Bhaviṣya Purāṇa

Самая ремесленная глава книги. Чертёж назван не украшением, а условием: «от неё зависит свершение», и «без лотоса да не почитает Богиню» — божеству нужно сиденье. Дальше идёт настоящий образец мастера: сорок пять мандал названы поимённо — четырёхугольная, крауньча-прана, столепестковая, тысячелучевая, пятилотосная, — и список сосчитан, а не оставлен на «многие». За именами следует роспись соответствий: какая фигура вишнуевому обряду, какая ашвамедхе, какая при копке пруда, какая при стотысячном возлиянии; и правило сжато в одну строку — «какой жертве какой образ, тот с нею одною и да сочетает; иначе бывает порок, а при обратном — путь вниз». Меры помоста даны в пальцах и локтях, для планетных обрядов кладут три круга, умиротворяющему делу — круг, подобный зеркалу, оградному — насыпь. Разбор доходит и до припаса: помост мажут навозом с водою, но навоз хворой коровы отводится (а с ним, неожиданно, и капилы, какую другие главы хвалят выше прочих). Кончается глава тем, без чего вся геометрия рассыпается: «без верёвок, на колышке, — не размечать мандалу вовсе». Шнур в двенадцать локтей и колышек из золота — а где золота нет, серебро и медь; Ганеше же колышек из апамарги, дерево вместо металла.

Вторая бхага открывается прямым продолжением чертёжной работы. Сперва уддхара — разметка: начинают с квадрата в двенадцать пальцев и растят его равномерно, по три пальца в сторону, до шестнадцати локтей, а работник назван не посвящённым, а разумным — тут потребно умение. Затем лотос строят в четыре обвода — околоплодник, тычинки, сочленения лепестков, острия, — и краски названы поимённо, как в наставлении живописцу: околоплодник жёлтый, лотос белый, тычинки у корня бело-алые, посередине жёлтые; по краю кладут оружия богов — ограду чертежа. Пятёрка божеств идёт в порядке «Шамбху, Гаури, затем Брахма, Рама, Кришна», и ряд обрывают на разном имени, смотря по делу: при установлении — до Рамы, при водоёме — до Кришны, при жертве Дурге и на стороне Шри — начиная с Брахмы, «и не иначе». Кончается глава двумя правилами о работнике. Одно — запрет по рождению: «да не творит мандалы шудра», какой книга кладёт и в других местах. Рядом же с ним поставлен и мнимый брахман, «лишь по имени зовущийся», — одного рождения этому делу мало. И последнее: «а кто, начертив, не почтит» — чертёж без обряда бесплоден, ибо работа была ради обряда, а не ради узора.

Самая большая глава чертёжного круга и, по сути, наставление мастерской. Ремесло названо тайным — «оберегаемое со тщанием», — а мера берётся не с казённого эталона, а с тела работника: «средний палец делателя, в среднем суставе», и у неё есть имя — «мерный палец». Восемь красок даны с настоящими рецептами: белая из рисовой муки, жёлтая из куркумы, алая — куркума с раковинным порошком, чёрная из пережжённой мякины, тёмная из листа бильвы; охра, марена, шафран, камфара. И отдельно перечислено, чего в краску не класть: хингула, сера, харитал, железная и свинцовая окалина — то есть ровно ядовитый минеральный припас. Крауньча — птица, и мандалу расписывают по её частям: алое на голове, жёлтое на клюве, белое на шее, двадцать лепестков в хвосте. Оттуда книга переходит к живым зверям, которых чертёж изображает: «павлин — облик Брахмы, бык — Садашива», крауньча — Нараяна, тигр — Трипурасундари, пёстрый голубь — Лакшми; и «от кормления обретает славу, от видения — отпадение греха» — держать и кормить животное дома сделано обрядом. Дальше идут субхадра и сарватобхадра, «ради пользы делателей самим Владыкою изречённая»: сетка в двести пятьдесят шесть клеток, «рыбы» на углах — тот самый приём, каким прямой угол строят шнуром и поныне. Цвета розданы по школам поровну (белый лотос вишнуеву обряду, алый шактийскому, жёлтый шиваитскому, а при установлении изваяния — всем белое), и ездовые тоже: Гаруда, бык, тигр, шарабха. Прямо велено делать красиво — «узор благолепный надлежит сотворить». Завершают главу длинный перечень фигур с числом лепестков — до великой Меру-приштхи в триста покровов — и пятилотосная мандала планет, где у каждой планеты своя сторона и свой цвет: жёлтый лотос Наставника на северо-востоке, светлый Шукры на востоке, чёрный Шани на западе, дымчатый Раху на юго-западе.

