श्रीमद्भागवतम्

Девятая песнь начинается с просьбы не о списке имён, а о делах при именах — и о тех, кто был, кто есть и кто будет, наравне. Рассказчик первым делом признаётся, что полностью не расскажет и за сотни лет. Родословие ведут от пустоты: перед первым именем стоит состояние, в котором имён нет вовсе; первые звенья цепи не плотские — Брахма из лотоса, Маричи из ума. Жертву правят о сыне, а жена просит жреца о дочери — ничего запретного, просто хочет иначе; оговорка приходится на самое действенное слово обряда, и рождается дочь. Названо не «ошибка в мантре», а расхождение намерения: обряд сработал безупречно по тому помыслу, который в нём был. Учитель не выгораживает своего — вину называет сразу, оправданий не приносит, а обещает поправить. Дальше царь попадает в заколдованный лес, не выбирая дороги: её выбрал зверь; и превращение не разбирает, кто виноват, — конь тоже. Причина заклятия домашняя: мудрецы пришли со светом и увидели то, чего не должны были; ушли безупречно, а лес закляли ради утешения жены — и с тех пор его просто обходят стороной. В беде рождается родоначальник лунной династии, и первое, что вспоминает царь, придя в себя, — родового наставника; тот идёт хлопотать потому, что ему больно смотреть, — и идёт к тому, кто заклятие и наложил. Слово своё Шива не берёт назад: выход найден делением времени, а не отменою. Порядок восстановлен, а признания нет — подданные ему не радовались; и наследует землю не сын, рождённый царём, а сын, рождённый в женском облике.

Отец, потерявший наследника, начинает сызнова и кладёт на это столетие подвига. Царскому сыну наставник назначает чёрную работу — пасти коров, — и тот делает её усердно; обет ночного бдения соблюдён в точности, и именно поэтому он оказывается на месте беды с мечом в руке. Дождь, туча, ни одной звезды — рассказ обставляет вину обстоятельствами прежде, чем её назовут; виновник же уходит живым, лишь с надрезанным ухом, и кровь на дороге тигриная. «Неумышленно» стоит в самом стихе о проклятии: вину не списывают на злой умысел и кары не отменяют. Он не спорит — принимает со сложенными руками, и с этого движения начинается всё остальное: проклятый в шудры, он не стал ничьим слугою, а выбрал вид человека, с которым не о чем говорить, и вошёл в подвернувшийся лесной пожар так же, как прежде принимал подвернувшуюся пищу. Дальше идут перечни, и в них варна двигается во все стороны: один делом сделан шудрою, другой делом перешёл в вайшьи, потомство третьего стало брахманами. Младший из десяти уходит в лес подростком — и уводит с собою родню. В сухом списке имён без предупреждения сказано, что бог огня родился человеком, а прозвище «сын девицы» сохранено наравне с почётными. Величайшую жертву правит не придворный жрец, а бродячий йогин; всё на ней золотое, боги ветра разносят пищу, и одним словом сказано, что Индра пьянел от сомы, а брахманы — от платы. Кубера вписан в родословие обычной строкой, как всякий внук; а последние цари названы не правителями, а держателями чужой славы.

Царь назван преданным Брахману, и в доказательство приведено дело жреца — он вёл один из дней многодневной жертвы. Глаза подвижника, заросшего муравейником, видны как светлячки в дырке, и девочка колет их колючкой не из озорства, а по простоте: тяжелейшее последствие главы вызвано отсутствием умысла. Кара приходит немедленно, телесно и на всё войско, а не на виновную. Она признаётся сама и сразу, говоря буквально «кое-что»: масштаба она ещё не знает. Умилостивлять приходится невидимого — царь говорит с земляным холмом, из которого течёт кровь; цена вслух не названа, он догадался; и ушёл не помирившись, а выпутавшись. Мужу дана одна характеристика, и та неутешительная: крайне гневлив. Ей достался не хороший человек, а трудный, и способ назван по-хозяйски — угадывать и не сбиваться. Старик просит облика, какой нравится женщинам, и просит не таясь; сделка заключается между двумя обделёнными — стариком без молодости и врачами, которых за ремесло не допускали к соме. Из воды выходят трое неразличимых, и верность жены выражается не проницательностью, а отказом угадывать: она признаётся, что не знает, и просит. Отец, увидев красивого мужчину при дочери, удерживает благословение и сразу выносит приговор; она отвечает улыбкой и одним словом. Чашу для врачей Чьявана берёт вопреки правилу, руку Индры с ваджрой останавливает не ударом, и все соглашаются не от убеждения, а от бессилия — но это становится законом. А в Брахмалоке одна песня равняется двадцати семи оборотам четырёх юг: женихи, которых отец перебирал по дороге, давно умерли, и не слышно даже об их правнуках.

