Viṣṇu Purāṇa

Начинается новая амша, и с нею новый род письма: вместо правил — родословные. Три амши говорили, как устроен мир и как в нём жить; четвёртая показывает, кто в нём жил на деле. Обещание дано неожиданное: перечень предков служит «истреблению греха всего рода» — простое повторение имён названо очистительным.

Родословная начата не с человека, а с безначального: Брахман, состоящий из Вишну, — Хираньягарбха — Брахма — Дакша — Адити — Вивасван — Ману. Первая же история рода — о человеке, которого дважды переменили: от оплошности жреца вместо сына родилась Ила, милостью богов стала Судьюмной, гневом владыки — снова женщиной, и от Будхи родила Пурураваса. Так оба великих царских рода сходятся в одном человеке.

Дальше — судьбы, где сословие не приклеено к рождению намертво: Пришадхра за убийство коровы наставника делается шудрой, а Набхага достигает вайшьянства без всякого греха — просто переменив дело. И длинная цепь имён, про большинство которых сказано лишь «великой силы и доблести»: целые жизни уместились в полстроки.

В середине списка — то, чего в перечнях почти не бывает: апсара Аламбуса сама избрала земного царя Тринабинду, и от этого союза пошёл город Вишала. А целый род охарактеризован одной строкой: долголетие, величие души и праведность — «по милости Тринабинду»; заслуга приписана основателю, ибо род несёт не только имя, но и последствия.

Затем начинается история, ради которой главу и помнят. У царя Райваты дочь на выданье, и он идёт спросить у самого Брахмы, кому её отдать. Пока он стоял и слушал пение двух гандхарвов, ему казалось — мгновение; а Брахма отвечает мягко и страшно: женихов, о которых ты говоришь, уже нет, и нет правнуков их правнуков. Прошли многие четвероюги; идёт двадцать восьмая, близка Кали. И первыми в списке потерянного названы сыновья, друзья, жёны — казна и войско идут в конце.

Прежде чем ответить, творец мира складывает ладони и склоняет голову, говорит сперва о том, чего не знает, и о том, что время не властно над Ним — над тем, у кого время ничего не отнимает. А ответ дан почти между делом: Он нисшёл на землю — для тебя.

Возвращение написано глазами человека, отставшего от времени: люди кажутся ему малорослыми и скудными разумом, а свой город он не узнаёт — тот зовётся теперь Дваракой. И последняя подробность: Баларама концом плуга пригибает рослую Ревати, и она становится как другие. Прошлому нельзя войти в настоящее целиком; чтобы жить здесь, приходится умалиться до здешней меры.

Глава начинается тем, чего Райвата не застал: город разрушили, пока он ждал совета. А затем идёт солнечный род — и в нём случаи, где сословие не приклеено к рождению: род, рождённый от кшатрия, числится брахманским, ибо сыновей бездетному родил брахман.

Родоначальник династии появляется на свет из чихания Ману. Его внук Викукши, устав и проголодавшись на охоте, съедает одного зайца из мяса, предназначенного предкам, — и получает прозвище Шашада, «зайцеед», и изгнание; но живёт дольше прозвища и правит землёю по дхарме.

Его сын Пуранджая ставит богам дерзкое условие: пусть владыка трёх миров повезёт меня на себе. Индра соглашается одним словом «ладно», и прозвище остаётся не по победе, а по позе: Какутстха, «стоявший на загривке».

Дальше — Кувалаяшва, убивший асура Дхундху: победитель получает имя по убитому, а следующей строкой сказана цена — войско из двадцати одной тысячи сыновей сгорело от одного дыхания, уцелело трое. И Юванашва, который из жажды и из вежливости — не стал будить спящих — выпил освящённую воду, предназначенную его жене, сам понёс дитя и умер, когда оно вышло. Кормить младенца некому; Индра говорит: «меня будет сосать этот» — оттуда и имя Мандхатри.

Вторая половина главы — повесть о Саубхари, и начинается она с рыбы. Подвижник двенадцать лет стоит в воде, а рядом старый сом живёт посреди своего потомства, «крайне довольный». Всё падение уместилось в одну мысль: «ах, счастлив этот» — и человек, простоявший двенадцать лет в реке, не выдержал вида семейной возни.

Он идёт свататься к Мандхатри, у которого пятьдесят дочерей. Царь, оглядев тело, разбитое старостью, ищет уловки: пусть решают сами девицы. Саубхари разгадывает его вслух — и на пороге девичьего покоя делает себя прекраснее гандхарвов. Царевны ссорятся из-за него наперебой, «словно слонихи — вожака стада»: просил одну, выбрали все.

Отец приходит проверить и в каждом из пятидесяти дворцов слышит одно и то же: «муж не выходит из моего дома, и сёстры от того несчастны». У Саубхари рождается сто пятьдесят сыновей — и всё, чего он хотел, сбывается с избытком.

Прозрение приходит не от беды, а от полного счастья. Перечень его надежд самый обычный — пойдут ли ножками, женятся ли, увижу ли внуков, — и на этом он себя ловит: «при исполненных и исполненных чаяниях рождаются новые». Беда не в том, что желаемое не сбылось, а в том, что оно сбывается. И начало всего он находит там, где не искал бы никто: «моё сосредоточение погибло вместе с общением с рыбой».

