Bhaviṣya Purāṇa

Рама рассказа здесь переменилась: спрашивает уже Шатаника, а отвечает Суманту. Просьба у слушателя простая — «сказано вкратце, хочу в подробностях», — и подробности выходят замечательные. Работу делает родня: тесть перекраивает зятя, возведя Бхаскару на точило и вытачивая облик «мало-помалу» (печатная передача колеблется между «точилом» и «землёю», но точило вяжется с глаголом). Цель названа одним словом устами якшей и змиев: «да станет выносим пыл твой для существ». А боги в это время поднимают нарочный праздник — и он-то и есть самое любопытное место. Певцы названы поимённо, орудия тоже, а перечень ладов выписан рукою знающего: три лада — шаджа, мадхьяма и гандхара, который позднейшие книги числят на земле утраченным, — мурчханы, дхайвата и панчама, глубокие и полуглубокие тона, доли. Кончается всё словом невосторженным: «всё обращено в гвалт», — и под этот гвалт и делается дело. Хвала при этом произносится прямо во время работы и просит обратного тому, что делают: «да возрастает пыл твой, хотя и обтачиваем ты». А зачем обтачивали, сказано последней строкой: он — «причина поры холода, воды и зноя».

Глава короткая, и почти вся она — сама хвала, которую боги пели, пока Солнце точили: «в то время возведённый [на точило], обтачиваемый». Имена в ней подобраны не по силе, а по свойству: первое — «усердно сострадающему благу склонившихся», то есть о жалости, а не о блеске; дальше «пробудитель лотосова рода» — образ прямо из наблюдения, ибо солнце раскрывает лотосы; «уносящий полог тьмы» — тьма названа тканью, которую снимают; лучи названы венком, а не стрелами. Есть здесь и древнейшее из солнечных имён, идущее ещё от ведийских гимнов, — «око всего мира», — и хорошее «тому, чей восход — свой»: он восходит сам и никем не поднимаем. Седьмой и восьмой стихи дошли повреждёнными — размер сбит, строка оборвана; читаемое переведено, дописывать за источником мы не стали. А кончается хвала движением: «взойдя на колесницу, вечно кружишь, дающий миру благо», — и перечнем хвалителей, где Шива и Вишну стоят славословящими.

Большая глава, и в ней три хвалы подряд. Начинается она вопросом обожжённых мудрецов и санкхьяной космогонией — мысль, самомнение, стихии, яйцо, — а в яйце обнаруживается неожиданное: «там пребывал и я, и Вишну, и Махешвара; все, помрачённые тьмою», и Солнце найдено не глазом, а сосредоточением. В хвале выстроена лестница, кончающаяся выше Шивы («выше знания — Шива, выше Шивы — бог: ты сам»), и сказано резко: «возлияние огню, Веды и жертвы с обильною платою не стоят и шестнадцатой доли поклона Бхану». У жалобы богов довод личный: «и лотос этот увял — тот, что лоно твоё». А дальше — три места, которые стоят всей главы. Первое: перечень увечных из сто девятнадцатой главы возвращается, но уже с обратным знаком — «тупых, слепых, немых, глухих, прокажённых... тех самых ты делаешь вновь новыми». Второе: «возлияние и даяние не бывают на пользу, пока не сопряжён с тобою», ибо «утреннее возлияние похвально, лишь когда ты взошёл». Третье — объяснение иконографии: обточен он был до колен, дальше не дал, «и с той поры стопы бога всегда сокрыты». Кончается счётом: пятнадцать долей пыла срезаны и обращены в оружие богов — диск Вишну, трезубец Шарвы, копьё Шестиликого, — а носит он шестнадцатую. И только тогда, обточенный, идёт наконец к жене, что пасётся кобылицей у северных Куру.

Глава грамматическая: свита Солнца разобрана по глагольным корням, и разбор ведётся по правилам — корень и суффикс называются порознь («корень «радж» в значении сияния, «на» — его суффикс»), а под конец прямо сказано, что это работа «добрых знатоков слова». Само слово «божество» выведено при этом не из власти и не из силы, а из игры: «поскольку играют они в небе». Открывается же глава повестью: Шива после Дарува́на, где его побили комьями земли и посохами, приходит к Солнцу очищаться — и получает очищение без обряда и без срока, «от одного взгляда на меня ты очищен». Двор описан как царский, с оградами и стражей: Сканда по левую руку — начальник наказания, Агни по правую — писец, который «записывает доброе и злое, содеянное тварями», Ашвины у первых дверей, Яма и Гаруда во второй ограде, Кубера и Винаяка к северу. Одно место стоит внимания особо: имя Срауши — иранское (тот же слой, что бходжаки и маги), и здесь чужому слову подобран санскритский корень «сру» — ходить. А замыкают свиту три Веды, стоящие вокруг Солнца «в разных образах».

