Нарада-пурана

Глава-опись: мантра, её слоги, риши, размер, божество, число повторений, вещество для возлияния и краткое созерцание; всё прочее отослано к прежним главам. Но именно эти краткие созерцания и делают её живой. В первом Кришна держит лук, стрелу, петлю и стрекало — оружие Камы — и при этом дует в свирель, и назван «Кришна-солнце». В другом он обнимает возлюбленную руками, дающими дар и бесстрашие, а она обнимает его руками с лотосом и кувшинкою — и порядок глаголов показывает, что здесь никто не старше. Мантра ради речи даёт ему облик учёного: книга в верхней левой руке, хрустальные чётки из азбуки в верхней правой, а свирель в нижних, — и рядом самое замысловатое созерцание главы, где он сидит внутри самой учёности: древо составлено из всей веданты, четыре веды стоят вокруг деревами кальпы, а вместо свиты и опахал — ньяя, тарка, пураны и смрити. Обещание при ней сказано в одну строку: невиданные шастры у такого человека «как волны Ганги». Коровья мантра ставит первым окружением восемь коров, различаемых лишь оттенками рыжего, и обещает освобождение «вместе со стадом коров»; помазание там — струёю молока из кувшина. Среди почитаемого стоят пастушьи верёвки, а восьмисложной мантре отвечает самое живое созерцание: пятилетний бежит по двору, взгляд не стоит на месте, звенят колокольчики, — «поклонитесь отроку-пастуху». Мантры выстроены лесенкой от одного слога до десяти, наглядно показывая, как такие формулы наращиваются; в середине этого сухого перечня впервые названа Радха — коротко, он «единая жизнь Радхи». Ближе к концу Кришну на несколько стихов оставляют в стороне: мантра «со’хам» и «хамса» имеет божеством «высший свет, высший Брахман», и обещано нераздельное знание, «сказанное в речениях „ты еси то“». Отдельная мантра дана Вьясе, и его окружение — ученики: Пайла, Вайшампаяна, Джаймини, Суманту, по углам Шука, Ромахаршана и Уграшравас; просят у него не милости, а ремесла — поэтического дара, силы изъяснения, славы. Замыкает главу мантра против яда, почти целиком состоящая из удвоенных приказов — жги, рассекай, обрати в пепел, — и созерцание Гаруды, у которого змеи вместо украшений, одна извивается на кончике клюва, а крылья поют саман.

Нарада вспоминает прежнее рождение: за двадцать пять кальп до нынешней он спрашивал Шиву на Кайласе о вечной лиле — и получил мантру, у которой нет ни очищения, ни ньяс, ни счёта слогов, «одно лишь помышление». После двух глав, состоявших из одних ньяс и подсчётов, здесь сказано прямо противоположное; риши у этой мантры названа Сурабхи — корова, та, что кормит. Внутренняя дхарма изложена кратко: преданность наставнику, почитание вишнуитов, безучастность к телу и дому, — и перечень изъянов, которых надо избегать, весь об имени: поношение благих, толкование имени как преувеличения, наставление в имени ленивому и неверующему, забвение имени, а среди них главный — «стремление к греху в силе имени Хари». О насущном сказано без нажима: положенное по прежним делам и срок жизни «Кришна сделает сам». Совершающий помышляет себя не собою, а отроковицею среди подруг Радхи: у этой лилы нет места для стороннего наблюдателя, войти в неё можно, только заняв в ней должность, и должность выбрана самая скромная. Работа расписана по часам — от брахма-мухурты до полуночи. Затем идут две тысячи имён. У Кришны они помнят не подвиги, а обед на берегу и развешанные по ветвям приправы; ставят рядом «Надзирающего над Шивою» и «Уносящего свежее масло»; знают, что плач был поддельный; и не сглаживают ничего — «Нарушивший своё обещание» стоит рядом с «Соблюдшим обет Бхишмы», «Умноживший род Яду» рядом с «Погубившим род Яду», а целый десяток имён составлен из мелких услуг, которые оказывают друг другу близкие. Уграсена назван четыре раза, Партха пять — и ни разу как воин. Имена Радхи начинаются с ряда побед: луна, лань, лев, слон, банан, кукушка, лотос — все сравнения, к которым прибегают поэты, названы побеждёнными. Ряд «чтимая» поднимается от Дурги и Брахмы до Шивы и завершается неожиданно: «Чтимая Кришною»; и рядом — «Владычица, у которой просит Шри Кришна». На её стопах читают знаки, какие читают у царей; её называют разумом, взором и сутью Кришны, и тут же — пробуждающей его и доедающей за ним. Среди коти солнц стоит имя «Стыдливость», а среди богословских — «Полуслог блаженства созерцания» и «Владеющая восемью наречиями». В конце она названа матерью рек — Нармады, Гомати, Сараю, Тамрапарни, — и последними тремя именами веданты: беспорочная, бескачественная, незапятнанная.

