Bhaviṣya Purāṇa

Вопрос задан прямо за тех, у кого мало: где «и малое, людьми поданное или прошептанное, становится весьма великим». Четыре дня в году отмечены как начала четырёх веков — и нынешнему, худшему из них тоже отведён свой день, без порицания. Каждому дню свой бог и своя корова: в первый — Нараяна со Шри и корова из соли; во второй — Нилакантха с Умою и корова из сезама, а наградою прямо назван мир Шивы, хотя рассказчик здесь Кришна; в третий — Кришна, но чтут в этот день не бога, а умерших, и дают уже живую корову, «молодую, обильную молоком», да ещё с бронзовым подойником, — единственный настоящий дар из четырёх; в четвёртый — Брахма с Гаятри и корова из свежего масла. Все четыре дня чтут четы, а не одиночек. Отдельно стоит выделить середину главы. «Кто бы ни подал самую малость, будь он хоть неимущ, — всё то становится неистощимым»: разряда и мерки не спрашивают, неимущий назван прямо, и обещано ему то же самое, что богатому. При этом велено сперва «знать своё по достатку» — даяние начинается с трезвого счёта. Умножается, к тому же, не один дар: «пост, подвиг, даяние, шептание, возлияние и обряды», а в конце — «омовение, шептание, воздержание», то есть способы, из которых ни один не требует имущества. Среди даров опять зонт и обувь: о том, кто ходит по солнцу, здесь помнят постоянно. Ест хозяин «вместе со своими». Грех разобран на три рода — мысль, дело, слово, — и мысль поставлена первою; а очищает не подвиг, а само почтение ко дню. Небесное состояние названо не созерцанием и не покоем, а весельем. Кончается же глава ссылкою не на себя, а на Вьясу и прочих.

Глава прямо объявлена рассказом о женском величии, и обет её с самого начала не женский только: царь творит его «вместе с женою». Богиня, дарующая дочь, — само ведийское речение, ставшее телом, а дар и есть произнесённое слово. Отец посылает дочь выбирать мужа самой, — но побуждение его стоит назвать прямо: он боится, что она достигнет зрелости незамужнею, и приводит правило, вменяющее ему за это тягчайший грех, а саму девицу низводящее в низкий разряд. Из дурного побуждения выходит дело, отдающее решение ей. И решение это она не отдаёт никому. Узнав, что избранный умрёт через год, и услышав, что выбор её «по детскому разумению», она отвечает не чувством, а правилом: «единожды говорят цари, единожды говорят учёные, единожды отдаётся девица» — себя она мерит той же мерой. И дальше: «долголетний ли, малосрочный ли, с достоинствами или без, — однажды избран мною муж; второго я не изберу... мерилом мне всегда мой ум». Говорит она в действительном залоге: не «мне дан», а «мною избран». Целый год она носит срок в уме, сама считает дни, сама назначает себе трёхночный пост — и одна знает день его смерти. Смерть приходит без знамений, с головной боли, и он умирает у неё на коленях. Увидев незнакомца, она прежде всего думает о насилии и отвечает не мольбою, а объявлением о себе: «никем я не могу быть низведена со своего закона, ни тронута... как пылающий язык огня». Яму она побеждает рассуждением «о законе и пользе», без слёз, — хотя доводом ей и служит то самое правило, что её ограничивает: «жёнам муж всегда путь». А дары просит в таком порядке: зрение и царство слепому свёкру, сто сыновей отцу, сто себе — и лишь четвёртым жизнь мужа. Устав, изложенный следом, повторяет её собственное дело, и всюду смягчён: трёхночный пост — «а по немощи» ночная еда; изваяние глиняное наравне с золотым; моются горчицею и глиною. Не-брахманов не отстраняют, а прямо дают им своё, пураническое речение, и просьба в нём одна: «даруй мне невдовство». Богиня — «матерь Веды», с лютнею и книгою. Среди получателей дара, наравне со знатоками Веды, названы подбирающий колоски и бедняк. Ночь проводят «плясками и смехом», книга велит читать вслух себя же — «с чувством и напевом». А кончается глава тем, что нарушает обычное правило прямо: подобно Савитри, женщина вызволяет и отчий род, и род своего мужа.