Семьдесят один стих почти сплошного перечня — и перечень этот стоит внимания. Простор назван оружием Солнца и поставлен в один ряд с петлёй Варуны, диском Вишну и ваджрой Индры: у прочих богов оружие в руках, у этого — само небо. Дальше идут одиннадцать Рудр, двенадцать Адитьев, восемь Васу, четырнадцать Ману («шестеро миновали, седьмой — нынешний») и столько же Индр, «бывших и будущих». Есть тут и вещи вполне наблюдательные. Семь ветров «ходят в поднебесье, расходясь по своим путям». Огни разделены по происхождению: солнечный, молнийный и добываемый трением. Время расчислено пятилетним кругом — Самватсара, Париватсара, Идватсара, Ануватсара, Ватсара, — и «юга» здесь значит не эпоху, а это пятилетие. Девять светил разложены по виду: солнце и луна — круговые (у них виден круг), Раху — теневая, прочие — звёздные; Сатурн назван «сыном Гелия» — тем же греческим словом, что уже встречалось. Размеры даны числами, и назван предел различения: звёзды «в половину йоджаны, меньше того не находится». А о Кету сказано честно: «ход его неведом от непостоянства... ибо он носит многие облики» — это описание кометы, и описание верное. Высший же мир определён не блеском, а беспрепятственностью, и занимаются там ровно тем, к чему книга призывает на земле: «знатоки сказаний играют и всегда слушают пураны».

Глава открыта словарём — шестнадцать имён неба подряд, — и среди них стоит «меру». На этом отождествлении горы с небом всё дальнейшее и построено, а под конец сказано прямо: «этот Меру — он же простор, он же читается и законом», а «рога — четыре Веды». Между тем есть здесь и вещи вполне точные. Мера горы дана числами, вместе с подземной частью, и обвод её положен «втрое против ширины» — та же тройка, что и в солнечных главах. Красноту зари объясняют отсветом золотой горы: «от пыла златой горы и подхваченного солнечного обе зори светятся медно-красными» — это объяснение, а не описание. А лучшее место — о точке восхода: «на роге Сауманасе восходит Солнце в северном ходе, на Джьётише — в южном, а в равноденствие — посреди тех двух». Наблюдение верное: место восхода ходит по краю неба вслед за временем года и в равноденствие стоит ровно посредине. Санкхьина лестница оболочек — огонь, ветер, простор, начало стихий, великое, самомнение, природа, дух — повторена трижды: над мирами, посреди и под ними, и повтор этот и есть устройство. Сатурн назван «рождённым от Гелия», а Яма — «отрадою Гелия»: греческое слово в этой книге прижилось прочно.

Здесь начинается повесть, на которой держится всё солнцепоклонство этой книги. Сын Кришны, изъеденный проказою, отпрашивается у отца в лес — и к богу он идёт, испробовав врачей: «ни врачами, ни зельями не находится мне утоления». Место названо точно: он переправляется через Чандрабхагу и постится в Митраване, «иссохший, с проступившими жилами». В хвале его есть строка, редкая по широте: он питает всех без изъятия — «и живущих на краю, рождённых млеччхами, и в звериных лонах пребывающих», — а движение светила объяснено вещественно: «вращаем непрерывно ветрами». И сам больной произносит тот же перечень увечных, что в прошлых главах читался карою: «белопятнистых, прокажённых, слепых, глухих и хромых… ты делаешь их безболезненными». Самое же примечательное — порядок просьб: первым даром Самба просит не исцеления, а преданности, и второй дар дан ему именно за то, что первым он себе ничего не выпросил. Тогда он «сбросил тот недуг с тела, как змий кожу». А в конце дана грамота: «отныне под твоим именем — обители мои; кто утвердит их на земле — тем миры предвечные», и «утверди меня здесь, на берегу Чандрабхаги». Последний же дар самый личный — являться ему каждую ночь во сне.