Нарада просит извлечь суть из многих тантр Шакти, Шивою сказанных, — и глава прямо признаётся сводкой чужих книг. Порядок возникновения строгий и двойной: из левой половины Кришны рождается Нараяна, из левого члена Радхи — Махалакшми; чета порождает чету. Кришна отдаёт Махалакшми Нараяне и ставит их на дело охранения — Вайкунтха оказывается поручением, а не началом. Из пор кожи возникают спутники, равные тем, из кого вышли, «сиянием и возрастом»; из тела Кришны — Дурга, названная разом семенем древа самсары и коренною природой; из пупа — Брахма с Савитри; из уст — Сарасвати. Кришна делится надвое: левая половина — Махадева, правая — владыка пастушек. Раздел мира описан как раздача поручений: Брахме творить и помнить, Шиве принять Дургу и растворять в конце; оба уходят с жёнами, а Голока остаётся местом, откуда рассылают. Итог подведён одной строкою: «так пятивидною стала та Радха, причина творения» — все, кого чтут в разных краях под разными именами, оказываются её видами и не соперничают. Дальше идут чины всех пяти. Про Махалакшми сказано точное слово: «нетерпеливая в милости», — богатство описано как торопливость, а девять её сил суть не свойства, а виды роста. Возлияния ради долголетия перечислены с точностью травника — дурва, гудучи, кунжут, дрова арки, — и рядом, как обычно в этом своде, стоит заклинание на обворожение четырёх варн. Дурга сама строит себе Девилоку, «отличную от всех миров», и живёт там принявшею подвиг; трон под нею вызывают отдельною мантрою льва. У Сарасвати справа чтут санскритскую речь, слева пракритскую — и предпочтения не делают; поэтический дар обещан за год, но с точным распорядком работы. Савитри описана единственным сравнением — «тысяча полуденных солнц в летнюю пору», и тут же лёгкою улыбкою. Её «клеть» — вселенское тело в женском роде, целиком составленное из времени: члены зовутся планетами, знаками, лунными днями, месяцами, а природа её — «уговор и миг». Риши этой брони — «со’хам», и созерцать её велено как неотличную от своей души: защита строится не стенами, а тем, что защищающийся перестаёт быть отдельным. По сторонам света расставлена одна богиня в трёх возрастах — дева на лебеде, юная на быке, старая на Гаруде, — то есть утро, полдень и вечер; а прочие охранительницы различаются лишь мерою стиха. Сто восемь имён Савитри кончаются перечнем стоп: между размером стиха и устройством мира эта глава разницы не делает.

Три богини — три беды, и каждая своя. Бхуванешвари является, когда Мадху и Кайтабха подступают сожрать Брахму на лотосе; названа она Дрёмою, пребывающей в глазах Нараяны, — спасает не бодрствующий, а та, что смыкает ему веки. В её ньясе на лицо кладут не богов, а супружеские пары: Брахму с гаятри, Вишну с Савитри, Махешвару с Вагишвари, Куберу со Шри, Каму с Рати, Ганапати с Пуньей, — ни один не поставлен один, и это прямое следствие того, что почитается здесь Сила. В каждом углу мандалы богиня названа первой, а бог — «такой же», с теми же самыми оружиями: различие сведено к порядку называния. Восемь сил на лепестках построены на слове «Ананга» — прозвище сожжённого Камы, — и влечение разобрано на цветок, пояс и походку; а прислужницы вне лотоса держат не оружие, а чашу, опахало, бетель и зонт: круги вокруг богини устроены как двор. Восемь веществ для возлияния — виноград, финик, миндаль, сахар, кокос, рис, масло, кунжут — не редкости, а кладовая хозяина со средствами. Здесь же, как всегда в этом своде, стоит и обратное: куколка из рисовой муки, заговорённая и съеденная в воскресенье, чтобы человек стал подвластен, — простейшая порча по подобию; и сразу за нею та же буква, начертанная пеплом и показанная роженице, чтобы легче родила. Махалакшми возникает против Махиши — и не сложена богами из их сил, как в известном пересказе, а вышла сиянием из членов, от диска Вишну; её поливают амритой четыре белых слона, а сокровища вокруг стоят парами, обнявшись, и с темени у них сыплются самоцветы. Обещано ей «непорицаемое благосостояние», и оговорка эта отделяет просимое от того, чем кончаются страницы о подчинении царей; а увидеть её «глазом» можно, три года прожив в тени бильвы. Махасарасвати нисходит против Шумбхи и Нишумбхи и, сразив их, уходит не на небо, а в озеро по имени «Манаса»: богиня речи скрывается в озере разума. Её окружения растут удвоением — восемь сил, шестнадцать, тридцать две, шестьдесят четыре, — и в одном ряду оказываются лунные дни ведийского календаря, Каларатри, «милостыня» и возгласы возлияния. Последние шестьдесят четыре описаны единым мазком, как дружина с языками пламени; и среди их имён — Сандхья, Сришти, Стхити, Самхрити: устройство мира поставлено в строй с копьями.