Царица Калингабхадра успевает почти всё — «осталась самая малость», — и умирает во сне от змеиного укуса, без вины и неосторожности. За недоделанное, а не за злодейство, следует перерождение козою, и несоразмерность эту стоит назвать. Но зверем она стала телом, а не волею: память и твёрдость ей оставлены, и обет она держит по-прежнему — отбившись от стада, в одиночку, без свидетелей. Ловят её на потраве и вяжут за шею, и подробность эта взята из деревенского быта, а не из предания. Спасение приходит от встречного: Атри узнаёт её, и первое, что он делает, — развязывает верёвку. А доканчивает она обет листом ююбы и водою из пруда — дешевле приношения не бывает, и оно засчитано; главным же оказалось одно слово: сказав «моё», она объявила обряд своим. Родившись затем у Ахальи, она доходит и до собственного имени — Йогалакшми, — и на вопрос о недоделанном отвечает точно, не беря лишней вины: «шесть остаётся... одна пребыла в чужой власти». Ответ принят с состраданием: недоделанное довершают, а не взыскивают. Устав, изложенный следом, весь про доступность. После длинного списка знаменитых бродов — Курукшетра, Праяга, Пушкара, Наймиша — сказано: «в городке ли, в городе, в деревне, на стойбище... где бы то ни было да омоется человек, или же женщина»: всё перечисленное перед тем оказалось необязательным, а женщина названа тут же и без условий. Шесть звёздных сестёр лепят по нисходящему ряду — золото, серебро, самоцвет, свежее масло, крупа и мука: у самого бедного найдётся, из чего сделать хотя бы последнюю, — и кладут потом всех шестерых в один сосуд, не разделяя золотую и мучную. Ставят их так, «как в небе», а после обряда велят на звёзды взглянуть: изображение сверяют с подлинником. Криттик зовут «жёнами семи провидцев» и «воистину матерями Кумары» — кормивших ребёнка признают матерями по праву. Брахман, принимая дар, просит «за род нас обоих», не отделяя себя от дающего, а провожают его ровно на шесть шагов, по числу сестёр. В конце женщина восходит на небо вместе с мужем, названа «бесстрашной» — после жизни козою, привязанной за шею, слово это на своём месте, — и первою в паре «женщина ли, мужчина ли» стоит она.

Годовой обет полнолуния, размеченный двенадцатью именами на двенадцать месяцев — Кешава, Нараяна, Мадхава, Говинда, Вишну, Мадхусудана, Тривикрама, Вамана, Шридхара, Рама, Падманабха, Дамодара, — и тремя именами подруги бога на три части года: Лакшми, «возлюбленная», Бхути. Почётную воду при этом подают не только богу, но и самому месяцу, а его изваяние делают золотым: небесное светило получает своё изображение и свой дар. Устав нарочно облегчён. Имя произносят на ходу — «стоя, идя, спотыкаясь или даже вкушая», — и мера положена счётом: семь раз. Строгость не в отказе от еды, а в том, чтобы есть «не по своей воле». Очистительное питьё год от года всё проще: пять коровьих веществ, потом вода с травою, потом просто вода, нагретая на солнце, — доступнее назвать нечего. Ночь коротают повестью. А кому не под силу платить помесячно, тому прямо сказано: «если же дать не может, да подаст всё разом, за один раз» — составитель считает деньги за читателя. Есть здесь и место, которое сглаживать не следует: устав велит не заговаривать с иноверцами, падшими, безбожниками — и с «живущими на краю», то есть с отверженными по рождению. Это уже не о вере, а о сословии, и сказать это надо прямо. Наградою же названо, в порядке: сперва «здравие здесь же», потом ясная память в смертный час — просят не бесстрашия, а ясности, — и лишь потом небо, причём мир назначения оставлен на выбор, «в какой хочет, как ему угодно». А главный плод — избавление от «несчастья, рождённого разлукою с желанным»: обет, начатый ради исполнения желаний, кончается тем, чтобы не терять близких.

Годовой обет Земле, и весь он сделан из одного вещества — из глины. Омовение глиняною водою, глина на голову, глина в жертвенник, и «вкусив глины» — землю принимают внутрь. Дешевле того, что лежит под ногами, назвать нечего, и к концу года вещество обряда не дорожает. Просят при этом не богатства и не неба, а свободы от горя, причём просящий сперва даёт Земле то самое имя, какого хочет себе: «Безгорестная». Довод прошения прост и трижды повторён — она носит всех: «как ты установлена опорою всех существ». А самое неожиданное в молитве вот что: «как при одном лишь помышлении о Вишну ты знаешь покой, так и ум мой сделай здравым». Обет против горя оказывается прошением о душевном здоровье. Земля зовётся по третям года тремя именами — Дхарани, Медини, Васундхара, — и все три о том, что она носит и родит; гостей-брахманов зовут парами, отражая двоицу богини и бога, и богиню при этом не приставляют к богу, а ставят «каждого на своём месте». Для неимущих оговорено прямо: нет ткани — дай нить, нет топлёного масла — молоко, «а то и вода одобрена». Ниже спускаться не требуют. И основание устава под стать: обет этот впервые творила сама Земля — со дна Расаталы, покуда вепрь не поднял её. Избавление от горя показано здесь как подъём со дна, а не как утешение, а спасённая названа не должницею, а «ублаготворившею» бога. Грехи, кстати, не смываются, а «утишаются» — слово подобрано мягче обычного. И плод не остаётся при одном исполнителе: «горя не бывает у того человека здесь, ни даже в роду его».

