Garuḍa Purāṇa

Третий ашрам: жену можно оставить сыновьям, а можно взять с собою в лес. От лесного жителя не отнимают ни огня, ни гостей, ни предков — он по-прежнему всех кормит, только тем, что выросло без плуга. Дальше идут телесные крайности — пять огней летом, голая земля в дожди, мокрая одежда зимой, «зубы вместо ступы», — и всё же порядок дня сохранён: омовения в срок, чтение, созерцание. Кончается глава мерой, по которой узнают достигшего: он равно принимает того, кто колет его шипами, и того, кто умащает сандалом.

Четвёртый ашрам, изложенный в пяти стихах: раздав всё имение как плату за последнюю жертву, отрешённый вносит огонь внутрь себя — жертвенником становится его тело. За подаянием он ходит вечером и «не примеченный», чтобы его не ждали; в селении, где нищих нет, берёт лишь на пропитание. Совершенный в йоге достигает бессмертия, оставляя тело. И тут же сказано, что отречение — не единственная дорога: домохозяин, дающий, милый гостям и знающий, освобождается при шраддхе.

Что бывает после ада: перечень рождений, в которые попадают по остатку греха. Похищенное определяет облик почти дословно — за зерно мышь, за плод обезьяна, за молоко ворона, за соль сверчок; наказание подобрано не по тяжести, а по тому, кто в мире живёт этим самым. Дальше следуют рождения человеком — бедным, «лишённым примет», низшим. Но последние два стиха разворачивают весь перечень: те же души, очистившись, рождаются йогинами в великом роду, и глава кончается не адом, а рождением с добрыми приметами.

Свод искуплений. Начинается он с довода: искупление нужно и собственной душе, и миру, а в ад идут не за грех, а за отсутствие раскаяния. Дальше — перечень тяжких и малых грехов, где хула на учителя и на веду приравнена к убийству брахмана, и роспись искуплений: телесные крайности записаны без смягчения, но через «или» стоят год обета, чтение веды, чандраяна и передача имущества достойному. Посреди главы дано её главное правило: искупление назначают, рассмотрев место, время, возраст, силу и самый грех, — явный проступок искупают открыто, неявный тайно. Кончается всё таблицей постов с именами и признанием, что список грехов не полон: на всё неучтённое положена чандраяна.

Две темы подряд. Первая — нечистота после смерти: погребение младенца без возлияний, возвращение с кладбища с горькими листьями нима и ногою на камень, отказ в обрядах воды отступникам и самоубийцам, и календарь скорби от одного дня до тридцати, по которому видно, кем умерший приходился, — смерть местного царя даёт день, как смерть дальнего родственника. Вторая — пропитание в беде: в нужде дваждырождённому позволено жить чужим делом, но перечень того, чем торговать нельзя, занимает три стиха. Кончается глава тем, что голод перестаёт быть частным делом: увидев человека третий день без пропитания, царь обязан устроить ему законный доход.

Дхарма для Кали-юги устами Парашары: закон этого века — даяние, и дело в нём плодоносит в тот же год. Пашня разрешена дваждырождённому, но с оговорками — не запрягать усталого быка, отдать три доли, а не поделившийся на току назван вором. Дальше — счёт нечистоты, где родство определяется общей пиндой, а потеря плода меряется числом прожитых им месяцев; ремесленники, врачи, слуги и рабы объявлены чистыми немедленно вместе с царём. Отдельно стоят пять «бед», при которых женщине предписан другой муж, — и среди них уход мужа в отречение. Кончается глава чином сожжения умершего на чужбине: тело из травы куша обряжают жертвенной утварью — ступой, пестом, жёрновом — и сжигают вместо него.

Свод житейской и государственной мудрости, который Брихаспати изрёк Индре. Мир с врагом и раздор с другом стоят рядом как обычные ходы — разница между ними во времени, а само время названо тем, что «варит существа» и бодрствует, пока все спят. Дальше идут определения по действию, а не по званию: родич тот, кто желает блага, отец — кто кормит, страна — где живётся, сын — «тот, который жив». Жене отведено больше строк, чем всем прочим вместе, причём похвала и брань выстроены одним и тем же оборотом. Кончается глава вопросом, на который совета нет: при змее в доме, при болезни и при теле, проходящем возрасты, — кто устоит, будучи окружён временем?