Уходит он в лес вместе со всеми жёнами — оставлено обзаведение, а не люди, — становится нищенствующим и обретает высшее состояние. А читателю обещана ровно та награда, которой он сам добивался всю жизнь: свобода от «моё».

Змии, обобранные не силой, а числом — гандхарвов шесть коти, — просят Того, кто спит на водах; и он отвечает так же, как богам в прошлой главе: «войдя в человека, я приведу их к успокоению». Но посланцем за царём отправляют не бога и не змия, а реку: Нармада приводит Пурукутсу в подземный мир.

Победа достаётся ему, а главную награду получает она. Змии одаряют реку — и дар их обращён не к ней самой, а к людям: кто помянет её имя, того не тронет яд. Заклинание приведено целиком и коротко: утром, ночью, при входе в темноту; заметно, где оно родилось — там, где входят в тёмный чулан босиком. Битва забудется, а строчка на четыре слова останется в каждом доме.

Дальше — Сатьяврата, «верный обету», он же Тришанку, лишённый сословия и ставший изгоем. В двенадцатилетнюю засуху он кормит голодающую семью Вишвамитры, и вся тонкость в подробности: он вешает мясо на дерево и уходит — брахману нельзя брать из рук чандалы, и он устроил так, чтобы брать было не у кого. Забота о чужой чистоте больше, чем о своей чести; и Вишвамитра возносит его на небо в теле.

Потом царь Баху теряет царство и уходит в лес с беременной женой, которой соперница дала яд, чтобы задержать роды: дитя пролежало в чреве семь лет. Муж умирает, жена складывает костёр — и выходит отшельник Аурва со словами резкими и человечными разом: «полно, полно с этим дурным упорством». Довод у него один: ты не одна.

Младенец рождается вместе с тем самым ядом, оттого и зовётся Сагара, «с ядом»: то, чем его пытались извести, вошло в имя и в жизнь. Растёт он в лесной обители, учится ведам и оружию, а потом спрашивает: «матушка, где мы здесь? где наш батюшка?» — и мать говорит ему всё, не смягчая.

Обет отмщения почти исполнен, но за побеждённых вступается наставник самого победителя: Васиштха объявляет их «живыми мертвецами», и слово держат буквально, а людей оставляют жить. Цена названа прямо — они лишены своей дхармы.

Заканчивается глава тем, как пурана объясняет происхождение народов, которых знала в лицо: яванов, шаков, парадов, пахлавов. Приметы названы по наблюдению — кто как стрижётся, — а объяснение дано изнутри своего мира: они были нашими и утратили. От древности здесь ценна точность наблюдения; вывод о происхождении принадлежит своему времени.

Дар предложен на выбор — один сын или шестьдесят тысяч, — и выбирают сами жёны. Одному сразу дано имя «продолжатель рода», прочим только число: шестьдесят тысяч оказываются испытанием счётом. Отец единственного, Асаманджаса, ждёт: «вот подрастёт — образумится», — и пока он ждёт, сын успевает стать примером для всех шестидесяти тысяч.

Боги идут жаловаться не к Индре, а к отшельнику Капиле, и жалоба земная: молодые перестают делать положенное. Ответ короче некуда: «в немногие дни сгинут». Так и выходит: царевичи, раскопав землю, видят сияющего и решают, что перед ними вор. Капила чуть-чуть поворачивает глаза, и они гибнут от огня, поднявшегося из их же тел.

Тем же путём приходит другой — без оружия и склонившись. Ему предложено что угодно, а он просит за сожжённых. Обещание дано через голову двух поколений: Гангу приведёт его внук; и сила той воды объяснена с важной оговоркой — она действует и без намерения, довольно, чтобы в реку упала кость. А Сагара, потерявший шестьдесят тысяч, принял океан в сыновья.

Далее — Кальмашапада. Проклятие Васиштхи срывается прежде, чем он разобрался: сперва проклял, потом сел размышлять. Царя, зачерпнувшего воды для ответа, останавливает жена; и он выливает проклятие не на землю и не в небо, а себе на ноги — чтобы не погубить хлеба и воды. Прозвище «пятнистоногий» дурное, а стоит за ним поступок, которому нет цены.

Потом Мулака, «Женский доспех»: мальчика, которого искал Парашурама, спрятали обнажённые женщины, обступив кольцом, — единственная непробитая броня оказалась не из железа.

Кхатванге боги предлагают любой дар, а он спрашивает, сколько ему осталось жить. Ответ: одна мухурта. Он не просит прибавки — возвращается на землю прожить эти сорок восемь минут дома и говорит не молитву, а отчёт: как брахманы были ему дороже себя, как он не преступал долга и как нигде не видел никого, кроме Ачьюты — ни в человеке, ни в скотине, ни в дереве.

Затем — Рама, и пришёл Он один, а стал четырьмя. Пересказ стремителен, но одна строка стоит всех: одним взглядом он сделал Ахалью безгрешною — не простил, а вернул отнятое. Изгнание уложено в четыре слова: «не считая ни во что желание царства». На помазании в одном ряду с богами стоят обезьяны, медведь и брат убитого врага, а среди отшельников — Вальмики, сложивший эту самую историю.

Братья возвращаются на небо, и с ними уходят горожане и селяне Кошалы — просто потому, что любили. А род идёт дальше: Мару и ныне пребывает в селении Калапа, чтобы в грядущую югу начать заново; и последний из Икшваку гибнет на Курукшетре — одной строкой сшиты два великих сказания.