Юдхиштхира спрашивает о бездетности — и спрашивает честно: горе это названо горем «у мужчин и у женщин, у всех», а не тяжестью одной жены; и тут же расставлено по весу — «бездетность — великая скорбь, а дурной сын — скорбь превеликая». Кришна не подменяет ответ утешением: эту боль, говорит он, ничем иным не унять. Замечательнее же всего, у кого учатся. Бездетная царица Шиладхана — «Чьё богатство нрав» — идёт с вопросом не к жрецу, а к женщине: к Майтрейи-брахмавадини, «глаголющей о Брахмане». Это звание знатока, не любезность, и право её учить стоит на её собственном подвижничестве, а не на муже и роде. Обучение идёт от женщины к женщине, и первым же словом наставница открывает обет обоим: «какое желание ни пожелал бы мужчина или прекрасная собою женщина». Самый устав устроен как медленный обход божьего тела: в маргаширшу — левая стопа, дальше бедро, рука, плечи, правое плечо, правая рука, бедро, стопа, обе стопы, срамное (названное без обиняков), сердце — и в карттику голова. Бога собирают снизу доверху за двенадцать месяцев, а освящение изваяния идёт обратно, с головы к стопам. Созвездие всякий раз одноимённо месяцу — устав нарочно устроен так, чтобы его помнили без записи; и имя Ананты велено шептать «при чихании, спотыкании и прочем», то есть в течение дня, а не в назначенный час. Есть и то, что сглаживать незачем: принимающий дар должен быть «неувечный», а жёны названы в одном ряду со слугами и достатком. Рождается Картавирья, и при рождении его «ум всего мира обратился к закону» — домашняя просьба даёт всенародный плод; знамение же взято самое тихое: «небо стало беспыльным». Выросши, он получает от Вишну в образе Даттатреи вселенское владычество и все оружия — и просит себе того, чего не просят: «да будет смерть моя от тебя». Оружие, только что вручённое, он тут же ставит ниже памятования. А последним даром назван и вовсе домашний: «непропажа добра при возглашении твоего имени», — оттого это имя и поныне поминают, ища пропавшее.

Вопрос здесь поставлен о потере, а не о нужде: горя больше не от того, чего нет, а от того, что есть и может уйти, — и «боязнь потери» прямо названа болезнью имущего. Оттого и бога чтут под именем Ачьюта, «Неотпадающий»: «как ты неотпадающий — так и желанное моё соделай неотпадающим». Устав недорог: похлёбка-кришара, потом лепёшка, потом молочный рис, и тою же самою снедью кормят гостей — отдельного, лучшего блюда для бога нет; а после долгого перечня коров с телятами и подойниками сказано: «или одну да подаст по силе: преданностью доволен Кешава». Но главное в этой главе — кто её героиня. При завершении обета рядом с золотым изваянием бога ставят серебряное изваяние старой брахманки, и о ней прямо сказано: «равночестная, вместе с божеством». Дальше объясняется почему. Индра захотел узнать о прежних Индрах — и Брихаспати, наставник богов, признался, что не знает: «знай меня современником себе самому». И отослал царя богов к подвижнице Самбхараяни, живущей в небе от крита-юги. Та встречает их первая с почётною водою и поклоном, обещает не наперёд, а «обдумав», и на вопрос отвечает без принятых умалений: «всех их я ведаю». Наставник богов зовёт её в глаза «превелико рассудительной» — звание дано за ум. Она перечисляет шесть манвантар и рассказывает виденное своими глазами: как дайтья Шанкукарна разбил хранителей мира, вошёл в чертог Индры — и царь богов закатился под собственное ложе и спрятался, «терзаемый страхом», покуда боги кланялись захватчику, а Индрани бежала в дом наставника. Сцена с Кришной тоже такова, как написана: демон радуется его приходу, берёт за руку и «обнимает за шею, точно родича», — и внутри этого объятия, «смеясь», Кришна ломает ему рёбра. А Индра выходит из-под ложа «понурив голову», и только потом принимается хвалить. Свидетельство её она сама разделяет надвое — «слышаны и так же видены», признак точного ума. Плод её семилетнего обета в том, что она держится в небе, пока цари богов сменяются; и кончается всё тем, что Индра и Брихаспати говорят «так и есть» — и сами творят её обет. Устав носит имя женщины, а не бога.

Обет о красоте тела — и о красоте здесь спрашивают открыто, как о благе, без стыда. Вопрос поставлен с первого слова за обоих, «у людей и у женщин», и оговорка эта повторится ещё трижды; а самый вопрос, оказывается, задал прежде не царь: о том же спрашивала у Васиштхи Арундхати, и ученье идёт внутри дома. Есть в начале и жёсткое: увечье от рождения — «кривые на глаз, горбатые, с оборванными ушами» — отнесено к прежним делам, а прелесть, походка и речь у некрасивого объявлены «одним посмешищем». Сказано это прямо, и приглаживать нечего. Устав же кладёт небо на человеческое тело: двадцать семь созвездий разобраны по членам Звёздного Мужа — при Муле стопы, при Рохини голени, при Ашвини колени, при Пхальгуни срамное, при Джьештхе шея, при Пушье уста, при Свати зубы, при Мригаширасе глаза, при Бхарани голова, при Ардре волосы. Отдельные созвездия достаются даже пальцам и ногтям: нет части настолько малой, чтобы её пропустить, — и там, где можно, пары подобраны по смыслу: созвездию Слушания достаются уши, «Влажному» — волосы. Тело разбирают за год до зубов и ногтей и собирают обратно целым. Уход за собою при этом входит в самый обряд — «омовение, предваряемое умащением», — и благочестию не противопоставлен; срыв же предусмотрен заранее и не как вина: «когда возникнет помеха, причинённая нечистотою родов или смерти», пропущенное просто переносится на другое созвездие. Чтут при завершении чету — брахмана и брахманку наравне, — а мера дара оставлена по достатку: «семь злаков, сколько достанется», и для неимущего назван свой укороченный обряд, поставленный не в укор. В самой же молитве просят не одной красоты: «благообразие, здоровье, счастье и достаток» — и затем прямо, ничем не прикрывая: «как ложе твоё не пусто от Лакшми, о Джанардана, так и моё ложе да не будет пусто». А главное — условие. Обет для красоты требует «обуздавший гнев, обуздавший чувства», и последнее слово главы о том же: прекрасны телом бывают «одолевшие гнев и волнения ума». Наружность здесь поставлена в зависимость от нрава.

