स एव काद्रवेयो व्याकरणज्योतिषादिशास्त्राणि निर्मिमाणो बहुभिर्मुमुक्षुभिरुपास्यमानोऽखिलां भुवमेकस्मिन् शीर्ष्ण सिद्धार्थवदवध्रियमाणः सर्वैर्मुनिभिः सम्प्रार्थ्यमानः सहस्रशिखराणि मेरोः शिरोभिरावार्यमाणो महावाय्वहंकारं निराचकार
sa eva kādraveyo vyākaraṇajyotiṣādiśāstrāṇi nirmimāṇo bahubhirmumukṣubhirupāsyamāno'khilāṃ bhuvamekasmin śīrṣṇa siddhārthavadavadhriyamāṇaḥ sarvairmunibhiḥ samprārthyamānaḥ sahasraśikharāṇi meroḥ śirobhirāvāryamāṇo mahāvāyvahaṃkāraṃ nirācakāra
«Он же, сын Кадру, создающий грамматику, звездочётство и прочие науки, почитаемый многими жаждущими свободы, всю землю на одной голове, как горчичное зерно, держащий, всеми мудрецами умоляемый, тысячи вершин Меру главами покрывающий, отверг великий ветер и самость».
de7c8838cdb4 · опубликовано 12 авг. 2026 г., 05:00:00 UTC
Доступно наRUENЛистайте стихи клавишами
Стоит разобрать, о ком речь: кадравея, «сын Кадру», есть змей; и разумеется Патанджали, которого предание считает воплощением Шеши. Оттого и сказано, что он создал вьякарана, «грамматику»: Патанджали есть сочинитель «Махабхашьи», великого толкования на Панини. Соответствие это стоит отметить, ибо оно неожиданно: расположение Господа явилось грамматиком.
Прибавим и то, что за этим стои́т. В индийском счёте грамматика есть высшая из наук, и о том говорилось при чтении Тарасары (2.2). Она хранит слово от порчи; а слово хранит предание.
То есть грамматик поставлен в один ряд с теми, кто спасает; и это не преувеличение по вежливости, а последовательность. Предание передаётся звуком; звук портится со временем; и тот, кто закрепил правила, сберёг то, чем передаётся всё прочее. Вайшнавская сторона это положение принимает и своих грамматиков имеет: Джива Госвами написал «Хари-намамриту», грамматику, где все примеры взяты из имён Господа.
Замысел там был тот же: учить языку и предмету разом, чтобы мальчик, склоняя существительное, склонял имя. Образ земли на голове, как горчичное зерно, есть обычное описание Шеши; и он же есть, по-моему, лучшее выражение того, что называется несоразмерностью: то, что для нас вся тяжесть, для Него — зёрнышко.