Вся беда этой главы выросла из молчания. Жрец честно объяснил, что занят на пятьсот лет, и попросил подождать; царь не ответил ни слова, а Васиштха истолковал молчание в свою пользу — «решив, что им согласовано». Оба остались уверены, что дело улажено.

Вернувшись и увидев у алтаря другого жреца, Васиштха проклял царя — спящего, не разбудив и не спросив. Ними просыпается уже проклятым, и первое, что говорит, есть упрёк по существу: «не окликнув меня». Он не спорит, был ли виноват; он говорит о том, что его не спросили, — и отвечает тем же, сам оставляя тело. Два великих человека сгубили друг друга, ни разу не сказав ни слова в лицо.

Васиштха получает новое тело и продолжает своё дело, а тело Ними остаётся лежать: его умащивают маслами, и оно не тлеет — выглядит так, будто он только что умер.

Когда боги предлагают ему дар, он говорит вещь, которую мало кто скажет: нет горя больше, чем разлучение тела и души, — и просит не давать ему тела более никогда. Но жить он всё-таки хочет, и место выбирает удивительное: в глазах всех существ. Оттого веки и стали смыкаться; имя его — Ними, а мигание по-санскритски нимеша.

Отшельники же, страшащиеся безвластия, берут мутовку и сбивают оставшееся тело, как добывают огонь, — и оттуда рождается царевич. Из обстоятельств выходят сразу три имени: Джанака («от рождения»), Вайдеха («сын бестелесного»), Митхи («от сбивания»); название целого царства выросло из того, чего у его основателя не было, — из отсутствия тела у отца.

Дальше — двадцать имён без единой подробности, и среди них одна строка, ради которой Митхилу помнит весь мир: пахал ради сына, а на плуге явилась дочь. Имя объяснено самим орудием: сита значит «борозда».

Закрывается род тоже одной строкой — «на Крити стоит» — и характеристикой, отличающей его от всех прочих: эти цари по большей части держатся знания о душе. У солнечного рода победы и подвиги, у митхильцев — знание. Что за цари должны были пойти от предка, который отказался от тела, если не эти.

Солнечный род открывался безначальным; лунный объявляется через имена царей — Нахуша, Яяти, Картавирья Арджуна. Здесь будут не праведники, а сильные, и первое, что услышим, — не подвиг, а похищение чужой жены, и не кем-нибудь, а самим родоначальником.

Сома помазан на владычество над травами, брахманами и созвездиями, совершает раджасую — и в него входит опьянение. Причина названа прямо: не бес попутал, а власть сама сделала это с ним. Он похищает Тару, жену Брихаспати, и — что тяжелее — не отдаёт её и Брахме. Ссора двоих разрастается в мировую войну, где у каждого пришедшего свой давний счёт, а женщина, из-за которой всё началось, уже никого не занимает.

Войну прекращают, Тару возвращают — и муж не принимает её беременной: «не должно тебе носить в моём поле сына другого». Она подчиняется немедленно, и вся её верность в том, что она выбросила дитя по его слову. А брошенный в тростник младенец едва родившись затмил сияние богов: тот, кого не захотел ни один отец, оказался ярче всех, кто из-за него воевал.

Затем оба отца хотят его — из-за красоты; боги допрашивают мать, она молчит от стыда, и правды требует новорождённый. Отвечает она только тогда, когда Прародитель удерживает ребёнка и спрашивает один, назвав её «дитя». Мальчик получает имя Будха, «разумный».

Вторая половина главы — Пуруравас и Урваши. Встреча описана дважды, с её стороны и с его: она оставляет гордость и небесное счастье, он отдаёт сердце. Уговор её странен и понятен разом: двух ягнят она зовёт сыновьями, пища её — одно топлёное масло, и она не должна увидеть его нагим. Во всех трёх условиях одно: она согласна жить здесь, но не согласна стать здешней.

Шестьдесят один год счастья — и дважды сказано «возрастала день ото дня». Беда приходит оттого, что на небе без неё стало скучно; гандхарвы крадут ягнят, и сломало царя не похищение, а слово «негодный мужчина». Он хватает меч, оправдываясь: «темнота ведь», — а гандхарвы применяют не оружие, а свет. Секунда видимости губит шестьдесят один год.

Остаются годовые свидания и дети, зачатые в них. Гандхарвы дают ему сосуд с огнём вместо жены, и он в сердцах бросает его в лесу: «сосуд принесён, а не Урваши». Ночью, вернувшись, он находит на том месте ашваттху, проросшую в шами — то самое дерево, из которого добывают огонь трением. Меру палочки он отмеряет пальцами, читая гаятри: орудие обряда выходит размером с молитву.

Так из одного огня стали три, и обряд, которым доныне живёт домохозяин, начался с того, что человек потерял и снова добыл огонь, гоняясь за женой. Неразлучности он достиг — но не она вернулась к нему, а он ушёл в её мир.

Джахну, увидев жертвенный двор залитым Гангою, водворяет в себе Пурушу жертвы и выпивает реку: сила берётся не из ярости, хотя очи и покраснели, а из того, кого он в себе поставил. Мирятся же удивительно — реку выдают ему в дочери, и оттуда вечное её имя Джахнави.

Потом Кушамба стоит в подвиге, чтобы родился сын, равный Индре, — и Индра, рассудив вслух «да не будет другого, равного мне», находит выход: рождается сам. Соперника не появилось, а обещанное исполнено буквально.