Вопрос здесь задан за того, о ком обычно вспоминают в последнюю очередь: «у неспособного к постам, а плода желающего тут же, — от непривычки ли, от занятости ли». Причины перечислены без осуждения, занятость поставлена наравне с непривычкой, и послабление дано первою же строкой ответа: «для неспособных к постам желанна ночная еда». Спрошено притом за преданных Шиве и Солнцу — и весь устав переложен на Шиву, без единого слова о том, кто выше. Тот же звёздный расклад тела, что и в прошлой главе, только имена иные: стопы при Хасте — «Шиве», и названы они «наипочитаемыми», низшее в теле поставлено выше прочего; уд при Анурадхах — «отнявшему тело у Бестелесного», соседство умышленное; пуп — «Зовущемуся Даром»; сердце — «Ваме», самому мягкому из имён; губы — «Столпу», подвижнейшему в лице дано имя недвижности; речь почтена наравне с рукою; загривок при Криттиках — «Одетому в шкуру», где созвездие и имя сходятся по звучанию, чтобы держаться в памяти. Голову же чтут длинным перечнем всего, что бог держит в руках, — и всё это кончается двумя простейшими словами: «поклон Шиве». Хозяйственная часть здесь мягче обычного. Прямо сказано: «при отсутствии силы вины не будет, а при большем — больше и плод»; совпадение двух созвездий предусмотрено, нечистота родов или смерти обета не отменяет — пропущенное переносят; изваяние делают чету, Шанкару с Умою; ложе требуют «лишённое дурных узлов» — требование мастеровое, а не богословское; корову описывают и по масти, и по нраву, золотят ей рога и серебрят копыта, а дарящему велят не тянуть со временем. В молитве, как и в прошлой главе, просят, чтобы ложе не осталось пусто — но пустоту тут же толкуют по-хозяйски: «ни достатком, ни потомством»; и рядом, в той же молитве, — «извлеки меня из океана скорбного круговорота». Конец же примечателен трижды. Запрет являть обет наложен на нрав, а не на сословие: не пускают лицемера, хулителя, кривого умствователя и того, «чья внутренность побита корыстью». Обет объявлен действенным «и для людей, творивших великие грехи». Женщине дан выбор — творить его, «прибегнув к мужу или к доброму наставнику»: отсутствие мужа её обета не лишает. А последнее слово о том, что спасение направлено назад: творящий уводит в обитель Шивы «даже отцов, ушедших в ад, всех до единого».

Целая глава отведена тому, кто начал и не доделал. Оговорено даже, что обет мог быть взят «второпях», — опрометчивость названа, но не поставлена в вину; и слово подобрано мягкое: не «нарушено», а «надломлено». Среди причин срыва прямо перечислены напасти, опьянение и помрачение ума — и не выведены за круг прощаемого; в конце к ним добавлена и зависть. Средство же поправить упущенное объявлено «тайной тайн»: тайна эта, выходит, о снисхождении, а не о могуществе. Изваяние делают того самого бога, чей обет надломлен, — поправляют перед тем, перед кем и провинились, — и делают его «с кротким улыбающимся лицом»: не гневным. Имя бога в заклинании оставлено пустым местом, «такому-то богу поклон», так что устав годится для чьего угодно обета. Молитва в нём такова, что убавить нечего: «пришедшего, убогого, сложившего ладони в покаянии и прибегшего под защиту — окажи ныне милость». Ни заслуг, ни оправданий просящий не выставляет; покаяние здесь не наказание, а сложенные ладони; и страх свой он называет прямо — «устрашённого страхом того света», — не выдавая его за благочестие. Богу же он говорит в лицо: «почтён ты по силе моей», не пряча скудости приношения. Признание произносится вслух, при свидетеле: «сей обет был мною обломан прежде», — а брахман отвечает не приговором, а благословением: «полно речью, полно умом, полно телесным обетом да будет тебе». Довольно при этом одного раза, и восполняется даже надломленное «в иных рождениях» — срока давности нет. Есть тут и место, стоящее того, чтобы назвать его как есть: силу брахманского слова доказывают тремя карами — море сделано солёным, огонь всеядным, Индра тысячеоким, — и тем же словом, сказано следом, снимается убийство брахмана: кара и прощение исходят из одних уст. А кончается глава неожиданно: Кришна говорит, что этому покаянию научил его Гарга и что он сам творил его «в Гокуле, полной коровьих стад, ещё в детстве». Обряд для оступившихся исполнял, по его собственному слову, тот, кто ему учит.