Братья отвечают младшему шуткой, которая есть отказ: в долю ему достаётся отец. Тот не спорит и не требует справедливости — он даёт совет, как заработать: жрецы на длинной жертве сбиваются в одном и том же месте, и богатство достанется тому, кто помнит нужные гимны. Спор об остатке решают третейским судом, и судьёю берут отца одной из сторон; сын возвращается с приговором против себя и первым делом объявляет его вслух — а награждают его не за отказ от добра, а за точность передачи. У Амбариши перечислены не отсечённые чувства, а розданные по работам: рукам царя семи островов досталось мести пол в храме, осязанию — обнимать слуг, а желание не уничтожено, а переставлено — хотеть служить, а не хотеть хотеть. Итог его правления измерен желаниями подданных: они перестали хотеть рая. Гость приходит ровно в ту минуту, когда хозяин собрался есть, — ни случая, ни умысла, одно совпадение; и столкновение двух обязанностей приходится решать за полмухурты, вместе со знатоками, законным приёмом: вода — и съеденное, и не съеденное. Никто ничего не докладывал разгневанному: он угадал сам, и посреди обвинительной речи стоит прозаическая причина — весьма голоден. Царь делает единственное: не двигается с места. Дальше отказывают все, и отказывают не отговоркой: собственный мир Брахмы держится на чужой брови, а Шива перечисляет девять величайших знающих и говорит, что все они не знают. Владыка объясняет своё бессилие связанностью, которую наложил на себя сам, и ставит диагноз в трёх словах: это твоё колдовство против тебя. Средство одно — идти к обиженному человеку.

Величайший подвижник хватается за ноги домохозяина, а победивший царь стыдится этого прикосновения: первое движение уцелевшего — смущение, и хвалит он диск не в торжестве, а от боли за преследуемого. В хвале две противоположные должности стоят в одной строке — мост для одних и дурное знамение для других; жар, палящий брахмана, назван сделанным из закона, и потому его нельзя ни отбить, ни перебороть, можно только просить. Перечень отрубленных рук и голов кончается словом «сияешь» — хвала не отводит глаз от того, что хвалит. Довод найден не в невиновности и не в жалости: брахман — домашнее божество его рода. Само заклинание построено на условии, а не на утверждении: если у нас вообще есть заслуги; и вторым условием поставлено не «если я хорошо жертвовал», а «если Он доволен тем, как я вижу всех существ». Оружие отступает потому, что попросили, — без отмены вины и без пересмотра приговора. Дальше хвалит уже спасённый, и хвалит не царя, а сословие служащих; прощение описано движением — обиду отодвинули за спину, не разбирая. Умилостивляет тот, кого чуть не убили; гость, наевшись, приглашает хозяина есть, и прерванная год назад трапеза завершается одним словом. Всё это время царь так и не ел: уловка, спасшая обряд, стала его пищей на двенадцать месяцев. А вывод он делает лишь после того, как всё кончилось: уцелел не своею твёрдостью.

Обычай нийоги изложен с точной оговоркой о счёте: по крови они Ангирасы, по полю — Ратхитары, и обе принадлежности признаны. Родоначальник солнечной династии появляется от чиха. Викукши съедает зайца от усталости и голода, «по забывчивости» — и трёх этих слов недостаточно, чтобы отменить последствия: наставник судит не человека, а вещество, изгоняет отец, а изгнанник выигрывает от изгнания и достигает высшего; в память же он вошёл по своему проступку — «заячий едок». Побеждённые боги зовут смертного и зовут не полководцем, а прикрытием; Индра везёт его на горбу, и всю добычу победитель возвращает нанимателю. Величайший подвиг рода совершён по чужой просьбе, а цена — двадцать одна тысяча сыновей, из которых уцелело трое. Причина рождения Мандхаты — ночная жажда; жрецы не винят ни себя, ни царя, а имя великого царя выходит из фразы, сказанной над плачущим младенцем. Границы его державы очерчены солнцем, и слово выбрано земледельческое — «поле». Падение Саубхари начинается с чужого счастья, и притом рыбьего; он сам знает о себе всё и перечисляет свои приметы без обмана — и именно из верного знания вырастает решение подделать облик. Дар, о котором просили одну, оборачивается ссорой пятидесяти; роскошь оплачена накопленным подвигом; самодержец сбавляет спесь при виде чужого дома; а масло, подлитое в огонь, его не гасит. Открытие своё он делает не о жёнах и не о богатстве, а о себе, и излагает падение арифметически: один, пятьдесят, пять тысяч.