После чертёжных глав — прейскурант, и весьма земной. Начало строгое: «да не творит лишённого даяния», ибо «безмерием жертва убита» — мало заплатить, надо заплатить по мере. Счёт ведут от раковины каури: восемьдесят раковин — пана, шестнадцать пан — пурана, восемь серебряных — золотой, — и дальше идут расценки по делам, от полузолотого за колодец до восемнадцати золотых за храм. Тут же и главная оговорка: «жертву да творит в век Кали мерою, достижимою без достатка» — послабление привязано к веку, а не к лицу просящего. Даяние обещанное перекладывать нельзя: «тому одному и должно отдать», иначе «будет разрыв связи», а домохозяин до уплаты «становится ему должником». Роспись равноценностей проста и памятна: земле — земля, одежде — одежда, воде — вода, зерну — зерно, а слону — козёл, коню — баран. Плату делят по долям: учителю одна, жрецам три, супругам одна — и одна доля всякому живому существу. Из общих долей велено «восполнить истощённого достатком»: это взаимопомощь, а не подаяние. Есть и бесценное, чему цены не назначают вовсе: правовитая раковина, Хариванша, капила, синий бык. А завершает главу тариф переписчика — золотой за сто шлок Хариванши, три серебряных за тысячу шлок законоучения — и пересчёт всех цен «по установлению паны в век Кали». Среди подаваемого перечислены и рабы: книга передаёт быт своего времени, и он передаётся как есть.

Здесь прейскурант оборачивается тем, чего в книгах писания почти не встретишь, — ведомостью подённых заработков. Слово, на котором глава держится, — «ветана», заработок, а не подношение; и слово «поденно» повторяется строка за строкой. Кирпичнику — две паны в день, колодезнику столько же, садовнику за посадку деревьев полторы маши, литейщику за бронзу и свинец три паны, ткачу три паны на локоть, дояру четвертная плата, плетельщику корзин — меньше всех. Цирюльник получает десять какини за обритую голову, и отдельно расписаны борода с ногтями. Женская работа по убору — роспись ногтей, пробор, локон, роспись стоп — внесена в ту же ведомость наравне с кузнечной. У прачки расценка дробная и знающая дело: за белую ткань меньше, чем за цветную, за тонкую — больше. Пахоту считают плугами, возку — по людям и буйволам, цветочника — тысячами цветов. Рядом стоит и строка, которую не сгладить: рабыни поставлены в один ряд с ослами по извозной работе, и она передаётся как есть. Кончается глава возвращением к ремеслу: точный размер светильного фитиля — полтора пальца толщиной, шесть в длину, «ни меньше, ни больше», двадцать пять нитей; металлы для держателя перебраны по приметам (золото гибельно, серебро благо, медь и железо отведены), а бедному разрешено взять глину — и с глиняного меры уже не спрашивают.