Глава короткая, и вся она об одном: о сокращении. Самба берётся за тысячеимение, и бог его останавливает — «довольно тысячи имён, читай эту благую хвалу», — а взамен даёт двадцать одно имя. Число это проверяемо: в перечне их ровно столько. Дальше мера снижается ещё: «злое, содеянное умом, словом или телом, — одним прочтением всё то гибнет предо мною», не тысячею повторов, а одним. И наконец сама хвала ставится вместо всего обряда разом: «он и шептание, и возлияние, и почитание зари; он и мантра приношения, и мантра аргхьи, и мантра курения; при подавании пищи и при омовении, при поклоне и при обхождении». Стоит заметить и шов: прошлая глава кончилась исцелением, а эта начинается тем же изнурением — «худой, с проступившими жилами», — так что перед нами два рассказа об одном, поставленные рядом. Зато обещанное в прошлой главе ежедневное сновидение сбывается тут же: бог является ему во сне.

Самба стоит перед тем же затруднением, что и царь Шака-двипы в сто семнадцатой главе: место есть, а образа нет — «какой облик мне поставить?». И образ приплывает сам: «несомое потоком воды изваяние Солнца, обращённое к нему», лицом, а не боком. А дальше происходит редкое: он спрашивает изваяние, кем оно сделано, — и отвечает само изваяние, не бог с неба. Родословие его подробно: выточено Вишвакарманом на точиле в Шака-двипе (то же точило и тот же остров, что в главах об обточке и о бходжаках), вырезано из древа желаний, сделано на хребте Химавата и спущено в реку нарочно, «ради тебя», — так что находка объявлена не случаем, а доставкою. И объяснение изваяниям дано хорошее: невыносимое повторено в дереве, чтобы стало доступно. Под конец же присутствие бога поделено между тремя святилищами по часам суток — «до полудня… в Калаприи в полдень… здесь после полудня», — и к тем же трём часам приставлены Брахма, Вишну и Шива, стоящие в этой чреде служителями при Солнце.

Глава строительная, и по большей части дельная. Место выбирают по двум проверяемым признакам: «где обильна вода — и в приход её, и в убыль» и где есть сад; годится и город, если при нём сады. Землю испытывают: по запаху и вкусу, по отсутствию щебня, шелухи, волос, костей, щёлочи и угля, по отзвуку и по всхожести семян, — а затем ставят пробу ямою: «выкопав яму, тою же землёю засыпать её вновь», и читают по трём исходам — вровень, недостача, избыток. Разметку ведут по сетке в шестьдесят четыре клетки, а все размеры даны отношениями, а не числами: высота вдвое против ширины, утроба в половину ширины, дверь на четверть у́же утробы и вдвое выше, изваяние — восьмая доля меры, из которой треть приходится на подножие. Дальше идут двадцать родов храмов с высотами в локтях, числом ярусов и очертанием кровли (слон, лебедь, лев, кувшин), и книга честно признаёт, что родов этих Вишвакарман назвал три тысячи, но «для ставящего здесь мнение одно». А в конце — план двора: купальня справа, огневой дом севернее, Брахма с запада и Вишну с севера, Нимба и Раджни по бокам, Пингала и Данданаяка справа и слева (ровно как в сто двадцать четвёртой главе), свита по трём оградам, два круга для аргхьи — южный на восходе, северный на закате, — и, что стоит отметить особо, место для чтения книг.

Глава о том, как выбрать и срубить дерево для изваяния, и она по большей части лесная, а не обрядовая. Образ, к слову, вовсе не обязан быть деревянным: названы семь веществ, и среди них — писаный образ, поставленный наравне с золотым. Негодные породы отвергнуты с указанием причины: «млечные все отвергнуты: слабы по природе», а дальше — деревья с дуплом, с сухой верхушкою, поломанные слонами, зацветшие не в пору, птицами покинутые (признак тонкий и верный) и валежник, который не годится вовсе. Рубят в восемь месяцев начиная с карттики, ищут ствол, «растущее прямо», и хвалят «падение беспрепятственное и беззвучное» — то есть чтобы дерево не застряло в соседях и не затрещало. Отвергают и то, у которого «сочится жир или масло». Но лучшее в главе — не это. Перед рубкой дерево уговаривают: «ради умиротворения древесного мира — иди в прекрасный божий дом; там ты станешь, избавлен от рубки и огня; люди будут чтить тебя». Чтят и сам топор. А обитателям дерева платят прежде, чем сгонять, и просят у них прощения прямо: «какие существа здесь обитают — приняв поднесённое приношение, да устроят жильё в ином месте и да простят ныне».