Реку выдают замуж её же братья-змии, а награда за подземный поход обращена не к герою, а к слушателю: бесстрашие от змей тем, кто это помнит, — сама история становится оберегом. Тришанку, поднятый на небо в теле, застревает между двумя волями: боги толкнули вниз, подвижник удержал, — и то, на что смотрят по ночам, оказывается чьим-то незаконченным делом. Договор с Варуной ясен с первого слова: сына просят, чтобы отдать, и в договоре его зовут жертвенным скотом. Дальше идут пять отсрочек — десять дней, зубы выросли, выпали, выросли снова, годен носить доспех, — и каждая верна по правилу: отец не лжёт ни разу и всё же не отдаёт. Названа не слабость воли, а устройство: ум зажат привязанностью, как в станке; обманывают при этом не бога, а время. Варуна не грозит и не спорит — он приходит и смотрит, а расплата является по своему ведомству: бог вод наказывает водянкой. Сын не обличает: берёт лук и уходит, а услышав о болезни отца, идёт домой — то есть на смерть; Индра является ему не богом, а стариком с советом, и шесть лет паломничества оказываются разом и уловкой, и настоящим благом. Ужас торга уместился в три слова: отец продал сына, и продан именно средний. Итог обряда назван медицински — живот опал. А двое, что незадолго до того воевали птицами много лет, служат у одного алтаря, и удивления по этому поводу не выражено. Награждают же царя не за жертву и не за золото: смотрят на правдивость, крепость и терпение — и притом вместе с женою.

Величайший из царей носит на себе память о покушении: имя его составлено из «с ядом», и яд, которым хотели убить плод, не убил, а стал прозвищем. Побеждённых он щадит по чужому слову — милосердие здесь послушание, а не порыв; вместо казни им меняют облик, и в этом видят объяснение чужих обычаев. Коня крадёт тот самый Индра, которому в числе богов и приносят эту жертву. Поиски ведут лопатами, и вырытое станет океаном: море в этой книге — след пропавшей лошади. Обвиняемый даже не смотрел — сидел с закрытыми глазами; приговор выкрикнут хором до всякого разбирательства; а сгорели они от собственного огня, и ум у них отнял тот, кто коня и украл. Здесь рассказчик прерывает повествование — единственный раз за главу, — чтобы поправить возможное толкование: пыль не долетает до неба, и гневаться можно лишь на другого, а у ставшего высшею самостью другого нет. Про Асаманджасу сказано осторожно: он показывал себя несообразным; поступок его назван отвратительным без единого смягчающего слова — пока не выясняется, что мальчики живы, а он немедленно уходит. Внук идёт к пеплу по раскопу, прорытому теми, кто в него превратился, и находит коня целым: пропажа не стоила ничего, кроме их жизней. Первое, что он делает у праха родни, — кланяется. Причина воплощения названа одна: учить; узел же рассечён не поучением, которого ещё не было, а тем, что он увидел. И обряд, ради которого погибли шестьдесят тысяч, доводят до конца — ни отмены, ни траура.

Два царя названы неспособными без всякого смягчения: один не смог, другой просто дожил свой срок — река потребовала трёх жизней. Возражений у неё два, и оба деловые: падение с такой высоты пробьёт землю насквозь, а люди сделают из неё сток — «где же я смою тот грех?». Ответ отсылает дальше по цепи: реку отмоют купающиеся в ней святые, потому что в них живёт Тот, кто грех разбивает; а держать поток берётся Рудра — основа, на которой мир выткан вдоль и поперёк. Гангу вымаливали три поколения, а Шива согласился «за весьма недолгое время»: трудным было не согласие бога, а решение задачи. Реку ведут за собою, как войско, и русло ложится там, где проехал человек; спасти оказалось довольно золы, и рассказчик тут же сам снижает чудо — не это самое дивное. Дальше беда начинается с милосердия: пощажённый ракшас мстит через кухню; проклявший узнаёт правду и не отменяет проклятия, а садится на двенадцать лет искупления; готовое ответное проклятие выливают себе под ноги — и несовершённое зло тоже оставляет след, от которого имя. Жена брахмана спорит по праву, а не по жалости: тело даёт все цели, и убить человека значит убить сами цели; и напоминает царю его же родовую историю про пёструю корову. Кара отмерена по месту утраты. Наследника роду даёт тот самый брахман, который его проклял. А полководец, победивший для богов, возвращается домой на сорок восемь минут — и успевает за них отказаться от дара тех, кто, по его же словам, не находит любимого в собственном сердце.