Глава о кувшине — том самом, что и поныне ставят на всяком обряде. Главное сказано сразу: одной воды мало — «при наполненном одною лишь водою то свершение не рождается»; надобно призвать божество в зёрна и цветы, положить сверху пять живых побегов и всыпать пять зёрен. Сосуд берут «сообразно достатку» — золотой, серебряный, медный или глиняный, — а качества его перечислены по-горшечному: нерасколотый, ровный, гладкий, бесскважинный и прямой. Мера обязательна и глиняному: «безмерного да не применит вовсе». Под кувшин выводят построением свастику, и она названа его сиденьем; а перепутавшего порядок ждёт обычная для этих глав острастка — плод унесёт ятудхана. Дальше идёт цепочка мантр, и у каждой, как в двадцатой главе первой бхаги, названы провидец, размер и божество: «сьона притхиви» при принятии земли, «дханьям аси» над зерном, «аджигхра калашам» при постановке сосуда — с указанием даже хвата, тремя пальцами, брахмовою печатью, — «панча надьях» при вливании воды Ганги, «ях пхалиних» при подаче плода, «хираньягарбха» при вкладывании пяти самоцветов, «гандхадвара» при благовонии. Есть и запретные плоды; среди них дхатри — та самая, какою двадцатая глава первой бхаги велела вести счёт возлияниям: книга себя здесь не согласует, и это видно.

Календарная глава — и на редкость трезвая. Месяц объявлен четверояким: лунный, солнечный, суточный (от восхода до восхода) и звёздный, — и это не схоластика, а разделение труда: каждому делу назначен тот месяц, каким его вообще можно измерить. Суточный — для искуплений, для первой ложки младенца, для царской подати и тяжб, для счёта дней при жертвах; солнечный — для брака и омовений, ибо держится времён года; лунный — для поминаний и обетов, что идут по титхи; звёздный — для рассуждений о долях. Дальше объясняется вставной месяц, и объясняется механически: за тридцать лунных месяцев набегает лишний, титхи прибывают лишь полгода — доколе солнце идёт к Весам, а в шести знаках от Весов не растут вовсе; и «грязным» зовётся тот лунный месяц, которого солнце не тронуло, то есть не перешло в нём знака. В такой месяц отложены брак, стройка, новоселье, паломничество, посты, освящение изваяний, постриг, перемена жизненного чина и желанные жертвы — но не обязательные, и в этом различении всё правило. И тут же две оговорки, которые стоит заметить. Первая: «все действа по умершим творимы и в малимлуче», годовщину велено справлять со тщанием именно тогда — мёртвых не заставляют ждать календаря. Вторая: помазание царей тоже дозволено — держава календаря не ждёт. Завершают главу заходы Шукры, счисленные днями, двойная Ашадха и знакомый обиходу круг: в Раке Хари ложится спать, в Весах встаёт Дурга — и Вишну оставляет сон.

Глава начата широко: «без времени ничто в трёх мирах не рождается». И тут же — строка, ради которой стоит читать всю эту приметную книгу: во времени «Владыка бесформен и един», а делится он лишь «различием прикладов» — теми, кто делит время; сами же титхи, созвездия и дни седмицы «бывают орудиями, ни у кого не самостоятельными». День ничего не делает сам; делает тот, кто им пользуется. Дальше идёт разбор сугубо рабочий. День поделён надвое: предполуденье Брахма отдал богам, послеполуденье — отцам, а полдень — поминанию одного умершего. Спор о том, к какому дню отнести обряд, решается наблюдением: чья титха на восходе — той и день, а для отцов зеркально — чья на закате. Титхи различены как укоротившаяся, приросшая и вовсе выпавшая; названы «пронзённые» титхи, пост в которые не просто бесплоден, а «губит и прежде сотворённые заслуги». Есть в главе и настоящий день покоя: в экадаши, в новолуние, в санкранти и в день поминания не пашут и не гонят ни людей, ни коней, ни коров, ни слонов, ни ослов с верблюдами. И тут же, без перехода, оговорено, что «от возки рабом и рабынею порока нет»: покой дан скоту, а для рабов сделано изъятие — строка передаётся как есть. Кончается глава списком отлучённых от парванного обряда, где первым стоит бросивший мать и отца, и правилом, что у разлучённого с женою и сыном нет права на жертву — впрочем, лишь до сорока восьми лет.