Дальше — история о том, как никто не получил желаемого. Отец не хочет отдавать дочь старому и гневному брахману и назначает невозможное: тысячу коней, у каждого непременно одно ухо чёрное. Жених приносит всю тысячу.

Он готовит два варева — жене на брахманского сына, тёще на кшатрийского. И мать говорит дочери правду о себе, неприглядную: «всякий желает своего сына достойным, а до братьев дочери ему мало дела» — обмануть проще всего, начав с честного слова о своей корысти. Довод выглядит здраво: сыну царя править землёй, а брахману сила зачем? Ошибка в том, что варево даёт не пригодность к званию, а нрав. Дочь отдаёт своё, не говоря ни слова.

Муж узнаёт обо всём по её виду: «тело твоё видится весьма грозным». Отменить сделанного нельзя, и она не просит отменить — она просит отсрочить: пусть не сын, а внук. Просьба гениальна своей скромностью и исполняется: сын её выходит тихим, а внуком становится Парашурама. Так одна подмена у горшка отозвалась через два поколения.

А Вишвамитра, рождённый по кшатрийскому варению, идёт обратным ходом — царский сын становится великим риши. Сама же Сатьявати, ни разу за всю историю не сказавшая своего слова, обернулась рекою Каушики, текущей доныне.

Старший сын Пурураваса женится на дочери Раху — того, кто глотает солнце и месяц: пураны такими родствами не смущаются, богам, асурам и людям в этих списках сватаются друг у друга.

Среди потомков назван Шаунака, установитель четырёх сословий — не бог и не мудрец древности, а просто человек в середине родословной. Порядок сословий, стало быть, здесь не вечный устав, а чьё-то дело, у которого есть имя и место в списке; и в конце главы то же самое сказано о Бхаргабхуми — один род дважды пересобирал общественный уклад.

Родоначальник врачевания Дханвантари вписан как обыкновенный царевич Каши, без чудес при рождении: дар дан ему в прежнем рождении. Поручение точное — устроить аюрведу восьмерично (восемь её частей существуют доныне), а вторая половина дара удивительнее: «станешь вкушающим долю в жертве». Врач получает то же, что боги, — долю на алтаре; лечить людей поставлено делом того же порядка, что и кормить богов.

Далее один человек получает четыре имени по разным поводам: Шатруджит за победу, Ритадхваджа за верность правде, Кувалаяшва по кличке коня — и Ватса, потому что отец звал его «сынок, сынок». Домашнее прозвище вошло в родословную наравне с воинскими.

А сын его прославлен единственным — долголетием: «шестьдесят шесть тысяч лет никто, кроме Аларки, не владел землёю, оставаясь юным». Шлока хвалит не победы и не жертвы, а то, что человек долго и хорошо жил: из всех царей Каши помнят того, при ком ничего не случилось.

Боги и асуры идут к Брахме за предсказанием, а получают условие: победит та сторона, за которую станет сражаться Раджи. Соперничество сразу переходит из силы в сватовство — и выбирать будет смертный царь.

Он ставит обеим сторонам одно требование: стану вашим Индрой. Асуры отказывают, и отказ их честен до конца: «не станем говорить одно, а делать другое: наш Индра — Прахлада». Боги обещают. Проиграли правдивые, выиграли посулившие, и пурана этого не сглаживает.

Обещание Индра исполняет с превеликой ловкостью: он кладёт стопы царя себе на голову и объявляет его отцом — «за избавление от страха и за подаяние пищи», обе заслуги родительские. Царь всё понимает, смеётся и отвечает единственным, что тут можно ответить: «непреодолима покорность, полная льстивых речей, — хотя бы и от врага». Он видит лесть насквозь и всё-таки уступает.

Сыновья его этого смеха не поняли. По смерти отца они требуют небо по букве и берут его силой; и Индра, лишённый и мира, и доли в жертве, просит у жреца кусок лепёшки с ягоду. Брихаспати начинает с укора, который стоит запомнить: «если бы ты побудил меня прежде» — помощь была рядом, а он не просил.

А затем совершается то, о чём надо говорить прямо: жрец не воюет и не судится, а изо дня в день возливает абхичару, чтобы помрачить у них разум. Порядок гибели тот же, что у дайтьев в третьей амше: сперва оставили дхарму, потом их убили. Небо вернули чародейством, и книга не называет это иначе.

Зачем всё рассказано, сказано в последней строке: слушающий не потеряет своего места и не испортится нравом — ровно те две беды, что здесь и показаны.

Закрывает главу тихий род, где последнего зовут Кшатрадхарман, «долг кшатрия»: человека назвали именем самой обязанности — сразу после рассказа о тех, кто свою дхарму потерял.

У Нахуши шесть сыновей, и первое, что сказано, — старший отказался от царства: о выбравших не власть родословная говорит одной строкой и без объяснений. Царём становится Яяти, женатый на дочери брахмана Ушанаса и дочери царя асуров; старшие сыновья от первой, младший от второй — и в этом будет вся соль.

От проклятия он получает старость не в срок и просит у старшего сына его молодость. Прямота просьбы обезоруживает: «одну тысячу лет я не насытился в утехах» — он не выдумывает нужды и не ссылается на долг, он говорит: хочу ещё. И тут же приказывает: «не должно тебе здесь отказывать». Яду отказывает, и проклятие отнимает царство не у него, а у потомства: род Яду станет родом пастухов, и из него выйдет Кришна, который сам царём так и не сядет.