Пятьдесят четыре изречения о жизни среди людей. Лестница жертв — одного ради рода, род ради селения — доходит до земли и обрывается на себе. Ад назван предпочтительнее дурного дома, потому что там грех хотя бы истощается. Скупец сравнён с мышью, снова и снова ощупывающей зарытое, а нищие — с наглядным доказательством того, каков плод не дающего. Есть в главе и грубый пласт поговорок о женщинах, записанный без смягчения, — и тут же строка о том, что довольному своей женою освобождение доступно и дома. Кончается всё признанием: в рассуждении опоры нет, шрути разноречивы, и суть дхармы сокрыта в пещере — путь тот, которым прошли великие.

Продолжение свода мирской мудрости. Глава открыто спорит сама с собой: «не бери безродную, хотя бы и прекрасную» — и через две строки дважды подряд «бери жену-сокровище хотя бы из дурного рода», как золото берут из нечистого. Дальше — о должном месте: самоцвет в оловянной оправе «не кричит», укоризна ложится на того, кто его туда вставил; пламя, повёрнутое злодеем вниз, всё равно тянется вверх. Врага вынимают врагом, как шип шипом, а стыд отбрасывают ровно в четырёх делах — деньги, учёба, еда и тяжба. Кончается отказом от самого понятия всеведения: ни всезнающих, ни совершенно глупых нет, и учён тот, кто различает, где стоит сам.

Наставление царю. Собирать с подданных нужно, как венкоплёт собирает цветы, а не как угольщик выжигает лес; кто ищет молока, вымени у коровы не отсекает — умеренность выведена не из милосердия, а из расчёта на завтрашний удой. Дальше идёт редкая по прямоте строка: брахманы желают царей затем, чтобы слово их не отвергалось. Царь без науки назван слепым, причём хуже слепого — тот хотя бы видит лазутчиком. Среди того, что владыка земли обязан оберегать, названы наравне музыка, лучное дело, наука о выгоде и цехи блудниц. Кончается правилом о судьбе и усилии: судьбой объясняют лишь уже случившуюся неудачу, а мужество творят всегда.

Роспись царской службы. Слугу испытывают, как золото, — растиранием, разрезом, накалом и ударом, и к каждой должности подобраны ровно те свойства, без которых она не работает: привратнику — чтение намёков и сила, послу — угадывание чужой мысли, жёсткость и передача слова «как сказано». Дурного человека велено избегать, хотя бы он и был украшен учёностью: змей, убранный самоцветом, не перестаёт быть змеем. Опасным назван не тот, кто плох сразу, а тот, кто был безупречен сперва и переменился после. Мир с врагом заключают на полгода или на год — ровно до тех пор, пока не окрепнешь. Колофон набран испорченно (nītiptāre вместо nītisāre) и нормализован.

Шестьдесят три стиха о том, что деяние сильнее всего прочего. Начинается с хозяйственного правила — брать так, чтобы источник остался, — и переходит к главному: лагна, поставленная самим Васиштхой, не уберегла Ситу, а благие телесные приметы Рамы, Лакшманы и Ситы не отменили их изгнания. Пандавы, обнятые Кешавой, ходили за подаянием; Бали, отдавший землю, получил в награду узы; Брахма приставлен к делу как горшечник, Рудра ходит с чашей-черепом — и поклон в конце обращён не к ним, а к деянию, которое так их расставило. Пять чистот перечислены так, что вода оказывается последней. Счастье и страдание разведены по одному признаку — чья власть; и после всех рассуждений о прежних рождениях остаётся совет жить настоящим.

Семьдесят пять стихов обиходной мудрости — о дружбе, доверии, здоровье, приметах и потомстве. Друзья и враги, сказано в начале, рождаются лишь по причине, и всё же двоица слогов «друг» названа самоцветом. Есть здесь и ходячий пласт поговорок о женщинах, записанный без смягчения, и рядом строки, ему прямо противоречащие. Четыре вопроса «что дивного?» кончаются одним подлинно дивным: неимущий, не берущий чужого. Врачебная памятка в стихах перечисляет, отчего заводятся недуги; список из шести, «тотчас уносящих жизнь», по смыслу должен читаться наоборот и оставлен как напечатан. Тайну меряют числом ушей, сыну отводят три возраста и три обращения, а четверых чандалов называют по поступкам — и лишь пятого по рождению.