Глава открывается неожиданной строкой: Калика названа нисхождением богини речи. Та, чей облик собран из отрубленной головы, меча, распущенных волос и погребального леса, оказывается видом Сарасвати — и одна пара её рук отнимает, а другая тут же подаёт бесстрашие и дар. Место её — «лес предков», край деревни, куда носят мёртвых, и вся глава держится этого места. Посреди перечня обрядов стоит стих, который стоит прочесть отдельно: желающий себе блага и преданный Кали должен оставить битьё жён, поношение, коварство и злое слово; требование поставлено как условие, и первым названо рукоприкладство. Всё, что идёт следом, — вамачара: обряды на шмашане, на трупе, с телесными приношениями и созерцанием соединения; переводить это надо как есть, не смягчая и не выдавая за общее правило. Самый тёмный угол назван прямо: труп, на который восходит совершающий, должен быть телом убитого в бою или младенца, — и здесь уместно помнить, что этот же свод в других главах говорит, что у совершающих такие применения нет иного мира. Вторая половина отдана Таре. Ньяса подножий раскладывает по телу карту паломничества: Камарупа внизу, Джаландхара на сердце, Пурнагири на лбу, Уддияна на проборе, Матхура на горле — места, куда ходят за тысячи вёрст, объявлены точками на собственном теле. Девять сил её подножия — Медха, Праджня, Прабха, Видья, Дхи, Вритти, Смрити, Буддхи, Вишвешвари — почти сплошь имена разума и памяти, и обещанный ей плод назван узко: успех в споре. Очищение стихий устроено как уничтожение и пересоздание: огонь из семени на пупке сжигает тело вместе с грехом, ветер уносит пепел, амрита со лба творит тело заново — грех не смывается, сгорает то, в чём он держался. Дальше идёт долгий чин великой раковины, где сосуд для воды приветствия получает своё подножие, свои десять мантр и свой отдельный обряд. Круг почитания выдаёт своё происхождение: на темени Акшобхья, на лепестках Вайрочана и Амитабха, у четырёх врат Падмантака, Ямантака, Видьянтака и Нарантака — мандала перенесена целиком из северной тантры, и возведение Тары к богине речи как раз и дало своду право включить чужой обряд в свой состав. Мантра Ниласарасвати насчитана в пятьдесят два слога — по числу букв азбуки. Кончается глава двумя страницами, между которыми и лежит вся мера этой словесности: те же слоги пишут мёдом на языке трёхдневного младенца золотым стилом, чтобы к восьмому году он стал поэтом, — и на человеческой кости, чтобы разорить чужой дом. Последним стоит оберег на бересте: на шею ребёнку от страха, женщине на сыновей, мужчине на достаток, ищущему на знание, царю на победу.

Нисхождения Сарасвати изложены, и глава переходит к нисхождениям Лакшми — их здесь три, и стоят они друг к другу так, что читать их подряд поучительно. Первая — Трипура Бала: слово «бала» значит «девочка», богиня почитается в отроческом облике, а имена вокруг неё сплошь любовные — Манматха, Кандарпа, Смара, Рати, Прити; соединение намеренное, сила влечения возводится к тому, что влечения ещё не знает. Пять цветочных стрел Камы превращены в пять богинь, и имена их — перечень того, что влечение делает с человеком, разложенный на пять действий: растапливающая, колеблющая, подчиняющая, притягивающая, обвораживающая. Янтра из девяти лон в кольце восьми лепестков — устройство знаменитой шричакры, данное мимоходом, без имени. Силы подножия открываются тремя, известными всей шайвской мысли: воля, знание, действие. Здесь же обнаруживается свойство, из-за которого вся эта словесность устроена так сложно: мантра считается связанною и проклятою, её надо расковать, снять проклятие, оживить и разжечь, и на каждое действие есть своя мантра; без возжигательницы Бала не действует, сколько её ни повторяй. Заклятия на видьях служили тому, чтобы взявший книгу без учителя ничего ею не добился, — и в том же месте свод сам останавливается: три потока учителей названы, но человеческий не перечислен, о нём сказано узнать от своего учителя по преемству. Книга указывает за свои пределы; пропущенное звено не восполняется никаким списком. Второе нисхождение — Аннапурна: в руке у неё не оружие и не знак власти, а золотой сосуд, возливают ей варёную кашу с топлёным маслом, а мантра её среди страниц условной тайнописи звучит прямою просьбою — «пищу, пищу мне, дай мне пищу». Шестнадцать её сил наполовину суть довольство, сытость, приязнь, стыд, достаток, наполовину — лунный свет, тень, полнолуние, новолуние: это шестнадцать долей луны, сосуда напитка бессмертия. Третье нисхождение — Багаламукхи, богиня остановки: всё в её обряде жёлтое, в руках у неё палица, петля, ваджра и вырванный язык, а мантра не скрывает, чего просит, — остановить речь, уста и язык, пригвоздить, погубить разум. Дальше идёт длинный список возлияний, где одно и то же действие с иным веществом то насылает вражду, то унимает все болезни, и чудеса рудознатцев: обувь, переносящая на сто йоджан, притирание из ртути и аурипигмента, делающее тело незримым, — «чудо это да будет узрено». Последние стихи выдают время: речь идёт о «дивье», судебном испытании водою, и предлагается начертить янтру на месте суда и бросить в воду заговорённый корень, чтобы испытание не подействовало, — заклинание против правосудия. Свод ставит девочку, кормилицу с золотым сосудом и жёлтую богиню оцепенения в один ряд и оценки не выносит.