Один пришёл как четверо: часть от части, мера убавлена дважды. Рассказчик прямо говорит, что история известна, и потому вся она сжата в одну главу — то, что у других занимает семь книг, здесь идёт перечнем. О тяготах изгнания сказано одною подробностью: стопы, которых нельзя было коснуться рукою, идут по лесной дороге, а дорожную усталость снимают брат и обезьяний царь. Лук, который везли триста человек, взят как соломинка; встреча с Парашурамой уместилась в придаточное о дороге. Об отце сказано прямо и нелестно — связан словом и женою, — но повиновение сына не требует, чтобы отец был прав. Изуродование женщины названо без прикрас; между четырнадцатью тысячами убитых и похищением жены стоит строка: они бедствовали. Скитания истолкованы как урок, показанный собою. Океан, у которого от страха смолк прибой, сам предлагает мост — и обещает, что его будут воспевать. Причина поражения Ланки названа одним касанием, а вдовы называют настоящую силу: не Рама сгубил его, а неприкосновенность взятой женщины. Единственная за всё сказание брань в Его устах — самая грубая, какую можно составить; но падение врага сравнено с падением праведника, у которого кончились заслуги, и похороны разрешает победитель. Домой возвращается не победитель, а исполнивший обещанное. Первое чувство вернувшегося — жалость к брату, питавшемуся коровьей мочой и ячменём; четырнадцать лет царством правили башмаки, и трон приходится выпрашивать поклоном. Век не переменился — переменилось то, каким он стал при правителе; и умирали только те, кто хотел.

Жертвователь, жертва и принимающий сошлись в одном лице, и сказано это без пояснений. Плата жрецам отмерена сторонами света, а остаток земли отдан по признаку нежелания её иметь; у царя остались украшения, у царицы — только брачный знак. Брахманы возвращают всё обратно, обосновав отказ счётом: невозможно дать что-либо тому, кому уже дано всё, — а дан им свет внутри сердца. Правитель сам, переодевшись, идёт ночью слушать чужие разговоры; простолюдин бранит свою жену, а царя приводит в пример дурного мужа. Молва описана тремя словами — много ртов, ничего не знают, не переспоришь; и сказано прямо: испугался, оставил. Она входит в расселину земли, не произнеся обвинений. Дважды повторён глагол «удерживать»: разумение удерживало, память побеждала, — и вывод сделан от большего к меньшему: если и Владыку это ломает, о простом человеке говорить нечего. Уходя, Он оставляет памяти не победу и не венец, а исколотую колючками ногу. Затем хвала объявляет не главным всё, что было рассказано: какое величие в победе, если помогали обезьяны; а условие для плода поставлено одно и не обрядовое — не быть жестоким. В городе улицы политы мадой слонов, и от этого сам город кажется пьяным; горожане обращаются к царю как к Вепрю, поднявшему землю; люди во дворце названы украшением для украшений. И там, где сказано, что Самодостаточный наслаждался с женою, стоит осторожное «как говорят».

В ряду обычных имён царь назван и учеником, и учителем сразу: он учился у знатока мимансы, а йоге учил Яджнявалкью — величайший из риши упанишад учится у царя, и удивления по этому поводу не выражено. Йога определена не ступенями, а действием: развязать узел сердца. Затем перечень внезапно переходит в настоящее время — один из царей не умер, а живёт в селении Калапа, дожидаясь конца Кали, чтобы возродить погибший род: перерыв предусмотрен заранее, и назначен тот, кто его заполнит. Список доходит и до самого слушателя: Брихадбалу убил его отец. Дальше перечень переламывается пополам — до этой строки глаголы стоят в прошедшем, после неё в будущем, и родословие переходит в пророчество, не меняя тона; имена известны раньше носителей. Из двух десятков будущих царей только у одного помянуто занятие: остальные названы лишь по порядку рождения — перечень не обещает, что о каждом есть что рассказать. В солнечном списке без единого пояснения стоят имена рода, из которого выйдет Будда. И кончается всё тем, что родословие само называет свою последнюю строку: род дойдёт до предела при Сумитре — не пресечётся насильно, а исчерпается, и случится это в том самом веке, в котором сидит и слушает царь.

