи, лёгкое — заграждение горла, сердце — боль по всему телу. Путь прорыва привязан к высоте: выше пупа — через рот, ниже — через задний проход. Разбухание мошонки разложено на семь видов, опознаваемых на ощупь, а среди причин рядом с дошами стоят привычка удерживать мочу и омовение холодной водой. Гульма опознаётся движением — она дёргается, как облепленная муравьями, — и смертельной названа та, что не сходит со своего места. Подобная беременности гульма отделена от беременности по времени: она долго зреет и не возрастает. Имя «видрадхи» выведено из скорости созревания, а глава закрыта перечнем предвестий, с которых распознавание начинается.

Сорок пять стихов о недугах живота. Общим корнем назван слабый огонь, а в цепь причин прямо включено незнание собственного состояния: кто не различает, переварена ли пища, вкушает неподобающее. Восемь разновидностей — от дош порознь и вместе, от селезёнки, от паха, от раны и от воды. Осмотр ведётся всеми чувствами: живот урчит, ветер выходит со звуком, раздутый живот отзывается дивным звуком, а при водянке удар не даёт звука вовсе. Печень разобрана по образцу селезёнки, теми же словами; отдельно назван случай, когда живот пронзён костью и содержимое течёт наружу. Имена сохранены в разноголосице предания — «дырявая» и, как говорят иные, «истекающая»; «журавлиный живот» назван по птице, и название само служит описанием. Глава начинается с предела — когда вода всюду, сетование бесплодно — и им же кончается: всякая водянка большей частью крайне трудна.