Четыре нисхождения Дурги, и все четыре стоят особняком. Чхиннамаста отсекла себе голову, держит её в руке и пьёт бьющую из собственной шеи кровь, а двумя другими струями та же кровь поит её спутниц: питающее и питаемое — одно, и жизнь держится тем, что отдаёт себя. Под ногами у неё лежит соединённая чета, Рати и Манматха: влечение не отвергнуто, а поставлено в основание. Стражи её четырёх врат — Карала, Викарала, Атикала и Махакала, все четверо суть имена времени: вход к богине сторожит срок. Дальше идёт кульский обряд, который свод сам называет таимым: в полночь четырнадцатого дня тёмной половины живую женщину чтут как самоё богиню, одаряют уборами, а под утро отпускают, ублаготворив богатством, и кормят брахманов; запрет на разглашение стоит здесь потому, что вне своего круга обряд был неприемлем и внутри самой этой словесности. Замечателен и порядок цветов: белая для наслаждения и освобождения, синяя для изгнания, красная для подчинения, дымчатая для смерти, золотая для оцепенения — не богиня поворачивается к делу, а дело выбирает, какою её увидеть. Трипурабхайрави сложена из двух несходных рядов: гирлянда отрубленных голов и грудь, умащённая кровью, — и в тех же руках чётки и книга, знаки бесстрашия и дара; ньяса её кладёт на каждый лик Шивы одно из имён Камы, так что пять ликов отрешения и пять имён сожжённого им ложатся на одно тело. Чин её кончается тем, что нужно раздать: накормить брахманов, ублаготворить жён «с мыслью о божестве» и удовольствовать своего учителя, — последним стоит человек, от которого мантра получена. Здесь же подчинение расписано по сословиям, каждому разряду свой цветок, и это надо назвать прямо: людей сортируют, как подбирают ключ к замку. И сразу вслед за тем — Матанги, чьё имя значит человека вне всякого сословия, живущего на краю селения; противоречие не сглажено и, кажется, не замечено. Круг её звучит: у неё вина в руках, шестнадцать сил на лепестках поют с лютнями, Лакшми держит вместо оружия струны, а первое, что о ней сказано, — что она внимает речи попугая. Мантра её, впрочем, почти не зашифрована: восемьдесят восемь слогов прямой речи о покорении царей, жён и мужей, злых зверей и всех существ. Последняя, Дхумавати, описана без единой смягчающей черты: вдова, бесцветная, тощая, с редкими зубами, в грязной одежде, голодная, любящая ссору, единственная без супруга и без украшений, — облик её собран из того, чего в тогдашнем быту сторонились, и обряд обращает этот страх в силу, вкладывая ей в руку веялку, которой отвеивают зерно от шелухи. Заклинания при ней самые тёмные в главе, но свод тут же оставляет и противоядие: коровьи дары и молоко утишают наведённую лихорадку. Итога глава не подводит — она кончается вопросом собеседника.

Перебрав нисхождения Сарасвати, Лакшми и Дурги, свод доходит до Радхи и ставит её первейшею из всех, Матерью мира; те богини, которым отданы предыдущие главы, оказываются в её списке подруг — среди тридцати двух имён стоят Дурга, Калика, Бхарати, Савитри, Ганга и Ямуна. Богиня, играя, приняла мужской облик, тело Кришны, и из этой игры произвела шестнадцать частей, равных ей блеском: различие мужского и женского названо здесь не двумя началами, а сменою облика в одной игре. Дальше начинается тайнопись, и понять её устройство важнее, чем расшифровать: каждой букве присвоено условное имя — «ветер», «огонь», «вода», «пустота», «твёрдая», «сок», «дыхание», — и вся глава записана этими именами, так что страница выглядит перечнем стихий, а на деле складывает слоги. Приём этот и придуман был, чтобы книга без учителя молчала; переводить такое можно только оставляя имена как есть. Главное сказано прямо: Радха, достигшая шестнадцатеричности, «именуется тантриками богинею Сундари», а две её подруги, Чандравали и Лалита, — это Курукулла и Варахи. Два счёта, враджский и тантрический, объявлены одним. Посредине стоит одна, и все шестнадцать видов — её же; потому «на теле её» чтут остальных пятнадцать: множество здесь не рядом с единым, а внутри него. У шестнадцати вечных виден порядок, которого свод не объявляет, но выдерживает: чем короче мантра, тем проще облик и тем добрее просимое. У Джваламалини шестьдесят три слога и двенадцать рук; у Сарвамангалы — один слог, две руки, лимон в правой и подаяние в левой, и она обещает больше прочих. Четвёртая зовётся «всегда влажной», и на челе у неё жемчужины испарины; седьмая сидит посреди алого океана, а силы вокруг стоят на качающихся ладьях и «творят забавы приходом и уходом»; девятая одета не в шёлк, а в листья и павлиньи перья, с нитью красных зёрен на груди — богиня лесных племён, и змии, ставшие её уборами, названы по четырём сословиям; десятая держит золотое писало и книгу и названа «всею речью всех», и тут же, ровно тем же тоном, сказано, каким цветом её вспоминать, чтобы отнять у человека речь. Восьмая зовётся «посланницей», и свод толкует имя по-своему — губящею худое поведение, делая выбор вслух там, где школы читали иначе. О тринадцатой сказано то, что подразумевалось всей падою: «при применении страшна видом, при почитании же кротка» — грозность есть свойство дела, а не лица. Завершают главу Курукулла, названная самою Чандравали, чьё созерцание принадлежит левому обряду и записано без прикрас, и Варахи — до горла облик жены, выше кабанья голова, вся цвета золота, с диском и раковиной в руках и на плече Гаруды: птица Вишну под шактийским обрядом напоминает, в каком своде стоит эта глава.