Праздничный круг года, изложенный подряд — от первого дня половины до новолуния. Здесь по именам названы дни, живые и поныне: Акшая-тритья, о которой прямо сказано «что бы ни было подано — то неистощимо» (и особо восхвалено самое дешёвое даяние, вода); чатуртхи Ганеши с модаками; нага-панчами, когда девять змеев омывают душистой водой, а те «в роду даруют бесстрашие»; осенняя Дурга-аштами с восемнадцатирукой; Дашахара; Маха-варуни; Шива-ратри; Ананта-чатурдаши со шнуром в четырнадцать узлов; и вечер Каумуди, когда Лакшми чтут в сумерки и «светильные древеса» ставят не только в доме, но и в загоне, на перекрёстке, у корня дерева. Самый обширный разбор отдан экадаши, и в нём стоит строка, ради которой стоит читать всю эту приметную книгу: «неспособный творить иное действо — один лишь пост сотворив, освобождается от греха», и тут же — «нет там стеснения времени, нет стеснения дня седмицы, и нет порока созвездия». В книге, полной примет, обет объявлен выше примет. Отдельно расписано Индрово знамя: деревья, из которых его рубят, семидневное почитание, приметы падения — и высота, отмеренная по сословиям, от шестнадцати локтей до пяти у шудры. Двенадцать «великих» полнолуний разнесены по тиртхам — Шалаграма, Врата Ганги, Пурушоттама, Кедара, Бадари, Пушкара, Айодхья, Праяга, Наимиша, — и там сказано честно и без смягчения: в такой день неистощимым становится всякое дело, «благое ли, неблагое ли».

Глава сухая и совершенно рабочая: таблица правар — тех имён древних провидцев, какими человек называет за собою свой род, когда произносит себя при обряде. Порядок здесь и есть суть: сказано прямо, что без него «бывает перестановка», а перестановка в этой книге всегда губит дело. Обычное число имён — три, но правило никого не ровняет: у Гаргьи их пять, у Патхины всего одно, а иным родам отведена и низшая правара. Имена перекрещиваются — Чьявана, Ангираса, Вишвамитра, Аплаваяна стоят разом в нескольких родах, — и по этим перекрестьям видно, как ветвились семьи. Помянуты и малые, почти неизвестные роды — Джахвакарна, Бхавакарна, — которых иные списки не держат. А кончается глава одной строкою, ради которой её и стоит читать: «кто не назван и кто неведом — те речены от Кашьяпы». Не помнящий своего рода не остаётся без рода: ему дан Кашьяпа, и он вправе произнести себя наравне со всеми.

Васту — участок земли, и жертва творится месту, прежде чем на нём строить. Чертёж его — это карта с сорока пятью жильцами: каждая клетка занята, у каждого занявшего своё имя, свой цвет, свой облик, своё ездовое животное и своя мантра с провидцем, размером и божеством. Сетку кладут девять на девять, средину в девять клеток отдают Брахме, и восьмеро стоят его оградою. В списке не одни боги: рядом с Сурьей и Ямой поселены Витатха («Ложное»), Скот с Арканом, Асура, и — в соседних клетках — Болезнь и Свобода. Особо стоит то, что делают с углами. Вне ограды посажены четыре людоедицы — Чараки, Видарика, Путана, Папаракшаси, — и их не гонят и не заклинают: у них свои мантры, им подают ту же молочную кашу, что и прочим, а созерцать Чараки велено «прекрасноликою, статною», Видарику зовут богиней. Половина главы — это подробные созерцания: Индра на белом Айравате, Рудра со змеем вместо шнура, Агни семиязыкий, Яма на буйволе с жезлом, Ваю цвета дыма, Даударика на восьминогом шарабхе. Мантры взяты ведические — «а кришнена», «трьямбакам», «намас те рудра», «хираньяварна», — и у каждой, как в двадцатой главе первой бхаги, назван провидец, размер и применение; а где ведического стиха нет, довольствуются односложным семенем. Кончается всё, как всякая глава этой книги, платою: золото в конце возлияния — а за прудовый обряд вдвое меньше.