Глава чертёжная. Мера изваяния берётся от храма либо от двери — образ привязан к зданию, а не наоборот, — а канон задан прямо: рост в восемьдесят четыре пальца при лице в двенадцать, то есть семь лиц в высоту. Дальше дробность растёт: лицо делится натрое (подбородок, лоб, нос), уши равны носу, обхват головы — двадцать два пальца, стопа — четырнадцати, глаз в два пальца, зрачок в треть, а зеница — от третьей доли зрачка. Меры берутся не на глаз, а всегда от соседней части. От размеров книга переходит к выражению: улыбка внесена в предписание наравне с пропорциями, а главная примета солнечного образа — обе руки заняты, «обеими руками несущий золотой венок с лотосами». Потом идёт перечень изъянов, и каждому приписана беда делателю: при малых членах — страх от царя, при впалом чреве — голод, «треснувшее творит смерть», «вздёрнутое влево губит жену», «взгляд вверх творит слепоту». Здесь же объяснены две устойчивые приметы солнечных изваяний: стопы и чрево сокрыты (то самое, что глава 123 объясняла обточкою до колен) и фигура «укрыта кафтаном» — одеждою северной, не индийской, из того же слоя, что бходжаки, маги и Срауша.

Начало главы деловое: навес для вселения ставят в северо-восточной стороне, о четырёх вратах, и цвета стягов расписаны по всем восьми сторонам. Тут же таблица веществ изваяния с их плодами — и в ней два места стоят внимания: «ради блага всех миров да будет изваяние глиняное», то есть самое дешёвое вещество названо лучшим для общего блага, и единственный прямой запрет — «из олова и железа — всегда губит главного человека». А дальше Самба задаёт вопрос, какого в этих главах ещё не было: как понимать слова, что Солнце «состоит из всех богов»? И получает разбор — всё мироздание уложено в тело, сверху вниз. Соответствия при этом двоякие: одни по виду (созвездия и планеты — в зубах, белых и частых, как звёзды; мудрецы — в порах кожи, которых так же много), другие по делу (Сарасвати, «из всех наук состоящая», — на языке). Меру отдан хребту, реки — рукам, горы — подмышкам, семь миров Паталы — ногтям, а «земля с морями и лесами вращается посреди стопы его». И тело названо не плотью, а движением: «объято телом дела — ветром». Заключение же сказано прямо: «вот тебе высшее знание, вот тебе высшая обитель».

Глава о том, как обустроить место поставления, и вся она в точных распоряжениях: дни по числам, четыре «кроткие» планеты (месяц, Юпитер, Венера, Меркурий), десяток созвездий, жертвенник в четыре локтя, навес в десять локтей кругом, глина непременно с берега при слиянии рек. Четырём огневым ямам даны четыре очертания по сторонам света — квадрат, полумесяц, круг и лотос. Но лучшее место главы — врата. Их четверо, из семи названных пород, и каждым отдана своя Веда, причём начальным её стихом: «агним иле» (Ригведа) — восточным, «ише твордже» (Яджурведа) — южным, «агна а яхи» (Самаведа) — западным, «шам но деви» (Атхарваведа) — северным. Стяги расписаны по восьми сторонам с точными цветами, вплоть до «подобного синей сурьме» и «всецветного», — правда, с росписью предыдущей главы этот список расходится, и сводить их мы не стали. А кончается всё по-домашнему: изваяние ставят на разостланную траву, стелют ему ложе с покрывалами и две пёстрые подушки, подают молочную кашу, кришару и рис с простоквашею — и простокваша названа «подобною месяцу».