Всё выросло из молчания: хозяин не сказал ни «да», ни «нет», и каждый понял его по-своему. Довод царя не в обиде, а в смертности — тело может не дождаться; и потому он начал, не дожидаясь. Проклиная друг друга, каждый называет настоящее побуждение другого: ученику ставят в вину самомнение, учителю — корысть, и оба удара точны. Сбывается всё немедленно и обоюдно: один уходит из тела, другой тут же берёт новое. Тело царя не сжигают, а бальзамируют — на случай; и когда боги готовы оживить его, он отказывается: смерть окружает тело со всех сторон, как вода рыбу, — среда и есть опасность. Ему дают жительство в моргании век, и имя его как раз и значит «мигание»: отказавшийся от одного тела получает место во всех телах сразу. Царя, впрочем, приходится добыть — по причине государственной, а не благочестивой: без царя людям страшно; и глагол для этого взят от пахтанья, как в сказании об океане. Три имени рода объясняются трижды, и все три раза через способ появления, а столица носит имя, взятое от пахтанья тела. Дальше царь сам идёт за плугом — не ради урожая, а ради обряда, — и Сита, чьё имя значит «борозда», выходит из пашни, а не из чрева. Двоюродные братья делят два знания: один берёт внутреннее, другой обрядовое, — и знаток обрядов бежит от знатока самости. А итог целой династии подведён не победами и не постройками: они были свободны от пар — тепла и холода, чести и бесчестья — и притом не уходя в лес.

Лунный род объявлен очищающим ещё до первого рассказа — а начинается он с похищения чужой жены; и стороны в мировой войне выбирают по личным счётам: один из ненависти к сопернику, другой из любви к ученику. Войну запомнили по имени женщины. Возвращение жены ничего не кончает: муж зовёт её полем, а ребёнка — посевом, и щадит по правилам, а не по чувству; правду же требует сам новорождённый — взрослые спрашивали и получили молчание. Урваши влюбляется в рассказ: Нарада пел о достоинствах царя, и этого хватило; ей понадобилось собраться с духом, чтобы предстать. Он просит вечности в первую же минуту — и на этом споткнётся, потому что вся глава о сроках и условиях. Условий три, и все они сцеплены в одну ловушку: ягнята на хранении, только гхи в пищу, не видеть его нагим; принято одним словом, не читая. Разлучают их по причине мелкой и названной дословно: у Индры недостаточно нарядно в зале. Ягнят она зовёт сыновьями; удар наносится по единственному месту, где мужчина беззащитен, и речь делает то, чего не сделали бы ни воры, ни войско. Он выбегает нагим, спасая залог, — оба обещания оказались несовместимы. Приговор женщинам, самый суровый в этой книге, произносит женщина — и произносит, чтобы отговорить мужчину умирать; а вместо «вечных лет» назначает одну ночь в году. Просить её посылают у похитителей, и вместо женщины вручают горшок с огнём. То, чего нельзя было получить телом, он получает трением дерева: она — нижняя дощечка, он — верхняя, мантра между ними — порождающее; и огонь становится ему сыном. Прежде были одна Веда, один бог, один огонь и одна варна; разделение Веды на три приписано человеку, действовавшему из тоски по женщине.