Продолжение обряда васту — и здесь наконец сказано, что́ этот чертёж такое. Участок мыслится лежащим человеком: Агни входит в темя, Ваю во рту, Сумерки на груди, Дити и Парджанья в очах, Гандхарва и Пушпака в коленях, Бхринга и Сугрива в голенях, а в стопах — отцы. Дальше идёт долгое почитание: у каждого жильца свой облик, ездовое и мантра с провидцем, размером и применением, и мантры взяты ведические. Для самого божества места сложена своя гаятри, кончающаяся именем Вишну. Землю для обряда собирают из восьми мест — с вершины горы, со слоновьего клыка, из муравейника, у слияния рек, от царских врат, с перекрёстка, от корня куши, от жертвенного дерева, — а воды призывают широко и не для себя одного: «все моря, реки, озёра и великие омуты — да придут, всякий грех губящие, всем мирам счастье несущие». Самая живая часть главы — роспись блюд: Индре масляный модак, Истине простой ячменный пирожок, Соме медовый рис, Дити молоко с сахаром, людоедицам — сиденья и лепёшки; и передаём как есть то, что в этом обряде подают рыбу, мясо и хмельное. Знаменательно, что самое сладкое угощение всего списка — масляный ладду с молочною кашею — достаётся Болезни. Кончается всё гимном имён Вишну, и произносит его Махадева; а последнее слово главы — не о чертеже и не о снеди, а о сердечном лотосе, посреди которого и созерцают Бесконечного.

Обряд васту доводится до конца. Аргхья здесь — не одна вода: в неё кладут травы, молоко, мёд, творог и зёрна, а Владыку вод зовут прекрасным обращением — «приди, бог, чьё тело — вода», и просят у него не даров, а его довольства. Середина главы — то, ради чего её стоит прочесть: велено выпустить на волю пары живых тварей — пару рыб, пару овец, «при возможности» пару птиц, утку или чакраваку, пару змей, — и назван смысл: «ради причины приращения жизни». Отпустил живое — прибавилось жизни. Тут же и доля ракшасам, с прямо произносимой просьбою: «приношение сие с довольством приняв, да даруют мне благо». Плата учителю — дойная корова, прочим золото; окропление, пурна, аргхья Солнцу — и, как всегда в этой книге, кормление людей. И следом строка, повторяющая главный мотив всей парвы: подавать «убогому, слепому, жалкому — по достатку». Хозяин ест не один и не первым, а с роднёю, и в этот день воздерживается от молочного и мясного.

Глава о домашнем огне — и открывается она правилом, какое стоит отметить: поведан устав своего огня, а «не иным реченное», ибо чужой чин «страшен и славу губит». Обряд берут от своего учителя, а не отовсюду. И тут же, определяя, кто такие «домашние», книга называет «сыны и дочери, и иные дети, что родятся» — наследники жертвователя; дочери стоят рядом с сыновьями без оговорок, а при таинстве поминают и матерей, а не одних отцов. Дальше идёт работа: обметание земли, обмазка навозом с благовонием, черта остриём к северу («иначе бывает недоброе»), вода, настоянная на траве, цветах, пяти коровьих дарах и пяти самоцветах. Огонь берут от собственной кровли — и отдельно велено отставить «мясоядный» огонь, погребальный, отослав его на юг. Металл утвари выбирают по цели: бронза для наговора, медь для умиротворяющего дела, глина при освящении изваяния. Освящённой воды во время возлияния не касаются вовсе, кашу мешают только медью, золою или раковиной — и молча. У домашнего огня есть облик: алый, трёхрукий, со срувою и водоносом, — бог держит то же орудие, что и жрец. А самое неожиданное здесь в конце: круговое возлияние начинают с ракшасов, и лишь оттуда ведут до угла Ишаны.