Глава начинается со славословия учителю, построенного на противопоставлении, поставленном рядом без союза: самовластный — и подвластный преданным; тело его «принято из милости», не рождено и не заслужено, а взято ради тех, кому иначе не к кому было бы обратиться. Просьба в конце не о даре и не об успехе, а о месте: «в доме моего сердца устрой твоё сиденье», — после длинных глав, где сиденье устраивали из чертежей и мантр, названо единственное подножие, которое нельзя начертить. Дальше идёт славословие матрике — самой азбуке, взятой как богиня: на её слогах, как на нити, нанизаны три мира от яйца Брахмы до его скорлупы, так что мир висит на речи, а не речь описывает мир; и тут же сказано, что боги о ней «ничуть не знают» — кто она, отчего, где, кем. Броня расставляет шестнадцать вечных по сторонам, верху и низу, но перечень того, от чего просят охраны, устроен неожиданно: вожделение, гнев, жадность, ослепление, гордыня, хмель, неправда, жестокая мысль, насилие, воровство и оцепенение. Врагов в этом списке нет вовсе — все беды свои собственные, и оружие бесчисленных сил обращено не наружу; сказано и то, что силы не только хранят, но и «побуждают, направляя к благу». Тысяча имён начинается не с эпитетов, а с описей: шестнадцать вечных, восемь богиней речи, восемь совершенств, семь матерей — и дальше в перечень входит всё, что есть. Двенадцать знаков круга, двадцать семь лунных стоянок с их божествами, деревьями и зверями, пять единиц календаря, шесть кругов тела, пятьдесят букв как пятьдесят пар, пять дыханий и пять малых — глотание, зевота, икота, — семь языков пламени. Тысяча набирается не выдумкою эпитетов, а тем, что в неё вносят всё существующее; и потому в ней не отобрано пристойного: одно и то же названо и Бхадрою, и Кхалою, кошачьемордой и слономордой, подательницей красоты и пишачикой. Среди имён стоит и такое, к перечню будто не идущее: «имеющая облик преемства» — богиня названа тем самым, чем передаётся знание о ней. Названы четыре ступени речи — высшая, зрящая, средняя и изречённая — и тут же места, где рождается звук, от корня языка до губ: отвлечённое и телесное связаны одной цепью. Кончается глава лестницей плодов по числу повторений, от одного до шестнадцати, и последним обещанием без всякой оговорки: кто шепчет месяц, «с каким бы ни был помыслом», получает именно то, за чем шёл.

Начало главы — самое отвлечённое место всей пады: три слога семени Лалиты разобраны по частям — светящесть, поглощаемость и их рассуждение друг о друге, — и отсюда выводится, что «в мире нет не-мантры, что за слог, что за видья». Мысль высокая, и стоит помнить, что говорится она в начале главы, которая дальше займётся приготовлением хмельного и наведением болезней. Три рода хмельного описаны так, как их описал бы изготовитель: патока с пыльцою дхатаки в закопанном стеклянном сосуде, рис с ростками дхатри, брожение винограда и фиников. Но вслед за рецептами свод сам ставит предел, и предел строгий: ни разу нельзя выпить того, что не поднесено богине; пить дозволено ровно до «растворения ума», а сверх того пьющий назван впавшим в грех; и тот, кто пьёт по влечению, объявлен и грешником, и подлежащим царской каре. Этою оговоркою обряд и отделяется от пьянства — не мерою вкушаемого, а тем, чьё оно и зачем. Годовой круг почитания выписан по-домашнему: бананы и манго, кокосы и лепёшки, молоко с сахаром, ряды светильников в картику, почитание девиц осенью, — а следом, без всякого перехода, лес, гора и место сожжения с пишачами и веталами. Опись того, ради чего чтут, выдаёт, для кого писалась глава: слоны, кони, скот, клад, жена, сын, повозка, умение спеть — нужды хозяина со средним достатком. Дальше идёт долгий отдел порчи, и называть её надо прямо: приведение женщины ночью против воли, лихорадка врагу, ожоги «неисцелимые врачевателями», куколка из теста с пылью со следа человека, разрезаемая лезвием на двенадцать частей, огонь из дерева, соответствующего лунной стоянке врага. Всё это переведено как записано, без смягчения: перед нами свидетельство о старом заклинательном обиходе, а не наставление. Свод, положивший запрет на лишний глоток, здесь никакого предела не кладёт — и это молчание тоже надо видеть. Единственная ограда во всём отделе поставлена не нравственно, а как предупреждение: применения дозволены лишь тому, кто довёл мантру до полноты пятью деланиями, — иначе божества мантры «в тот же миг пожирают его дыхания». А в конце обнаруживается, что и наводящий порчу считается уязвимым: ему предписано просить близких ежедневно шептать за него и разрушать Мритьюнджаей мантру, направленную против него самого. Есть здесь и другое: при тяжёлой лихорадке — тысячекратно повторить видью над водою и на этой воде мыться, пить и готовить; и обряд вопрошания через отрока, которого чтут как божество, спрашивают о бывшем и будущем, а после «отпускают в себе самом». Кончается глава счётом повторений по векам — вчетверо в кали — и лестницей вниз, где последним стоит накормить людей.