Четверо отказали, пятый согласился — и разница не в послушании, а в словах. Пуру не сказал «как велишь», он сказал: «это нам великая милость», приняв отцовскую тяготу как подарок себе. Помогая, он умудрился ещё и поблагодарить. Судить эту сцену надо осторожно: она не о том, кто хорош, а о том, какая мелочь решает наследство.

Тысячу лет Яяти прожил не как распутник — «не в противоречии с дхармой, по силам, сообразно времени», и подданных охранял как должно. Замысел его кажется разумным: насытиться, чтобы больше не хотеть. И вот главная строка: изо дня в день от наслаждения желания казались ему всё отраднее.

Отсюда знаменитые стихи. Образ выбран безошибочно: огонь, которому подливают масла — топливо не гасит пламя, а делает его больше. Всего риса, золота и скота земли не хватит и одному. А место жажды занимает не пустота, а ровный взгляд на всех: «когда не творит он ко всем существам злого помысла, тогда все стороны света полны счастья».

Наблюдение сделано на себе: всё в человеке ветшает, а надежда на богатство и на жизнь — нет. И свидетельство приведено такое, какого больше ни у кого нет: тысяча лет опыта. Тот, кто дошёл дальше всех, вернулся и сказал, что дороги там нет.

Взятое на тысячу лет он отдаёт в тот же час, как оно перестало быть нужным, делит землю между сыновьями — отнято только первенство, не царства — и уходит в лес: не побеждённый жизнью, а расплатившийся с нею.

Род объявлен не именами и не подвигами, а тем, кто в нём родится. Перечень чтущих собран нарочно без разбора: рядом с богами и риши стоят ракшасы, дайтьи и данавы, а мотивы названы все четыре, вплоть до самых земных — ищут дхармы, пользы, желания и лишь потом освобождения; никто не отослан прочь за то, что пришёл не с тем. И шлока договаривает: высший Брахман в человеческом облике, зовущийся Кришною.

Перечень идёт пока за старшей ветвью — за хайхаями, теми самыми, кого истреблял Сагара, а прежде они выгнали из царства его отца. Их столица Махишмати на Нармаде будет поминаться вплоть до времён Раваны.

Главное лицо главы — Картавирья Арджуна, и семь даров, о которых он просил, стоит прочесть по одному. Первый ждёшь: тысяча рук. А второй уже нет: «удержание от служения беззаконию» — он просит не силы творить что вздумается, а защиты от самого себя. Победа помянута между двумя просьбами о дхарме, будто мимоходом. А седьмой — из тех, что помнишь всю жизнь: смерть от мужа, славного во всём мире. Человек, которому обещана непобедимость, сам оставил себе дверь: не бессмертия хотел, а хорошей смерти.

Из всего великого царствования выделена подробность, за которую держится память: «в царстве его была непропажа имущества». Ничего не пропадало — можно было положить вещь и вернуться за ней. Вот и вся мера хорошего правления: не в громкости славы, а в том, что у людей не крали. А кончилось всё ровно так, как он просил: пришёл Парашурама.

Закрывается глава тремя объяснениями имён: один род назван Вришни — по старшему из ста сыновей, Мадху — по их отцу, ядавами — по прародителю Яду. Оттого в книгах о Кришне эти имена и ходят вперемешку: Мадхава, Варшнея, Ядава — три способа назвать одну семью. И от того же корня идут те сто родов, которых истребляли за гордыню: родословная не разводит их по разные стороны.

Числа в начале главы такие, что о правдоподобии речи нет: сто тысяч жён и миллион сыновей — способ сказать «неисчислимо». А имена шестерых главных построены с умыслом: все на притху-, «обширный», — братья различаются не именем, а тем, в чём каждый обширен.

Затем идёт шлока, единственная в своём роде во всей книге: хвалит она за подкаблучничество. «Из всех, кто был или будет покорен жене, наилучшим был царь Джьямагха». Не воин и не жертвователь — лучший из боящихся жены; и подвиг его назван тут же: жена бездетна, наследник нужен, взять вторую никто бы не осудил — а он не взял, и сказано прямо: от страха. Пураны полны царей с сотней жён, и вот один, у которого одна.

В разгромленном городе он находит царевну, брошенную своими: зовёт отца, мать и брата, а глаза мечутся от ужаса. Царь видит её и сразу думает о себе — судьба-де послала мне мать для наследника. Но первая мысль «беру её в жёны» тут же поправлена второй: «или отвезу домой и возьму, если Шайвья дозволит». Весь его нрав уместился в эту поправку.

Жена вышла встречать со всем городом — и первое, что видит, девушка по левую руку мужа, то есть на месте жены. Он отвечает не подумав, от страха: «это моя невестка». Шайвья бьёт по лжи сразу: «которым же твоим сыном?» — один вопрос, от которого некуда деться. И тогда, загнанный, он выдумывает то, что спасёт всех: «тому сыну, который у тебя родится». А она улыбается и говорит «да будет так».

Ложь сбывается буквально. Шайвья, уже в летах, зачинает в несколько дней и рожает Видарбху; и девушка, о которой сказано было сгоряча «невестка», становится невесткой. Царь, спасаясь от жены, нечаянно устроил сразу всё — себе наследника, ей сына, девушке мужа, — не задумав ни одного из этих дел. А от того брака пошли целые страны: Видарбха и Чеди.