Короткая глава о том, что́ есть в любом обряде независимо от повода. Костяк сосчитан: четырнадцать постоянных возлияний — агхары, две доли масла, три вьяхрити, пять «всеискупительных», праджапатья и свиштакрит, — и в самое основание обряда вложено исправление ошибок. Правило, ради которого главу стоит прочесть, сказано без смягчения: «случайное без постоянного идёт впустую». Обряд по случаю — свадьба, сомовая жертва, детское таинство — стоит на ежедневном, и даже на свадьбе первым идёт не свадебное, а постоянное. Тут же и оговорка вполне хозяйская: если в один день сходится несколько дел, огненное дело творят по каждому отдельно, но постоянное подают один раз на все, а не по разу на каждое. Есть обряд и для отпавшего дваждырождённого — его не вычёркивают. Кончается глава росписью того, кто при каком действии присутствует: при возлиянии Брахма, при хвале Вишну, в самой ложке — Махешвара, при очищении Месяц и Солнце, при браке — Матери, при поставлении кропильницы — Дурга, и рядом Лакшми. Богини несут службу наравне с богами, а разбор, как сказано прямо, ведётся «ради пользы» совершающих.

Девять стихов — и после десятков глав про меры, локти, расценки и порядок утвари речь вдруг меняется. Языки пламени явлены богинями: златоцветная, белая с дарбхой и водоносом, алая как восходящий месяц с раковиной и диском, тёмная как груда растёртой сурьмы, лучезарная в шёлковом одеянии со сложенными ладонями, алая как цветок джапы, синелотосная. И меняется само лицо речи: вместо привычного «да чтит» здесь звучит «кланяюсь я» и «будь ко мне милостива» — говорящий назвал себя и просит не плода, а милости. Одно обращение стоит отдельно: пламя названо «подруга моя», а последний язык — «обликом Сати», той, что вошла в огонь. Это единственная в бхаге прямая молитва, и, сказав её, книга тут же возвращается к делу: осмотреть место коренною мантрою, копать, натянуть три шнура и опустить четвёртый.

Глава о кануне. Освящение изваяния начинается не в свой день, а в предыдущий: совершают адхивасу — «поселение», ночлег божества. Изваяние омывают под ведическими стихами, умащают маслом, кладут синдур, подводят глаза сурьмою, подносят сандал, сто стеблей дурвы, цветы, плоды, курение, светильник и одежду — каждой вещи свой стих, подобранный по смыслу. Убрав, призывают Владыку, укладывают на ночь и ставят стражу. Учитель, хозяин и жрец в эту ночь едят вместе и постятся — без творога и сезама. Среди подношений, наравне с цветком, стоят меч и молот, а огонь для обряда добывают трением тут же, не беря готовым. Главное правило сказано без обиняков: кто «без вселения совершает установление — тот плода того не обретает»; пропущенная ночь делает освящение бесплодным. Кончается глава росписью первого подношения по школам: при вишнуевом деле начинают с сезама, при шиваитском с ячменя, при шактийском с цветка, при солнечном с лепёшки, при гопаловом с кричары, при кришновом с каравиры, при трипурском с плодов бильвы, — а сарасватский чин, с древом Шри, отведён желающим свободы.