Глава о том, как жить продажным женщинам, — и спрашивают о них наравне с сословиями и укладами, не вынося за пределы книги: «какое у них божество, какой обет, каким законом обретут они наивысшее небо». Неба им не отказывают уже в самом вопросе. Ответ Кришна начинает с собственного дома. Его шестнадцать тысяч жён на весеннем пиру взглянули с вожделением на проходившего Самбу — юношу, которого сам текст описывает неотразимым, «воочию в облике Кандарпы»; и за это движение чувства, увиденное «оком знания», он, «разгневанный вконец», обрекает их на плен и продажу. Несоразмерность здесь не спрятана, и прятать её не следует: всё, что произошло, — это взгляд. Женщины плачут и возражают, и возражение их сохранено целиком, вплоть до последнего, хозяйственного вопроса: «какой закон, какой обиход, каково будет пропитание?» Первое, что он им отвечает, — о их горе: «да будет оставлена сия скорбь». Вторая причина — проклятие Нарады за несделанный поклон, «из спеси о красоте»; и тот же мудрец в одном разговоре вручил им и дар, и кару. Происхождение самого сословия названо без прикрас: женщины перебитых данавов и ракшасов, «какие были взяты в жёны и какие взяты силою», получили от Индры указ жить по закону блудниц. Устав, который им дан, тоже назван своими именами. Плательщика велено чтить «как бога»; «красив ли, безобразен ли — назначение тут в имуществе»; а отказ приравнен к убийству брахмана — это принуждение, и назвать его надо так. Запреты все кладутся на неё же: вино, лукавство, обман. И самый обряд предписывает ей отдаться приглашённому брахману, утвердив в сердце «сей есть Камадева», — «чего ни пожелает владыка брахманов, то и да сотворит», «говорящая с улыбкой». Но та же глава делает и обратное. Их подводят под общие правила чистоты — «родильная нечистота у вас такая же»; оговорку «по силе» прилагают и к ним; право дарить в праздники богов и предков — коров, землю, золото, зерно — оставляют за ними полностью; обет открыт «всем без разбирательства», и о нём прямо сказано, что его «довольно для переправы через круговорот». Вишну чтут при этом именами Камы — «поклон Нараяне», «поклон тому, чья суть — Камадева», — и следом идут шесть женских имён подряд, среди них Рати, чтимая своим именем. Просит же она в молитве о том, чего в её жизни нет: «соделай супруга пребывающим в теле». А кончается всё двумя строками, которые книга ставит сама: тот же обет, сказано, был прежде явлен пастушкам, — и та, кто творит его целиком, «чтимая всеми сонмами богов, восходит к отрадному месту Вишну». Книга, назначившая им эту жизнь, отдаёт им высшую обитель без единой оговорки.

Короткая глава, и написана она прозою, а не стихом: это обрядовая сутра, вставленная среди стихотворных, и в конце она прямо ссылается на Баудхаяну — составителя ритуальных руководств, а не на пуранического мудреца. Весь обет состоит в том, чтобы не есть баклажана: дешевле отречения не бывает, и его признают достаточным. Срок дан на выбор — «год, или шесть месяцев, или три месяца», а в последней строке довольно и одного, — мера оставлена на силы творящего. Призывают при этом семерых, и все семеро — божества смерти и суда: Яма, Кала-Время, Нила, Читрагупта (писец, ведущий счёт делам), Вайвасвата, Мритью-Смерть, Параметхин. Их зовут по именам и кормят огнём прежде, чем просить их не видеть; приглашают и того, кто ведёт запись. Есть тут и оговорка, которую сглаживать незачем: «брахман творит сам; у прочих же — наставник». Обет открыт всем, а огненный обряд своими руками — нет. В дар идёт золотой баклажан — то, от чего отказались, возвращают в золоте, — и вместе с ним всё чёрное: чёрный бык, чёрная пара одежд, чёрное покрывало, под стать тому, кого умилостивляют. А плодом названо то, чего просят у самих же призванных: «вплоть до семи рождений не видит он мира Ямы».

Девять светил умилостивляют по очереди, и у каждого своё: день, созвездие, металл, цвет, снедь и заклинание. Солнцу — медь, красные одежды и цветы, омовение топлёным маслом и обыкновенные ладду; Месяцу — серебро, белое и горка риса с творогом; Марсу — медь и шафран; Меркурию — бронза, белое и рис с патокою; Юпитеру — золото и всё жёлтое, вплоть до священного шнура, с посохом и кувшином, как у странствующего учителя; Венере — белое и молочный рис; трём тёмным — железо и чёрное. Порядок цветов выдержан до последней мелочи, а снедь всюду берут с домашнего стола. Требуют при этом не поста, а семи ночных трапез на каждое светило, и послабления вписаны прямо в счёт: возлияний «сто восемь либо всего лишь двадцать восемь», вещество на выбор — мёд с маслом, простокваша или паяса, — а сосуд Венере серебряный «либо бамбуковый», кому серебро не по средствам. Заклинания в этой главе стоят того, чтобы их прочесть. У Солнца, названного Первобогом, просят не погоды и не урожая, а переправы «чрез океан круговорота» — самая высокая просьба обращена к самому обиходному телу. Месяц просят быть тем, что значит его имя: «Сома, будь к нам кроток». У Меркурия одного просят не блага, а понимания: «соделай мне постижение сути». Венеру просят «сокрушить пороки, творимые планетами» — небо здесь не единодушно, и на это опираются. А лучше всего сказано Марсу: «хоть и от дурного рождения происшедший, ты зовёшься у мудрых Мангалою — Благим; сокрушив скоро неблагое, всегда подавай благое». Грозную планету зовут её ласковым прозванием, признавая, откуда она взялась, и просят сделать доброе имя правдою. Раху и Кету при этом не изгоняют, а ставят в общий ряд и просят у них же «всяческого покоя»: просьба обращена прямо к тому, кого боятся. Названо и худшее расположение — когда все губительные светила «стоят над головою», — и для него довольно того же самого обряда, без особого средства. Кому же и он не по силам, тому обещан тот же плод за то, чтобы слушать или читать; а последняя строка устава снова о посильном: «плата — по собственной силе».