Третья пада, прошедшая через тантру богинь, вамачару и порчу, заканчивается тем, с чего проще всего было бы начать: пятью слогами Шивы. Мантра эта известна всякому и не требует ни тайнописи, ни ключа; облик при ней светлый — гора серебра, луна в венце, топор и лань в руках, — и назван он «всякий страх уносящим». Плоды расписаны ровною лестницею: тысяча повторений — достаток, две — здоровье, три — долгий век, а венчает её не дар, а превращение: десять миллионов — и человек «воочию бывает Шивою». Восьмислоговая ведёт к иному облику: Шива с Умою на левом бедре, обнявшей его рукою, и круг вокруг них — семья и двор. Тридцать восемь частей Садашивы раскладываются по пяти ликам, и восемь частей Агхоры стоит прочесть подряд: Моха, Кшама, Нидра, Сарва, Вьядхи, Мритью, Кшудха, Тришна — ослепление, сон, болезнь, смерть, голод, жажда названы частями бога наравне с Лакшми и Медхою. Мритьюнджая описан одним образом: с луны на его челе течёт амрита и омывает всё тело, — и перечень того, при чём совершают его возлияние, ровно повторяет беды, которые в предыдущей главе наводили: порча, лихорадка, оцепенение, безумие, отравление, великий страх. Здесь их лечат. Перед Дакшинамурти глава разворачивает картину, каких в этой паде не встречалось: склон Химачалы, потоки из расселин, поющие павлины и кукушки, звери, «взаимно оставившие вражду», и баньян, чья тень «искусна в пресечении зноя круговорота»; сам он сидит молча, глядя на кончик носа, и плодом его почитания названа не власть, а способность изъяснять науку. Пашупатастрою заговорённую воду вливают в уста одержимого — и дух выходит с воплем; ею же пускают стрелы в бою. Последняя порча пады — приношение Батуке кровью и плотью врага. И затем голос книги меняется: идёт славословие Махеше, сложенное из противоположностей — он и сама шрути, и рождён от шрути; он далёк от пути рассуждения и всезнающ; он губит время и даёт рождение; сказано и то, что он сам предан своим преданным. Кончается хвала не могуществом, а тем, что он «отдал половину своей возлюбленной». Завершается же пада собственною оценкою: мантры, изложенные здесь вообще, годны «ради блага миру», но в особенности — вишнуитские, «наилучшие из всех наилучших», и осуществлять должно именно их; а среди названных надлежит чтить те, у которых плодом освобождение, — и не ради власти или достатка, а «ради явления себя самого».

Здесь кончается тантра и начинается новое: Нарада просит не мантру, а роспись пуран — какое сказание в какой книге. Переменяется и учитель: Санаткумара, говоривший всю третью паду, отсылает к Санатане — «он знает так, как иной не знает». Просьба сформулирована сильно: изложить то, «в котором, когда услышано, услышано всё»; роспись книг мыслится не перечнем, а ключом ко всему написанному, и потому ей отдана целая пада. Дано и объяснение, почему книг восемнадцать, а не одна. Пурана была одна и насчитывала сто миллионов стихов; всё написанное после вышло из неё. Но со временем стало видно, что удержать её больше нельзя, — и Хари в облике Вьясы век за веком сводит её к четырёмстам тысячам и делит на восемнадцать. Причина сокращения названа прямо: «неусвоение» — не порча книги и не утрата рукописи, а убыль человеческой памяти, так что сокращение есть уступка, сделанная ради читающего. При этом полная книга никуда не делась: «и поныне в мире богов она в сто миллионов обширная»; восемнадцать книг — не то, что осталось от целого, а то, что вынесено из него на землю. Перечислив восемнадцать имён одною привычною скороговоркою, свод берётся за первую — Брахма-пурану — и, называя, что в ней есть, ставит подряд три вещи: род Солнца, нисхождение Рамачандры и деяние Кришны. Роспись, стало быть, ведётся не по учениям, а по родословиям: книга опознаётся по тому, чью череду она ведёт; и рядом с родами стоит землеописание — острова, страны, патала, небеса, преисподние. Кончается всё обещанием, ради которого роспись, по-видимому, и составлена: читающий одно оглавление получает плод того, кто выслушал всю книгу. Выглядит послаблением, но имеет и прямой смысл: полностью выслушать восемнадцать пуран не мог почти никто, а роспись держали в памяти и по ней знали, где что искать. Названо и то, как распорядиться книгою: переписать, приложить золото и сосуд с водою и отдать знающему пураны, накормив и одев его, — книга здесь не хранится, а передаётся, и передаётся тому, кто умеет её прочесть.

Сравнение, которым открывается роспись, стоит удержать: как всякого, у кого движутся чувства, называют «имеющим тело», так эта пурана «изложена пятью частями», — книга уподоблена не собранию свитков, а живому составу, у которого есть члены. Часть о творении сложена из вещей, каких ждёшь: Пушкара, устав жертвы Брахме, даяния и обеты, брак Парвати, убиение дайтьев, почитание планет; порядок ведётся «от творения». В части о земле перечислены почти одни имена людей — Шивашарман, Суврата, Притху, Сунитха, Сукала, Нахуша, Яяти, Ашокасундари, Камода, Кунджала, — и первое сказание в ней о том, что отца и мать должно чтить. Дальше роспись показывает, из чего на деле сложена большая пурана: рядом стоят землеописание, повести о святынях, наставление о деянии, пахтанье океана, ашвамедха Рамы, величие Вриндавана и «Шива-гита». Одна книга держит и то и другое, не выбирая. Часть о патале названа так по имени, но содержания подземного в ней почти нет: она отдана Раме — от помазания на царство до жертвенного коня, — а следом идут Джаганнатха, Вриндаван и «вечная игра» Кришны; имя части и её начинка расходятся, и составитель этого не скрывает. Впрочем, сама пестрота есть свойство разряда: пурана и понималась как книга, куда входит всё, что помнят, — оттого её и уподобили телу со многими членами. Последняя часть перечислена особенно подробно, и состав её узнаваем: двадцать четыре экадаши порознь, обет картики, омовение в магху, тысяча имён Вишну, величие Гиты, величие Бхагаваты, сто имён Рамы — тот самый слой, на который опиралась поздняя вишнуитская обрядность. Замечательно, что величие книг стоит здесь наравне с величием мест и дней: Гита и Бхагавата перечислены так же, как Ганга, Праяга и Каши, — книга оказывается святынею, к которой ходят. Объём назван в пятьдесят пять тысяч стихов; и заключается всё тем же правилом, что и прежде: прочитавший роспись получает плод выслушавшего книгу.