Реку, ради которой три поколения совершали подвиг, выпивают одним глотком — и об этом сказано придаточным. Цену за невесту назначают не ради денег, а ради отказа: тысяча лунных коней с одним чёрным ухом каждый — условие, придуманное как невыполнимое, — и жених выполняет его буквально. Дальше всё решают два горшка каши: дочь отдаёт матери лучшее, как ей кажется, и услужливость оказывается причиной беды; отменить не удаётся — удаётся отодвинуть на поколение, и воинская ярость, попавшая в брахманский род по ошибке, проступает через одно колено. Рассказчик сам называет несоразмерность: проступок был ничтожен, а истребление — двадцать один раз; и спрашивает об этом кшатрий, потомок истреблённого сословия. Тысячерукий получил разом и воинскую неуязвимость, и йогические совершенства, а употребил силу на то, чтобы перегородить руками реку, купаясь с жёнами; будущего владыку Ланки он посадил под стражу и выпустил, как пойманную мартышку. Отшельник накормил целую армию, и кража вышла не из нужды, а из сравнения: у нищего оказалось больше. Единственная подробность увода — корова кричала. В город против одного человека в шкуре антилопы выводят семнадцать акшаухини; пятьсот луков против одного, и один рассекает всё разом. Сыновья убитого не мстят, а бегут. А дома вернувшегося встречает не похвала: первое слово отца — обвинение, и правило, которое он приводит, неожиданно и сказано брахманом — убийство помазанного царя тяжелее убийства брахмана.

При вине матери стоит слово «чуть-чуть»: влечение было малое, и всё вышло из опоздания к возлиянию; вернувшись, она не оправдывалась — принесла воду и встала со сложенными ладонями. Братья ослушались и поплатились тут же; рассказчик вставляет объяснение прямо в стих об убийстве — сын знал, что отец может вернуть их. И просит он два дара: чтобы ожили и чтобы не помнили, — второй важнее первого. Месть ждала не случая сразиться, а прорехи: пришли, когда сыновей не было дома, и убили сидящего в сосредоточении; мало убийства — голову унесли с собою. Убийц зовут не кшатриями, а «роднёй кшатриям» — носителями имени без свойств. Прежде чем взять топор, младший передаёт похороны братьям. Город был разорён ещё до прихода войска: убийство само отняло у него удачу; у кровавой реки названо назначение — пугать; а убийство отца названо поводом, тогда как причиной названо «кшатрийство, творящее неблагое». После двадцати одного истребления заключительное омовение снимает всю скверну, и сказано это без оговорок. Обезглавленный отец оказывается седьмой звездой среди семи риши. Топороносец же сдал оружие и сидит на горе, слушая, как поют о его прошлом, — а в следующую манвантару станет учителем. Тут же рядом обратное движение: кшатрий подвигом делается брахманом. Купленный когда-то мальчик становится приёмным сыном и старшим над сотней родных; пятьдесят несогласных выведены за пределы народа, а пятьдесят согласившихся отвечают не доводом, а положением: где поставишь, там и будем. Семейная ссора застыла в обрядовой формуле — в перечне имён, называемых доныне.

Шаунака, к которому обращена вся книга, назван мимоходом внутри родословия — слушатель первой песни оказывается ветвью перечисляемого рода. Врачебное знание получает не открывателя, а того, кто пустил его в ход, и врач принимает долю в жертве наравне с богами; средство же названо сильнее снадобья — достаточно вспомнить. Пять имён одного царя: составитель прямо признаёт, что герои разных преданий сведены в одно лицо. О долголетнем правителе отмечено не число лет, а то, что все они прошли для него молодостью, и сказано это через отрицание: другого такого не было. Кшатрийская ветвь снова переходит в брахманскую — по образу жизни, не по рождению. А в середине главы — история о небе: победив за богов, царь не оставил добычу себе, и тогда Индра пошёл дальше благодарности — отдал себя в подчинение смертному, лишь бы тот прикрывал его от Прахлады. Сыновья отняли не только трон, но и долю в жертвах: захват престола описан как захват имени в мантре. Оружием против них стала не молния, а обряд — наставник возлил в огонь, и пятьсот неуязвимых были «сбиты с пути».

Шесть сыновей сравнены с шестью чувствами — и глава окажется о том, что бывает с человеком, который их слушается. Старший отказался от престола, зная исход: войдя в него, человек перестаёт сознавать себя. Отца обратили в удава — того, кто только глотает и не двигается. Ссора, из которой вышли Яду и Пуру, началась с перепутанного платья: девушек согнал из воды не страх, а стыд, и первое же слово ссоры — сравнение с животным. Всё сказанное о брахманстве верно; неверно то, ради чего сказано. Ответ бьёт в единственное слабое место — в кормление у царских ворот. Царь оказался у колодца в поисках воды, а не невесты, и подал руку как помощь, — но «взятие руки» есть имя свадебного обряда, и слово оказалось сильнее намерения. Довод не о чувстве, а о происхождении события: раз никто этого не устраивал, устроено свыше. Сам царь признаётся прямее всех: разум против, а ум уже там. Тесть ставит единственное условие — и тем называет поступок, который решит судьбу рода. Просьба другой жены заявлена по правилу, и рассказ зовёт её целомудренной: нарушено не право, а данное слово. Проклятие названо вхождением: старость не приходит по времени, а входит внутрь. Ответ на него поразителен откровенностью — не «пощади», а «я ещё не насытился»; и лазейку не выпрашивают, её дают. Отказ старших объяснён не жадностью, а слепотой: молодость они приняли за постоянное; довод Яду — тот же самый, каким мог бы оправдаться отец. Пуру отвечает лестницей из четырёх ступеней и принимает старость с радостью — отличает его не поступок, а расположение. Итог: семь материков, любящая жена, отнятая у сына молодость и тысяча лет — и вывод не о нехватке времени, а о самих чувствах, которые устроены так, что не насыщаются.