Перечень доводит до имени, ради которого стоило идти: Сатвата, откуда сатваты — ещё одно имя рода Кришны. И обещание освобождения дано в конце потомству того самого человека, который боялся жены и соврал у ворот: освящает не безупречность предка.

Сатраджит восславляет солнце и говорит почти упрёк: «ты пришёл, а я ничего особенного не вижу». Ответ — не гнев и не чудо, а простое действие: солнце снимает камень, и тогда становится видно лицо — меднокрасное, малорослое, с желтоватыми глазами. Ослеплял не бог, а украшение на нём. И проситель, увидев это, просит… камень.

Вещь, кормящая целое царство — восемь мер золота в день, ни голода, ни мора, — оказывается в частном доме, и всё дальнейшее растёт из вопроса, чьё это добро. Кришна её желает, но не для себя, а для царя Уграсены; и сказано главное: «хотя был способен, от страха раскола рода не отнял».

Прасена гибнет на охоте, и Дварака мгновенно решает, чьих рук дело — «услышав друг от друга», никто ничего не видел. Кришна защищается не словами, а следом: конь, лев, медведь, и всё это на глазах у народа. Разгадка приходит из колыбельной — кормилица баюкает медвежонка и перечисляет ему, что было.

Битва с Джамбаваном длится двадцать один день, а воины, прождав неделю, объявляют дома его смерть — и поминальная еда доходит до живого, прибавляя ему сил в пещере. Джамбаван узнаёт его по силе удара, отдаёт дочь и камень; Кришна берёт камень ради своего очищения — не сокровище ему нужно, а вещественное доказательство.

Но оправдание рождает новую беду: Сатьябхаму сватали четверо, а отдали пятому в извинение. Обиженные подстрекают Шатадханвана — довод их не о камне, а о чести, — и тот убивает спящего Сатраджита в отсутствие Кришны. А сообщники, обещавшие поддержку, отказывают честно и сразу: подстрекать были горазды, отвечать — нет.

В погоне всадник загоняет коня насмерть, и Кришна тоже сходит с колесницы: пеший за пешим. Камня при убитом нет, и Кришна роняет: «напрасно убили — сокровища не получили»; брат слышит в этом главное и уходит на три года — «позор тебе, столь жадному до добра». Тот, кого не смогли оболгать чужие, потерял брата на собственной обмолвке.

Камень же оказался у Акруры, который живёт в «доспехе посвящения»: непрерывно приносит жертвы, ибо посвящённого убивать нельзя. Шестьдесят два года страна не знает ни голода, ни мора — камень делает своё дело даже в руках вора. А когда он уходит, бедствия возвращаются, и старейший ядавов вспоминает историю его матери Гандини, которая двенадцать лет не рождалась и торговалась о цене своего рождения: по корове в день брахману.

Кришна догадывается не по слухам, а по счёту: непрерывные обряды стоят денег, которых быть не должно. И говорит о неудобном так, что уличения нет вовсе: собрал всех под другим предлогом, пошутил — и сказал: «камень у тебя, и пусть остаётся». Акрура выкладывает его; собрание вспыхивает светом; и тут же брат хочет и жена хочет, а Кришна чувствует себя меж двух жерновов.

Развязка сделана работой, а не чудом. Он признаёт права всех троих, обосновывает отказ каждого — и начинает с себя: «я неспособен, у меня шестнадцать тысяч жён». Камень отдан вору, открыто и с общей просьбою; и тот, кто прятал его под одеждой, теперь носит на шее у всех на виду, как солнце.

Родословная подходит вплотную к тому, о чём знает всякий, — и подходит без всякого нажима. Сатьяки, ближайший соратник Кришны на Курукшетре, записан просто как внук Шини, без единого слова о подвигах; люди, которых «Махабхарата» знает в лицо, стоят тут в один ряд с безвестными.

Среди семи сестёр названа седьмой Деваки — и тут же сказано, что всех семерых взял в жёны Васудева. Среди десяти сыновей Уграсены первым стоит Камса: просто имя старшего сына. В этом и сила таких перечней — величайшие враги и праведники в них соседи и родня.

Имя Васудевы объяснено по-домашнему: при его рождении боги ударили в литавры и барабаны, ибо видели наперёд, чей отец родился. В имени, стало быть, нет его заслуги — он назван по чужой радости. А рядом стоит Критаварман, тот самый, что подстрекал к убийству Сатраджита: вражда в этой семье всегда домашняя.

Все Пандавы уместились в шесть строк, и в них объяснено имя, которое все знают: Кунти — это не её имя. Она Притха, дочь Шуры, отданная бездетному другу отца; великая история началась с дружеской услуги между двумя людьми. О рождениях от Дхармы, Ветра, Индры и Ашвинов не сказано ни слова оправдания; а строка о Карне — самая безжалостная: «прежде того, у невыданной ещё замуж», одно слово «девичий сын» — и вся судьба уже сказана.

Четыре сестры выданы в четыре страны, и от них пошли четыре дома, которые встретятся на Курукшетре: Дантавакра, кайкеи, Винда и Анувинда, Шишупала. Все они — дети его тёток; великая война шла внутри одной родни, и родство идёт не по мужской линии, а по выданным замуж сёстрам.