Голод в трета-югу, и провидец Каушика, уходя из края, бросает на дороге единственного сына. Причина названа — «семью было не прокормить», — но ею ничего не оправдано: сама книга зовёт этот поступок «крайне безжалостным делом» и провидца не выгораживает. Ребёнок кормится тем, что падает с дерева, и отсюда пойдёт всё его имя. Мимо идёт Нарада — и побуждение его названо прямо: «из сострадания». Он даёт брошенному то, что даёт отец: посвящение, опоясание, Веды «с тайнами, с падою и крамою», а сверх того двенадцатисложное заклинание. Ничего не придерживает. И бог является тому, кто питается опадом, — не в храме, а под придорожным деревом. На предложение просить дар мальчик сперва смотрит на лицо учителя и, лишь дозволенный им, просит — не хлеба и не мести, а знания. Потом он спрашивает: «кем я мучим?» — не «за что», а кем; и говорит самую простую строку главы: «нет у меня отца, нет у меня матери». Нарада называет виновника — Шанайшчару, «пылающего превеликою спесью», — и слова наставника поджигают то, что случится дальше: мальчик сбрасывает планету с неба, и та, падая с горной вершины, ломается и остаётся хромою. А учитель, подстрекнувший, пляшет над упавшим и созывает богов поглядеть; зрелище это не назидательно, и приукрашивать его незачем. Боги приходят не карать, а унимать — и произносят главные слова главы: «прости ему: сей первейший из планет безвинен». Он лишь разносит положенное — «податель и благого, и неблагого плода», — а «убийством сии планеты не одолимы никогда»; тому, кто только что одолел силою, говорят: силою этого не решить, и предлагают взамен угощение и поклон. Устав после этого весь из простого: в дар идёт масло, и назначение его названо — чтобы умащаться; даётся оно «по своей силе», причём и прочим людям, не одним брахманам; изваяние куют из железа и погружают прямо в масло; всё чёрное, от одежды до дыма. Разделение названо прямо, без обиняков: ведическое речение оставлено брахману, «а для прочих сословий слушай заклинание» — другим дают своё, а не отказывают. Само же заклинание некогда было дано во сне Нале, лишившемуся царства: покровитель разорённых. И оба лица планеты стоят в одном стихе — губящее взглядом и дающее богатство, — как и два имени в одной строке: «жестокому, подателю чистого разумения». Кончается всё поворотом, ради которого глава и написана: сброшенного возвращают на его место, а тот, кто его сбросил, слагает ему хвалу — десятью именами, среди которых Грозный, Кончающий и сам Яма. Обидчика он зовёт «лучшим из планет». А брошенный ребёнок горит теперь в небе, «видим людьми и поныне».

Спрашивают здесь первым делом о здоровье — «что творит людям здоровье, что даёт бесконечный плод», — и последним делом на него же и отвечают: «тот становится безболезненным». Круг замкнут. Высший Брахман, говорит Кришна, «в образе Солнца, огня и месяца троично пребывает в мире»: отвлечённому даны три тела, на каждое из которых можно указать пальцем. Требуют не поста, а ночной трапезы, — и начинают её не с числа, а с того дня, «когда родится непреходящая преданность». Срок положен внутренний, а не календарный. Обряд весь недорог: лотос двенадцати лепестков рисуют красным сандалом, а не отливают; людей чтут прежде бога; изваяние в конце года велят делать «по силе» и двуруким. Одно светило расписано при этом по двенадцати именам, разложенным по сторонам света, и место в лотосе отведено даже коням его колесницы; а на южном лепестке стоит имя Ямы — собственный сын назван среди имён отца. Довод прошения взят из его же природы: «коль скоро ты образ огня и месяца, посему храни». И подносят ему начальные слова трёх Вед — «агним иле», «ише твордже», «агна аяхи», — начала всех трёх сложены к одному подножию. Помнить велено во время самой еды: обрядом сделана трапеза, а не отказ от неё. Умащения маслом в субботу здесь избегают — устав Солнца сведён с уставом Сатурна, которому масло и назначено. От принимающего дар требуют не только «неувечности» (оговорка, к которой книга возвращается постоянно), но и семьи, чистоты и негордости: спесивому дара не отдают. Бога же величают разом за величайшее и мельчайшее: «пробудителю лотоса, родителю мира». Небо обещано не взамен жизни, а «пробыв долгое время в смертном мире». Женщине отведён целый стих, и мир ей обещан тот же, без оговорок, а преданность её обращена к троим — «мужу, наставнику и божеству». А последняя строка открывает дверь настолько широко, насколько возможно: тот же плод обещан и тому, кто читает, слушает, видит — «или же одобряет».