Против расползающейся Падмы Вишну-пурана выглядит собранною: двадцать три тысячи стихов, шесть отделов, один рассказчик и один слушатель — Парашара и Майтрея. Роспись её укладывается в несколько строк, и в каждой видно, чему отдан отдел; порядок держится того самого счёта, по которому пурану и определяют — творение, роды, землеописание, манвантары, царские череды, — и проведён без отступлений, оттого эту книгу и называли образцовою. Среди прочего во втором отделе стоит беседа Нидагхи с Рибху, разговор об одном лишь: кто здесь «ты» и кто «я»; посреди островов, небес и счёта дней составитель находит место для этого вопроса и не выделяет его ничем. Жизнь Кришны в пятом отделе расписана по возрастам: младенчество — Путана, отрочество — Агха, юность — Канса и Матхура, молодость — Дваравати; разбивка простая и точная, и по ней видно, что книга ведёт не собрание чудес, а житие с началом и концом. Шестой отдел отдан веку кали и четырём видам растворения, а завершается беседою Кхандикьи с Кешидхваджею — двух врагов, один из которых учит другого знанию Брахмана, приняв от него плату: книга кончается не гибелью мира, а уроком, который дают недругу. Дальше к ней примыкает «Вишнудхармоттара» с обетами, наукой о дхарме и о пользе, ведантой и звездочётством. Про всю же пурану сказано коротко: «собрание смысла всех наук». Притязание немалое, но роспись его отчасти подтверждает — пурана мыслилась не одною из наук, а местом, где они сходятся.

Ваявию, как сказано, изрёк сам Ветер, и передняя её часть построена по общему образцу: творение, роды, манвантары, дхармы даяния и царские. Задняя же целиком отдана одной реке — Нармаде, и потому названа «самхитою Шивы». Стих о её водах стоит прочесть отдельно: «это Брахма, это Хари, и это воочию высший Хара; это бесформенный Брахман, это единство — вода Нармады». Три бога, безобразное начало и само освобождение названы одним — текущею водою; дальше этого отождествление места с высшим не идёт нигде в этой паде. И тут же дано объяснение: река низведена Шивою «из своего тела», ради блага миру, — не найдена, не выпрошена и не завоёвана, а отделена от собственного тела; река здесь мыслится не даром бога, а его частью. Разделение берегов сделано неожиданно ровно: живущие на северном становятся спутниками Рудры, живущие на южном идут в мир Вишну, — одна река ведёт к двум разным небесам, и выбор между ними сведён к тому, на какой стороне ты поселился. Счёт святынь растёт лесенкой: тридцать пять слияний, четыреста прославленных мест, шестьдесят тысяч, шестьдесят миллионов — и наконец «на каждом шагу»; последнее и есть настоящий ответ, потому что святы все берега целиком. Замечательна и мера времени в награде: обитать в мире Рудры «доколе Индр четырнадцать», то есть весь день Брахмы, — даже вечность здесь названа числом, взятым из счёта, а не из красноречия.

Бхагавате отдана целая глава, и первое, что о ней сказано, — что она «соразмерна Брахману». Не «святая» и не «очищающая», а поставленная вровень с самим высшим началом; из всех восемнадцати такого определения здесь не получает больше никто. Восемнадцать тысяч стихов, двенадцать частей — и облик выбран не случайный: пурана названа древом богов, исполняющим желания, а части её — скандхами, а это слово значит и «раздел книги», и «ствол, крупная ветвь». Само деление на двенадцать оказывается картиною: не двенадцать глав подряд, а двенадцать ветвей от одного корня. Ещё точнее устроен сам перечень: четвёртая скандха отнесена к «висарге», пятая — к «состоянию», шестая — к «поддержанию», девятая — к «повествованию о потомках», десятая — к «прекращению», одиннадцатая — к «освобождению», двенадцатая — к «прибежищу». Это заголовки из того самого списка предметов, которыми определяется пурана, так что оглавление делает двойную работу: говорит, о чём книга, и показывает, что она отвечает определению по каждому пункту. Роспись десятой скандхи сделана возрастами — детское деяние, отрочество, Враджа, юность, Матхура, молодость, Дварака, — жизнь Кришны изложена как последовательность лет, и при каждом возрасте своё место. Награда же расписана на пятерых: плод получают излагающий, слушающий, наставляющий, одобряющий и тот, кто просто помогает; даже одобрение и подсобный труд названы участием. Последний стих доводит это до предела — прочитавший или услышавший одно лишь это оглавление получает плод слушания всей пураны.