Закрывают главу три жизни одного существа: Хираньякашипу, Равана, Шишупала — и в каждой он враг, и в каждой убит одним и тем же. Объяснение дано в одной строке: смерть от Его руки — заслуга, и каждое поражение делало его выше. В третий раз ненависть его была так неотступна, что оказалась той же собранностью, какой ищут подвижники. А последняя строка из тех, что запоминаются навсегда: «если милостив — даёт желаемое; и немилостивый, убивая, дарует несравненное».

Вопрос поставлен точно: убит он был все три раза одним и тем же, — отчего же дважды получил лишь величие, а на третий раз слияние? Спрашивающий честно называет свой мотив: «охваченный любопытством».

Разгадка сказана дважды, и оба раза об одном: он не знал, кого видит. Перед Хираньякашипу стоял человеколев, и он подумал: «вот существо, рождённое великою заслугою» — сильный соперник, но не Бог. Перед Раваной стоял Рама, и он видел «сына Дашаратхи», царевича, отнявшего жену; сказано прямо: «была у него лишь мысль о человеке». Оттого обе смерти и дали лишь величие взамен величия.

В третий раз всё решило то, чего он сам не хотел: он произносил Его имена. Произносил в брани — но произносил, изо дня в день, целую жизнь; имя не спросило, с каким чувством его сказали. И облик — лотосоокий, в жёлтом платье, четверорукий — от силы вражды не уходил из его сердца ни в еде, ни в омовении, ни во сне: ненавидящий помнит противника чаще, чем друг помнит друга.

Вывод сказан осторожно, и осторожность стоит расслышать: не сказано, что ненавидеть полезно. Действует не чувство, а обращённость; ненависть оказалась годным сосудом не потому, что хороша, а потому, что не отпускает. И тут же поставлена мера: «что уж говорить об исполненных преданности как должно».

Далее — семья. Мимоходом сказано то, из-за чего всё завязалось: Балабхадра — сын Рохини, а не Деваки. Шесть сыновей Деваки убиты, и сказано об этом в полстроки; седьмого спасают переносом, и оттого он Санкаршана, «извлечённый». Восьмое рождение описано двумя нисхождениями сразу: Он — в чрево Деваки, Йоганидра — в чрево Яшоды; а перемена в мире описана не чудесами, а тишиною: светила благосклонны, зверьё не пугает, у людей покойное сердце.

Про шестнадцать тысяч жён стоит помнить, откуда взялось это число: пленницы, которым некуда было возвращаться, — оттого оно звучит не хвастовством, а обязательством. А браки потомков идут с семьёй Рукмина, того самого, кто враждовал с Кришной: вражда изживается сватовством.

Закрывают главу числа, которых уже не считают, и одна строка, объясняющая будущее: убитые в войне богов и асуров дайтьи родились среди людей — именно в этом роду. Пока Он был среди них, они возрастали, стоя в повиновении ему.

Род Яду занял пять глав — и всё-таки назван «вкратце»: составитель знает, что рассказал не всё, и не притворяется. А на род Турвасу, второго из братьев, хватает шести строк.

Шесть колен — и тупик: у последнего, Марутты, нет детей. Выход найден обычный, усыновление; но наследник взят из рода Пуру — того самого младшего брата, который согласился принять отцовскую старость.

Вот тут проклятие Яяти и сбылось до конца, и сбылось не громом, а тихо. Никого не убили и не изгнали: просто через шесть поколений не родились дети, и род сам пришёл просить наследника у младшего. Составитель говорит об этом прямо: «так от проклятия Яяти род его прибегнул к роду Пуру».

Третий из проклятых братьев, и о нём те же несколько строк. Имена здесь говорящие: Сету значит «мост», Арабдха — «начатый». В старых родословных такие имена держат в себе память о деле — кто-то навёл переправу, кто-то что-то начал; но за именем не осталось ни рассказа, ни шлоки. Уцелело имя, а не память.

Одно имя, впрочем, узнает всякий: Гандхара — это страна, а не только человек. Лежала она на северо-западе, там, где ныне Пешавар и Кабульская долина; оттуда родом Гандхари, мать Кауравов, и её брат Шакуни. И здесь сказано, откуда пошло название: по имени внука Друхью — земля названа человеком, а не человек землёю.

Последняя строка ставит всё на место: потомок его правил северными млеччхами. Не изгнан и не наказан — царствует, только над чужими. Вот и весь итог проклятия для третьего брата: род не пресёкся и не обеднел, он просто ушёл за край своей земли.

Первое, на что стоит обратить внимание, — страны названы по людям: не человек берёт имя земли, а земля берёт имя человека. Так и складывалась карта в этих книгах.

В середине сухого списка стоит имя, которое в Индии знает всякий: Шиби — тот царь, что отрезал мясо от своего бедра, выкупая птицу, искавшую у него защиты. Здесь о том ни слова, только имя среди пяти братьев. А четверо его сыновей — снова не люди, а народы: сувиры, кекаи, мадраки. Так и оказывается, что почти вся карта «Махабхараты» — потомство одного проклятого сына Яяти.

Царь Бали был бездетен; сыновей ему родил в его жене отшельник Диргхатамас, и обозначено это одним словом — «в поле»: отцовство определяется не тем, кто родил, а тем, чьё поле. Пятеро сыновей — Анга, Ванга, Калинга, Сухья и Паундра — это уже не имена, а восточная Индия целиком.