Царь понял не чужой обман, а то, что прятал от себя сам, — и рассказал собственную историю в лицах: колодец, вытащенная из него, поднятая, только вместо руки рог. Притча о себе не бывает лестной. Присказка перевёрнута: обычно жалеют ушедшего в лес, здесь жалеют оставшихся, и жалеют те, кто ушёл. Желание описано не как чувство, а как захват извне, а теряет козёл ровно то же, что теряет царь на троне, — себя. Три слова разбирают одну подмену: зложелатель в облике друга, чья дружба длится ровно миг; единственная подробность примирения — блеяние; йогическая сила потрачена на починку того самого, из-за чего всё стряслось; и притча не кончается — козёл всё ещё там. Из вещей пробуют выдоить удовлетворение, и перечислено ровно то, чем меряют богатство. В сравнении с огнём спрятана ловушка: то, чем гасят голод, есть топливо. Тело ветшает, жажда — нет; правило об уединении крайнее и потому честное — оно не про подозрение, а про силу чувств, и сказано о знающем. Жажда возвращается с исправностью ежедневного обряда. Уходя, он выбирает общество животных, у которых нечего просить, и запрещает не только думать о вкушённом, но и рассказывать о нём другим. Молодость возвращена в тот же час; наследство разделено не по рождению, а по одному дню, когда сына о чём-то попросили. Гнездо оставляют не с болью, а когда выросли крылья: годы — чтобы созреть, миг — чтобы уйти. Песнь была спета о козле, но услышана правильно; родные сошлись как незнакомцы у придорожного водопоя; и глава кончается не подвигом мужа, а поклоном жены, уходящей своим путём.

Рассказчик впервые говорит слушателю: это твой род, — и дальше идут не чужие цари, а прямые предки сидящего на берегу. Приёмный отец Шакунталы введён заранее и не как отшельник, а как царский внук. Сравнение при первом взгляде двусмысленно и потому метко: она прекрасна, как то, что вводит в заблуждение; царь ссылается на честь рода, уже палимый желанием и наперёд оправдываясь. Она отвечает правдой без прикрас: отец — подвижник, мать — апсара, бросившая её в лесу; а на вопрос о желании отвечено обрядом приёма гостя. Оговорка о «знающем устав места и времени» защищает не страсть, а законность. О ребёнке сказано одной сценой вместо описания: он играет со связанным львом. Голос с неба произносит резкое речение — тело матери названо кузнечным мехом, — но произносит не в укор ей, а против царя: раз ребёнок целиком твой, отвечать за него тебе; и тут же спрятано толкование слова «сын» — тот, кто спасает от ада, так что, отказываясь от сына, царь отказывается от собственного спасения. Знаки на ладони и стопах читались как печать назначения. Дар назван не числом, а мерой счёта: считать пришлось не коров, а бадвы. Список побеждённых кончается не племенем, а признаком: били по отношению к брахманам. Отречение описано как вывод, а не как усталость: власть, Шри, непреткновенное колесо и даже собственные жизненные силы названы одним словом — «неправда». Самое страшное сказано вскользь, в придаточном: одно слово мужа — «не похожи» — и матери убивают детей, чтобы не быть прогнанными. Останавливает Брихаспати не мать, а ещё не рождённый ребёнок из чрева, и за это его проклинают. Имя разобрано на глазах у слушателя, и боги говорят это обоим родителям сразу — каждый переадресовал ребёнка другому. Брошенный за ненадобностью восполняет род, пресёкшийся понапрасну, и получает то же имя.