Воды свозят издалека — море, Ганга, Ямуна, Сарасвати, Чандрабхага, Синдху, Пушкара, горный исток, — но тут же оговорено: «либо иную чистую воду — из рек, потоков и прудов», по силе. Кувшинов шестнадцать, из золота, серебра, меди и глины, и омывают ими в порядке от дешёвого к дорогому: сперва глиняные, потом удумбаровые, серебряные, золотые. Тем же ходом идут и жидкости: вода, молоко, каша, масло, мёд, сок тростника. Восемь кувшинов бходжаков разобраны по окропителям — боги, хранители сторон, змии, даже горы. У каждой части коровьей пятерицы свой ведийский заговор, и подобраны они по смыслу: «апьяясва» к молоку, «дадхикравна» к простокваше, «теджо'си» («ты еси пыл») к топлёному маслу. Есть здесь и хорошая мелочь: воду процеживают сквозь ткань, а глину, кладя на голову изваяния, уговаривают как богиню и объясняют ей, зачем её берут. Забота о пролитой воде та же, что в сто семнадцатой главе (там псы, здесь вороны), и ответственность поделена: «недуг делателю, скорбь устроителю». А заканчивается глава разбором того, кому обряд поручать. Требования смешаны — учёность («знающий двадцать пять начал»), нрав, рост, опрятность вплоть до «тёмных зубов». В отводе стоят и чарвака по имени школы, и — что любопытнее — те, кто кормится наукою: «указчик примет ради прокормления» и тот, кто «учит за плату».

Самая насыщенная из глав о храме. Здесь назван корневой заговор — «ом хум кхашолкая намах» — и дана его пословная раскладка по телу, слог за слогом, от «ом» на главе до висарги на правом боку; счёт при этом сходится. Здесь же четыре ведийские школы расставлены по сторонам огня, а бходжака поставлен посредине. Но два места стоят всех прочих. Первое: изваяние проводят через всю людскую жизнь — над ним творят обряд зачатия, потом рождения, наречения имени, первого вкушения, пострига, обетоповязания, возвращения из ученичества и, наконец, женитьбы. Второе: «год за годом да приносит ему новую авьянгу» — священный пояс, который надевают в шраване и называют «очистительным». Слово это идёт от иранского, и обычай тот же, что у магов и бходжаков из сто семнадцатой главы, — самый явный след того слоя во всей книге. Дальше идёт ночь на ложе изголовьем на восток, с Никшубхой справа и Раджни слева, с бдением, где поют не одни жрецы, а и сказители с чаранами, — а наутро изваяние будят. Ставят его в утренний час, «ни ликом вниз, ни ликом вверх, ни склонённым набок», на золотую семиконную колесницу, под заговор «твёрдо небо, твёрда земля… так и ты иди в твёрдость». А кончается глава спуском к самому малому: починка разбитого храма поставлена выше тысячи обрядов, и годится даже дом, сложенный на песке.

Глава короткая, но с двумя примечательными местами. Первое — правило веротерпимости, сказанное прямо: «к какому богу кто прибег — теми и должен твориться его обряд». И перечень служителей идёт соответственный: бхагаваты у Вишну, обсыпанные пеплом дваждырождённые у Шамбху, знатоки круга Матерей — у Матерей, краснооблачённые у Будды и сбросившие белые одежды; цвет монашеских одежд назван при этом верно. Второе — место, отведённое чтению: «слушание итихасы и пураны истребляет грех; от слушания их Бхаскара приходит к присутствию». То есть бога приводит в храм не само поставление, а чтение вслух, — и потому «разумным должно всегда устроять слушание закона», а чтение вести «пред книгою, перед Солнцем». Для этого в сто тридцатой главе и отводилось особое место в храмовом дворе. Стоит отметить и мелочь книжного свойства: четвёртый стих здесь не стихотворный, а прозаический, что для пураны редкость. А кончается всё тремя ступенями участия, из которых последняя доступна всякому: «сотворив, увидев или услышав — обретает человек Солнце».