Отдельная глава отведена не самому обету, а его закрытию: конец дела сочтён не менее важным, чем начало. Начинают на переломе года — «в равноденствие либо в солнцеповорот», — и в устав вписано чищение зубов наравне с прочим; омываются сезамом, тем же, что кладут в приношения. Лотос восьми лепестков рисуют сандалом прямо на земле, жертвенником служит голая земля — ни храма, ни литья тут не нужно; величают при этом «вселенскообразным, вседержителем, саморождённым», и величие речи спокойно уживается с простотою места. На один из лепестков солнечного лотоса ставят Вишну — больший бог помещён внутрь чертежа меньшего, и так это и написано. Устав нарочно даёт две длины: «месяц за месяцем» — или же всё в один день, либо на исходе года. Строгость сведена к одной трапезе в день: голодать не велят. И там, где богатому названы двенадцать сосудов с коровами, «удручённому нищетою» названа одна добрая — слово это сказано прямо, без обиняка. Так же и с главным даром: землю дарят золотую, с посевами на ней (дар устроен как хозяйство, а не как слиток), «по силе серебряную или медную», а «неспособный» делает землю из муки. Последняя ступень доступна всякому. Но тут же стоит и обратное требование, и стоит оно без смягчения: «да не творит здесь человек скупости с достатком; творящий же идёт вниз». Мерою поставлено не количество, а то, придержал ли ты своё. Награда описана как полный дом — «с супругою, с рождёнными сынами, родом и кругом родных»: спасаются здесь не в одиночку. А дверь под конец оставлена настежь: тот же плод обещан и тому, кто «хотя бы ум к тому склоняет».

Первым делом здесь спрашивают о самом имени: отчего страшную зовут «Бхадрою», Благою? С этой подмены глава и начинается. Вишти — дочь Солнца и Чхаи, единоутробная сестра Сатурна, и мешает она делам самым обыкновенным: «спящему, вкушающему или стоящему», срывая собрания и празднества. Отец же, глядя на неё, рассуждает не о ней, а о том, на ком повиснет вина: «за дурной нрав девицы виною берётся отец, а за молодую жену — уже муж; посему да отведёт её в мужнин дом». Замужество замышлено как способ сбыть ответственность — так это здесь и записано. Отказываются все: боги, ракшасы, киннары, — даже нечисть её не берёт; свадебный шатёр она ломает сама. И тогда отец сам признаёт, что план его негоден: «и отданная, она никак не перестанет быть виною». Дело передают выше, а Солнце отвечает Творцу прямо: «ты и творец, и губитель — что же ты так говоришь?» Ответственность возвращают тому, кто создал. Дальше начинается лучшее в главе. Брахма её не истребляет, а зовёт для разговора — с нею говорят, а не о ней, — и даёт ей не казнь, а должность и расписание: место среди каран, «когда придёт седьмая половина дня — твори, что тебе желанно». Волю её не отнимают, а обводят границею; предел положен и её голоду («пожирай... сошедших с пути»); людям выговорены три спокойных дня; ей же дают не одни запреты, но и почёт — «чтимою у богов и асуров ты станешь», — а разговор кончают словами «будь счастлива». Описание её остаётся безобразным и подробным, и среди ужасов помянуто, что она «всегда худо одета»: к страшному прибавлена нищета. Тело её сделано часами — тридцать гхатик разложены по рту, горлу, сердцу, пупу, бёдрам, — и каждой части отведён свой вред. Но три последние гхатики, хвост, приносят победу: самое дурное время кончается добром. В двенадцати её именах стоят рядом «Счастливая» и «Великий Мор», а ту, которую никто не взял, величают «дочерью доброго рода». Обет открыт «женщине или мужчине» — женщина названа первою; строгость отмерена по длине её часа; кто не может поститься, тот два дня ест по разу, и уступку эту подкрепляют преданием; омовение дозволено «в реке, в пруду или дома»; а изваяние самой страшной делают из пучка травы. Железо, чёрное и масло в даре — всё то же, что у её брата. Просят при этом ровно того, для чего она и поставлена: чтобы «не родилось помехи в начинании дела». А последнее слово отдано непонимающему: «даже неразумный человек достигает свершения желанной цели».