Глава о людях обряда — и о том, что в уме у того, кто его затевает. Начинается с прямого: не почтив работников, полного плода не обретёшь, а сотворивший обряд без почтения «в аду вываривается». И тут же оговорка, ради которой главу стоит прочесть: «и при отсутствии отличных да сотворит брахманов из куши» — если достойных людей нет, их делают из травы, и дело не отменяется. Затем идёт длинный список отводимых от службы. В нём вперемешку стоят пороки нрава — ненависть к родне, к учителю, к жене, скупость, наушничество, притворство, — и телесные изъяны с недугами: увечье, сломанный зуб, витилиго, проказа, язвы, водянка. Основания разные, а последствие одно, и строка передаётся как есть. Дальше речь переходит в первое лицо: учителю говорят «ты — облик Брахмана, от круговорота храни меня», а Яджурведу славят как живого наставника, «дающего бессмертие знания». Жрецов величают обликами богов — знающий Ригведу зовётся Индрою, знающий Яджурведу Брахмою: чин определён знанием. Самое существенное — разбор санкальпы: «желание коренится в намерении, и жертвы от намерения рождаются»; без произнесённого решения «плод весьма мал, и бывает убыль половины дхармы». Тут же стоит и строка, с которой книга сама себе противоречит: «выше желания не бывает; и безжеланный тоже не пригож», — тогда как глава за главою она венчает именно безжеланного высшим Брахманом. А завершают всё девять свидетелей всякого дела — Ганга, Солнце и Месяц, Небо и Земля, Ночь и День, Яма и Время с пятью стихиями — и облик Дхармы, определённого не запретом, а тем, что он «всем живым счастье несущий».

Глава о том, когда освящать и как убрать место. Срок отмерен полугодом — шестью месяцами с Магхи, «доколе не уснул Мадхусудана»; годны четыре дня седмицы и семь названных титх, а не застав их, берут равноденствия, повороты солнца и начала юг: запасной срок дан всегда. Освящают не только изваяния, но и пруды, и для изваяния особо назван обряд «вложения дыхания» — им его делают живым. Вторая половина главы — почти праздничная архитектура. Навес круглый, в шестнадцать локтей, о четырёх вратах, чтобы входили со всех сторон; воротца вяжут из живых ветвей четырёх дерев — плакши, удумбары, пиппалы и ньягродхи; у врат ставят цветущие бананы, землю застилают дёрном, стены обвивают сахарным тростником. По кругу — восемь стягов цветов хранителей сторон, а посредине один синий. И только потом, за всей этой пестротой, — рабочее: помост в четыре локтя, сарватобхадра, девять белёных очагов без узора и кувшин на северо-востоке, умащённый сандалом, укрытый венками, полный воды, с золотом в чреве.

Самая большая глава книги — двести девяносто семь стихов, полный чин освящения пруда. Начинается с намерения, взятого «с дозволения брахманов», и с поминания, где Матери идут впереди отцов; кончается тем, ради чего всё и затевалось. Между ними — почти вся обрядовая наука этой парвы: вежливое «да отойдут те существа» вместо изгнания; обращение к земле, на которую садишься («Земля, тобою держатся миры… и ты держи меня»); бог, увиденный внутри водяного пузыря среди черепах и макар; созерцания девяти планет и восьми хранителей сторон, каждого со своим цветом, ездовым, снедью и стягом; Амбика, разящая буйвололикого; золотые черепаха, рыба, рак, лягушка и речной дельфин, опускаемые в воду; чтецы четырёх Вед по четырём вратам; окропление, где зовут не только богов, но реки, горы, оружия, повозки и четырнадцать Матерей, оказывающихся именами свойств — Слава, Стойкость, Разум, Стыд, Тишина. Есть здесь и строка, редкая для любого устава: подавая благовоние, говорят — «тела твоего не ведаю, и движения — нет, и нет», и всё-таки подают. А вершина главы — утсарга, отдача: «сию воду… всем существам, ради омовения и погружения, я отпускаю»; «ради насыщения всех недвижных и движущихся мест трёх миров сия вода отпускается мною»; «ко благу всех существ — всегда храни водоём: пьющие и погружающиеся, да будут счастливы все твари». И следом — совестливая оговорка о тех, кто в этой воде погибнет: «их пороками я не мараюсь; да обретёт каждый свой путь». Кончается всё, как и вся эта бхага, кормлением брахманов — и убогих.