Заключительная глава свода мирской мудрости — восемьдесят три стиха. Плач о Кали-юге кончается словами «счастливы те, что умерли», и следующий стих объясняет чем: они не видят крушения страны и распада своего дома. Грех описан как жидкость, переливающаяся из сосуда в сосуд, — отсюда и все запреты на смешение. Трижды повторено про ворона: и он живёт долго, и он кормится жертвенным комом, — долголетие и сытость выведены из числа доводов в пользу жизни. Лотос сравнён с человеком в должности: то же солнце, что питало его на месте, губит его вне места. Просящий описан признаками умирающего, а знание названо единственным, чего не унесут. Кончается цепью передачи: Вишну — Шанкара — Вьяса — «и мы».

Короткая глава, открывающая раздел обетов: свод мирских правил кончился, и говорить начинает Брахма, обращаясь к Вьясе. Обет измерен здесь способом еды — одна трапеза, еда только ночью, полный пост, — а перечень идёт по титхи подряд, от первого дня месяца до новолуния, и на каждый день назначено своё божество. В новолуние чтут не божество, а сами разделения времени: дни недели, созвездия и йоги. Вся глава служит оглавлением: каждая её строка развернётся дальше в отдельную главу с обрядом и рассказом.

Годовой обет, соблюдаемый в тринадцатый день светлой половины каждого месяца. Назван он по Ананге — «Бестелесному», имени Камы, которого Шива сжёг взглядом, — а чтут в нём самого Шиву, и в ашадху он прямо назван укротителем Маданы: обет носит имя побеждённого, но обращён к победившему. Каждый месяц расписан по четырём предметам — имя божества, цветок, дерево для зубочистки и еда для подношения, — так что обряд задан не словами, а набором вещей, меняющимся двенадцать раз. В конце года чтут Шиву лотосами и рядом Анангу, «оставленного Рати». Завершение обета — раздача: ложе, сосуд, зонт, одежда, обувь, накормленные корова и брахман; сказано, что такое же завершение годится и для прочих обетов. Восьмой стих в издании испорчен и передан по тому, что читается.

Короткий обет двенадцатого дня, начинаемый в светлую половину маргаширши. Просят в нём не о новом подвиге, а о целости уже совершённого: чтобы обеты семи прошлых рождений остались нераздельными. Довод в молитве взят от устройства мира — Вишну есть весь этот мир, и мир не рассечён; целость обета выводят из целости того, кому он посвящён. Подношения привязаны к времени года: с чайтры сосуды с толокном, со шраваны — с топлёным маслом.

Короткий обет, привязанный к переходу солнца в Деву — ко времени, когда над горизонтом восходит звезда Агастьи. Образ мудреца лепят из цветов каши и ставят в сосуд: и цветок, и сосуд отсылают к его рождению из кувшина, а в молитве он назван белым, как эти цветы, сыном Митры и Варуны. Обет прямо объявлен доступным шудре, женщине «и прочим» — оговорка сделана без пояснений в книге, которая в других главах строго разводит сословия.

Годовой обет третьего лунного дня, посвящённый Богине. Как и обет Ананги, он расписан по четырём предметам на каждый месяц — цветок, дерево для зубочистки, что вкушать и что подавать, — но имена здесь меняются от месяца к месяцу: Гаури, Дочь горы, Субхадра, Гомати, Вишалакши, Шримукхи, Нараяни, Мадхави, Уттама, Раджапутри, Падмаджа. Это не разные богини — обет перебирает имена одной, и каждому имени отведён свой цветок. Кончается год не одной Богиней, а четою: Умой и Махешварой вместе, и брахманов на завершение зовут с жёнами.

Обет четырёх месяцев дождей, начинаемый в одиннадцатый день или в полнолуние ашадхи. В самой клятве оговорена смерть посреди срока: если не доживу — пусть обет всё равно зачтётся исполненным; просьба стоит при вступлении, до того как начато. Дальше идёт лестница плодов, расставленная строго по тому, сколько человек ест: одна трапеза в день — мир Вишну, ночь поста — небесная колесница, три ночи — Шветадвипа, чандраяна — сама обитель Хари и «непрошеное» освобождение. Кончается перечень не подвигами, а способами кормления — толокно, простокваша, коренья, подаяние.