Дважды в главе помянута история Шанты: бездетному другу Ромападе Дашаратха отдал свою дочь. Обычай тот же, по которому Шура отдал Притху бездетному Кунти; и здесь он обернулся спасением обоих домов — Шанта выйдет за Ришьяшрингу, а тот совершит жертву, от которой родится Рама. Отданная дочь вернётся братьями.

Величайшая же беда «Махабхараты» уместилась в одну строку и сказана сухо: с берега Ганги, в ларце, брошенного Притхою. Слово выбрано жёсткое — апавиддха, «отброшенный», то самое, каким в третьей амше называли изгоев. Ни слова о том, каково было матери и каково будет сыну. А подкидыш, выросший возницей и ставший царём Анги, вписан в список ровно так же, как все прочие: род принял того, кого не приняла мать.

Род, ради которого написана вся «Махабхарата», начинается с десятка имён на одну колодку — все на «-ешу», стрела. Имена раздавали по общему образцу, как метили посуду: имя здесь знак принадлежности к дому, а не к человеку.

Шлоку о рождении Бхараты надо читать целиком и не смягчать: «мать — лишь мех». Взгляд этот принадлежит своему времени, и разделять его мы не обязаны; но стоит увидеть, чему он служит здесь. Царь отрёкся от женщины и сына, а голос с неба уличает его её же доводом и говорит прямо: «не презирай Шакунталу», «правду сказала Шакунтала». Имя великого рода вышло из приказа: бхарасва, «содержи».

Дальше — одна из самых страшных строк книги. Отец сказал о девяти сыновьях: «эти мне не подобны», — и матери, испугавшись, что их выгонят, убили своих детей. Показано не злодейство, а страх; осуждения в тексте нет, и от этого ещё тяжелее. Взамен приходит чужой ребёнок, Бхарадваджа, чьё имя сложено из родительской перебранки «содержи его ты!», — и он же Витатха, «тщетный», названный по неудаче приёмного отца.

Дважды за главу отмечено, как кшатрии становятся брахманами, и оба раза без удивления: сословие здесь не приговор, а состояние. Названы города и народы, чьи имена мы знаем: Хастинапура, основанная Хастином; панчалы, названные по отцовской похвале — «эти мои пятеро достаточны для охраны пяти стран»; Кампилья, город Драупади.

Двое великих людей «Махабхараты» найдены в кустах у дороги: имя их объяснено словом крипа, «жалость», — царь ехал на охоту и пожалел. Наставник царевичей и мать Ашваттхамана названы по чувству случайного прохожего.

Одна оговорка меняет судьбу целого дома: наследовал не старший, а младший — от сотого сына Сомаки пошли Друпада и Дхриштадьюмна. И вражда двух домов заложена в самой этой главе: Дрона женат на Крипи, а Дхриштадьюмна родится, чтобы Дрону убить.

Одна строка объясняет самое известное название индийской словесности: Куру сотворил Курукшетру — не «поселился» и не «завоевал», а «сотворил поле дхармы». Место было сделано святым за много поколений до битвы.

А величайший враг Кришны объяснён одним своим именем: две жены родили по половине младенца, ракшаси по имени Джара сложила их вместе — отсюда Джарасандха. Имя держит в себе и способ рождения, и способ смерти: Бхима разорвёт его по тому самому шву.

Глава открывается с конца: первым назван Парикшит с четырьмя сыновьями — тот, кем весь род и завершится; и лишь потом нас ведут туда обычной дорогой, от колена к колену.

Старший брат Шантану, Девапи, уходит в лес ещё ребёнком — сам, без ссоры и без проклятия. Имя младшего объяснено через руки: кого коснётся, тот из дряхлого делается молодым и обретает шанти, покой. Царь-целитель, а не царь-воин.

Но царём при живом старшем брате стал младший — и двенадцать лет нет дождя. Царь спрашивает честно: «какова моя вина?» Ответ резок: паривеття, «преступивший старшего». Он готов отдать царство и вправду идёт в лес отдавать — а советник тем временем подсылает к отшельнику проповедников против веды, и «весьма прямодушный» царевич попадается: спорить он не умеет.

Дальше всё сделано по правилам, и в этом-то и жутко. Царство предложено честно, ответ дан честно, приговор вынесен честно: он пал, ты чист. Ни одного нарушения — обошли не закон, а человека. И пошёл дождь: небо смотрит на порядок, а не на то, как его обеспечили.

О Бхишме сказано три слова: рождён в Ганге, славен доблестью, знает все науки, — а засухе и брахманскому разбирательству отдана целая страница. Смерть первого сына Шантану сказана с мрачной иронией: Читрангаду убил гандхарв Читрангада; о втором — без пощады: умер от чахотки, бездетным.

Продолжение рода изложено с оговоркой, меняющей звучание: «мой сын Кришна Двайпаяна» — рассказывает дед, и он вставляет объяснение: «рассудив, что слово матери непреступимо». Оправдан не обычай, а послушание.

В перечне жён Пандавов ракшаси Хидимба, нагиня Улупи и чужая наследница записаны наравне со всеми; и назван Бабхрувахана, который потом убьёт собственного отца, не зная его.

А кончается род тем же, чем в этой книге кончается всё: сожжённым и оживлённым. Зародыш обращён в пепел — и от рода не осталось никого; оживление названо не чудом, а силою Того, кто по своей воле носит человеческий облик. Последняя строка сказана в настоящем времени: «который ныне охраняет этот круг земной».