Спрашивают тут о трёх вещах разом: о рождении Агастьи, о даре почётной воды и о «времени его восхода» — обет с самого начала привязан к небу. Родился он из кувшина: Индра нарочно послал Урваши сбить двух подвижников, тем довольно оказалось одного взгляда, — но, «познав перемену ума», они поступают со своим волнением сами, не перекладывая вины на пришедшую. Из того же кувшина вышел и Васиштха: оба провидца — братья по этому рождению. Подвижничество своё он творит с женою, названной при нём с первой строки. Дальше идут его дела, и каждое сделано без оружия. Ватапи и Илвала губили брахманов чином шраддхи — священное было обращено в западню, и длилось это долго, «погублены многие», прежде чем нашёлся один; Агастья берёт себе всю долю («всё да будет дано мне»), заслоняя собою стол, — и отвечает на смертельный умысел отрыжкою: «переварен он, стал он пеплом». Второго убивает взглядом. Океан он выпивает «огненным сосредоточением», и рыбы с черепахами помянуты особо — цену победы не замалчивают; Ганга потом наполняет море вновь. Яд, поднявшийся «от превеликой жадности» пахтавших, он не глотает, как Шива, а уносит в Гималаи, — и вот отсюда вся суть главы: остаток той отравы пристал к дурману, олеандру, к земле и воде, а «злым снежным ветром» разносится по людям, отчего и родятся «недуги разного рода», текущие три с половиною месяца — «начиная с перехода в Тельца, к концу Льва». Конец хворой поры приходится на восход его звезды, и потому обет творят, «когда Солнце придёт в Деву». Он сжигает взглядом и самоё Смерть — после чего вторую Смерть делают уже «снабжённою сонмом недугов»; правит самоцветами шраддху за царя Швету, который «царство отдал, но ни еды, ни воды не подал»; и Виндхью не ломает, а просит подождать — «пребудь на месте, покуда не наступит моё возвращение» — и доныне не возвращается, стоя низко в южном небе. Замечательна и Лопамудра: она первая и прямо ставит условие — дом, самоцветы, ложа, ткани, — «тогда пойду я на соединение с тобою», а подвижник не гневается, но «обрадованный» зовёт Куберу и строит. Сам устав недорог и точен: кувшин требуют целый (тому, кто рождён из кувшина), всё белое, семь злаков, изваяние — человек с чётками, а не бог с оружием, в свите ученики и олени; в приношение идёт овощная лавка — финики, кокосы, тыквы, огурцы, гранаты, апельсины, бананы (и баклажан, от которого воздерживались обетом двумя главами прежде), а рядом с плодами кладут сорную траву. Сосуд — «золотой, серебряный, медный или бамбуковый»; несут его на голове, коленями на землю, лицом к югу, туда, где звезду видно. В величании же между «иссушившим океаны» и поклоном стоит «славный супруг Лопамудры»: супружество названо наравне с подвигами. Отказаться велят от одного плода, одного злака — и от гнева. А плод расписан по всем: брахману Веды, кшатрию земля, вайшье долголетие и скот, шудре — богатство, здоровье и больший почёт; женщинам сыновья, вдовам великая заслуга, деве супруг, страждущему исцеление; целому же краю — дождь, и «бедствия приходят к утишению, и гибнут недуги». Последнее прошение самое домашнее: дом, безболезненное тело, приплод скота и детей.

Короткая и самая изящная глава этого ряда. Обряд назначен на первый показавшийся серп — вечер второго дня светлой половины, «в час вечерних сумерек», — и всё в нём держится на одной оговорке: «если он виден с земли». Не увидели — и обряда нет; он подчинён глазу, а не только счёту дней. Основание же у этой красоты самое простое: круг делают из коровьего навоза и лишь сверху украшают сандалом. Месяц чтут вместе с Рохини — одного его не ставят, — и зовут «рождённым от запаха белой кувшинки»: кувшинка раскрывается на его восходе, а сказано наоборот, причина и следствие поменяны местами ради красоты. Молитва вся о возобновлении: «нов и нов ты на исходе месяца, рождаясь снова и снова; прибывай» — и слово «прибывай» взято старинное, ведическое, из обряда сомы. Тонкому серпу желают вырасти. Творит это царь «вместе со своим домашним жрецом» — оговорено, что не один, — и творит двенадцать раз в году, всякий раз по видимому небу. Награда, как всюду в этой книге, начинается с земной жизни: слава, красота, сыновья, коровы и зерно, «пробыв сто лет в смертном мире», и лишь затем город Сомы. А обращён обет к человеку той самой крови, которую он чтит: Юдхиштхиру зовут «радостью Сомина рода». Последнее же слово главы — о поклоне тому, чему день от роду: «подавай почётную воду на согнутом колене — новоявленному».

Это молитва путника: обряд творят «при начале пути, при выступлении», и направлен он не против порока, а против стороны света — против «встречной Венеры», под которую не выходят в дорогу. Опасною сочтена не планета, а направление. Сосуд дают на выбор — серебряный, золотой «или же бронзовый», — и дешёвая бронза названа как равноценная; всё прочее белое: цветы, ткань, рис, а самому светилу отведены серебро и жемчуг. Зовут его при этом «Кави», Поэтом, — званием провидца величают планету. Приношения же взяты прямо с кухни: сохалаки, ватаки, пурики — жареные лепёшки и оладьи, — да пшеница с горохом; обиходнее не бывает. И правило при них обращено прямо к женщинам, причём о порядке действий: покуда Шукра не почтён, «дотоле не должен быть даваем дар женщинами ради свершения любви и целей» — сперва почтить, потом дарить. У вечерней же звезды просят, между прочим, «прихода всех посевов»: прошение хлебное. Брихаспати получает золото и всё жёлтое, а омывают его горчицею, обломками палаши и ашваттхи — веществами с поля и из живой изгороди. Зовут его прежде всего «Вакпати», владыкою речи: дар слова назван раньше мудрости. И просят у него того, чего в этой книге просят у благих светил: «для мучимых жестокими планетами будь нам амритою» — одну планету зовут быть противоядием другим. Обряд кончается извинением, как всюду здесь. А тому, кому и это не по силам, назван короткий образ: «или же просто жемчужины», поданные с мыслью об обоих. Плод у Брихаспати неожиданно узкий и телесный — «порча очей никогда не рождается»; а последний плод всей главы — о пороге: «у входящих в дом не бывает помехи». Начали выходом в дорогу — кончили возвращением домой.