Глава почти геральдическая, и начинается она с честного признания происхождения: стяг пошёл из войны богов и асуров, где «сотворены были наверху знаки, ездовые и стяги», — то есть это войсковой значок. Дальше идёт ремесло: древко из бамбука «непроточенного, прямого, без рубцов», в четыре пальца шириною и в два вверху, не с гнутыми коленцами, ростом не свыше двадцати локтей; десять родов древка с именами от победы (Джая, Джаянта, Джайтрея…) и десять родов полотнища с именами от растения (Анкура — росток, Паллава — побег, Скандха — ствол, Шакха — ветвь), причём разряд определяют не длиною ткани, а тем, докуда она достаёт по ярусам храма. Знак же выведен одной строкою: «чьё ездовое названо, то и зовётся его стягом» — Гаруда у Вишну, бык у Ишвары, мышь у Ганапати; и лишь у Солнца знаком стоит не зверь, а Закон. Металл древка и цвет полотнища расписаны по владельцам: Яме железо и чёрное, Чамунде железо и синее с венком голов, Ганапати — слоновая кость, Ветру — «каменная сердцевина», а Солнцу — пять цветов сразу. Есть в главе и внутренние нестыковки, которые мы не сглаживали: древко велено делать в чётное число локтей, а тремя стихами ниже чётнолоктевое объявлено дающим недуг; Индра в списке назван и шестнадцатилоктевым, и двадцатилоктевым. Довод же в пользу стяга неожиданно хорош: «асуры желают поселиться в божьем доме, лишённом стяга». А кончается всё гаданием: полотнище мечут с вершины и смотрят, куда упадёт, — и все восемь исходов оказываются добрыми.

Узловая глава всего солнечного свода: она объясняет, откуда вообще взялось особое жречество. Храм построен, изваяние поставлено — «кто станет править службу богу?». И оказывается, что некому: «дваждырождённые не принимают богу присвоенного достояния». Отказ брахмана Гаурамукхи — самое сильное место здесь, и он не отговорка, а рассуждение: «я брахман, ты царь, а то — богу присвоенное»; дела брахмана суть «терпение, обучение, шептание и правда», а не приём храмового добра; «вожделение к божьему добру отпускает брахманство»; виноват и берущий, и дающий; «в делах принятия от бога ведийского речения не находится». И под конец: «разорвав свой брахманский шнур, я уйду» — он готов скорее выйти из сословия, чем взять дар. Отсюда и понадобились маги. Их родословие дано повестью о Никшубхе: Солнце входит в огонь, она переступает пламя, Агни в гневе объявляет, что рождённый «и сыном не будет», а подвижник Ригджихва проклинает его быть «не чтимым». Проклятия Солнце отменить не может — прямо признаёт предел своей власти, — и обходит его: почёта нет, а учёность есть, и «они — члены мои». Приметы их названы точно, и все они чужие здешнему обиходу: готра «михира», пять служб в сутки, уста, прикрытые пати-даною, повязка на левой руке, космы и борода, пояс-авьянга. Живут они за морем, в Шака-двипе, где четыре сословия зовутся магами, магагами, ганагами и мандагами, «и спора об этом законе нет». Оттуда Самба и привозит на Гаруде восемнадцать родов. Есть в главе и широкая строка о разных верах: «в Джамбудвипе я — Вишну… я Шакра в Шалмали-двипе, в Краунча-двипе я Бхага» — один бог под разными именами по разным землям.

Самба ставит на Чандрабхаге город и отдаёт его пришлым — не пустое место, а обеспеченное хозяйство, — и город зовётся по строителю Самбапурою. А чтобы чужие прижились, им отдают своих девиц: «даяние девиц тем магам сотворено лучшими из Бходжей», — и отсюда выводится самое имя: «оттого что хорошо рождены от девиц Бходжи, они и помнятся бходжаками». Дальше идёт длинный список вопросов Самбы, и все они — о непонятном и чужом: почему борода, что за змеиный кафтан, отчего зовутся чтецами, каково их возлияние огню, что за пять «дол». Показательно и то, как добывается ответ: Солнце отсылает к Нараде, Нарада признаётся, что «высшего знания я не знаю», и посылает к Вьясе, а Вьяса начинает с того, что «кое-что в обхождении бходжаков трудно уразуметь», и ссылается на Васиштху. Часть обычаев объяснена сведением к своему: молчание за едою — тем, что и мудрецы вкушают молча. Но два места такому сведению не поддались. Первое: их четыре книги — «Веда и Вишвамада, Видват и Вахнираса», из которых лишь первое имя здешнее, а прочих трёх в санскритском предании нет; и оговорка «они же, обращённые» многое меняет. Второе: их огненный обряд назван своим именем и прямо противопоставлен здешнему — «как у дваждырождённых прославлено агнихотра, так у магов положено адхвахотра». А в конце рассказчик вдруг переходит на «у нас»: «у всех брахманов положена савитри, а у нас — великое возглашение».