Роспись дошла до самой этой книги, и в ней названы четыре говорящих: первую паду изрёк Санака, вторую — Санандана, третью — Санаткумара, четвёртую — Санатана. Так оно и есть в тексте: до девяносто первой главы речь вёл Санаткумара, а с девяносто второй говорит Санатана, — перечень сходится с книгою, которую перечисляет. Вторая пада названа «дхармой освобождения», но её содержимое расписано иначе: очищение мантр, посвящение, извлечение мантры, почитание, применения, кавачи и тысячи имён Ганеши, Сурьи, Вишну, Шивы и Шакти. Тантрический пласт не спрятан и ничем не оговорён — он прямо назван частью пураны и поставлен под заголовок освобождения. Объём указан в двадцать пять тысяч стихов; дошедшая книга заметно меньше, и это обычное расхождение таких росписей, которые держат не переписанное, а то, что считалось полным составом. Задняя часть расписана почти целиком как путеводитель: Ганга, Гая, Каши, Пурушоттама, Праяга, Курукшетра, Харидвара, Бадари, Камакша, Прабхаса, Пушкара, Гокарна, Сету, Нармада, Аванти, Матхура, Вриндаван; повествовательного там немного — Рукмангада с Мохини в начале да её же деяние в конце. Порядок мест не географический: список не идёт ни с севера на юг, ни по течению рек, а выстроен по нарастанию, и последним поставлен Вриндаван. Заключение повторяет приём предыдущей главы, но с другой платой: за Бхагавату обещан плод слушания всей книги, здесь — небо.

Определение дано одной строкой, и оно необычное: «где, взяв за основу птиц, изложение всех дхарм». Отвечает на вопрос Джаймини не мудрец и не бог, а четыре птицы, помнящие прошлое рождение; целая пурана поставлена на свидетельство существ, которых обычно и в собеседники не берут. Повесть о Дурге упомянута буквально мимоходом — половиною стиха, между повестями о ману и указанием на восьмую манвантару; это тот самый кусок, который позже станет отдельной книгой и будет читаться чаще всей остальной пураны, а здесь он ещё просто пункт списка. Порядок вообще не разделяет крупное и мелкое: творение мира, конец кальпы и рождение солнца стоят в одном ряду с историей отца и сына и с птичьей ссорой, — составителя занимает полнота перечня, а не вес каждого предмета. Хвост росписи занят царями: Кханитра, Авикшит, Наришьянта, Икшваку, Нала, Рама, Куша, Пуруравас, Нахуша, Яяти, род Яду; пурана, начатая птицами, кончается длинною чередой правителей, и переход между этими краями ничем не обозначен. Перед самым концом стоит редкая пара: изложение санкхьи и «изложение неистинности проявленного» — не то, чего ждёшь от книги, полной царских родословных. Плата различена по труду: слушающий получает высшую участь, изъясняющий — обитель Шивы, дарящий переписанную книгу — обитель Брахмы; больше всего обещано тому, кто взялся объяснять.

Из всех росписей эта — самая непохожая на пурану. Творение и воплощения умещены в полтора стиха, а дальше идёт сплошной обрядник: посвящения, мудры, мандалы, ньясы, установление изваяний, устав храма, хома в мириады приношений. Среди божеств названа Кубджика — имя, которое нигде больше в этом перечне не встретится и принадлежит вполне определённой тантрической традиции; рядом стоят «шесть действий», тот самый набор от умиротворения до умерщвления, что подробно разбирался в третьей паде. Тантрический слой не выделен и не отделён — он вписан между жертвой планетам и обетами по накшатрам. Порядок ведёт от общего к частному и мельчает к концу: сначала миры и круг светил, потом титхи, дни недели, накшатры, месяцы и наконец устав возжигания одного светильника. Вторая половина списка — уже не богословие, а учебная программа: наука правления, стрельба из лука, судопроизводство, врачевание людей, коров и слонов, метрика, поэтика, грамматика, словарь; всё, чему учили образованного человека, названо содержимым одной пураны. Врачевание слонов стоит впереди врачевания людей — список идёт от предмета царского обихода к общему, — и сразу за врачеванием названо «умиротворение», обряд против бедствия: лечение и заклинание положены рядом как две части одного дела. Кончается всё, однако, не ремеслом: после словарей и разрядов идут признаки разрушения мира, учение о воплощённом, йога и знание Брахмана. Справочник выстроен так, что последним в нём стоит то, ради чего справочник не нужен.

Речь здесь неожиданно переходит в первое лицо: говорящий называет себя первотворцом всех богов, который возник ради творения и изрёк свод дхармы Сваямбхуве Ману. Ни одна другая роспись этой пады так не построена — прочие книги описываются со стороны, а эта говорит о себе сама. Состав назван точно: пять парв — Брахма, вишнуитская, шиваитская, солнечная и Пратисарга; устав титхи при этом разрезан между ними — семь первых обрядов светлой половины стоят в первой парве, начиная с восьмой во второй, а в шиваитской те же дни расписаны иначе. Одна тема ведётся через всю книгу, меняя божество вместе с парвой. Среди предметов первой парвы назван «признак книг, писцов и письмён»: пурана берётся описывать не только обряд и мир, но и само ремесло переписки, которым она держится, — предмет, в этих росписях больше нигде не встречающийся. Главным же свойством книги названо равенство богов. Соседние росписи разбирают пураны по гунам и выстраивают божества по достоинству; здесь прямо сказано, что в Бхавишье изложено «равенство всех богов», и подкреплено ссылкой на шрути: при всей разнице качеств Брахман один и тот же. Пять парв поделены между божествами не поровну, а по целям — Брахма держит первую, Вишну и Шива дхарму, каму и мокшу во второй и третьей, солнечная берёт всю четверицу; раздел проходит не между богами, а между тем, за чем к ним идут. Условия чтения строже обычного: пост или одна жертвенная пища, обузданные чувства, почитание не только книги, но и чтеца.