तं होवाचाजातशत्रुर्यत्रैष एतद्बालाके पुरुषोऽशयिष्ट यत्रैतदभूद्यत एतदागाद्धिता नाम हृदयस्य नाड्यो हृदयात्पुरीततमभिप्रतन्वन्ति तद्यथा सहस्रधा केशो विपाटितस्तावदण्व्यः पिङ्गलस्याणिम्ना तिष्ठन्ति । शुक्लस्य कृष्णस्य पीतस्य लोहितस्येति तासु तदा भवति । यदा सुप्तः स्वप्नं न कञ्चन पश्यत्यस्मिन्प्राण एवैकधा भवति तथैनं वाक्सर्वैर्नामभिः सहाप्येति चक्षुः सर्वै रूपैः सहाप्येति श्रोत्रं सर्वैः शब्दैः सहाप्येति मनः सर्वैर्ध्यातैः सहाप्येति स यदा प्रतिबुध्यते यथाग्नेर्ज्वलतो सर्वा दिशो विस्फुलिङ्गा विप्रतिष्ठेरन्नेवमेवैतस्मादात्मनः प्राणा यथायतनं विप्रतिष्ठन्ते प्राणेभ्यो देवा देवेभ्यो लोकास्तद्यथा क्षुरः क्षुरध्यानेऽवहितः स्याद्विश्वंभरो वा विश्वंभरकुलाय एवमेवैष प्राज्ञ आत्मेदं शरीरमात्मानमनुप्रविष्ट आ लोमभ्य आ नखेभ्यः
taṃ hovācājātaśatruryatraiṣa etadbālāke puruṣo'śayiṣṭa yatraitadabhūdyata etadāgāddhitā nāma hṛdayasya nāḍyo hṛdayātpurītatamabhipratanvanti tadyathā sahasradhā keśo vipāṭitastāvadaṇvyaḥ piṅgalasyāṇimnā tiṣṭhanti | śuklasya kṛṣṇasya pītasya lohitasyeti tāsu tadā bhavati | yadā suptaḥ svapnaṃ na kañcana paśyatyasminprāṇa evaikadhā bhavati tathainaṃ vāksarvairnāmabhiḥ sahāpyeti cakṣuḥ sarvai rūpaiḥ sahāpyeti śrotraṃ sarvaiḥ śabdaiḥ sahāpyeti manaḥ sarvairdhyātaiḥ sahāpyeti sa yadā pratibudhyate yathāgnerjvalato sarvā diśo visphuliṅgā vipratiṣṭherannevamevaitasmādātmanaḥ prāṇā yathāyatanaṃ vipratiṣṭhante prāṇebhyo devā devebhyo lokāstadyathā kṣuraḥ kṣuradhyāne'vahitaḥ syādviśvaṃbharo vā viśvaṃbharakulāya evamevaiṣa prājña ātmedaṃ śarīramātmānamanupraviṣṭa ā lomabhya ā nakhebhyaḥ
Аджаташатру сказал ему: «Где лежал этот человек, Балаки, где он был и откуда вернулся, — вот где. Жилы сердца, зовомые хита, тянутся от сердца к околосердечию; они тонки, как волос, расщеплённый на тысячу частей, и стоят в тонкости бурого, белого, чёрного, жёлтого и красного. В них он тогда и пребывает. Когда, уснув, он не видит никакого сна, тогда в нём остаётся одно лишь дыхание; тогда речь со всеми именами входит в него, глаз со всеми образами, ухо со всеми звуками, ум со всеми помыслами. А когда он пробуждается, то — как от пылающего огня разлетаются во все стороны искры — так и от этой души дыхания расходятся по своим местам, от дыханий — божества, от божеств — миры. И как бритва вложена в футляр или огонь — в очаг, так эта разумеющая душа вошла в это тело — до волос, до ногтей».
8c49b57f5674 · опубликовано 29 июл. 2026 г., 03:43:45 UTC
Доступно наRUENЛистайте стихи клавишами
Ответ на вопрос «где он был?» — и ответ начинается с описания места, притом описания телесного.
Жилы сердца, hitā, тянутся от сердца к околосердечию; они «тонки, как волос, расщеплённый на тысячу частей», и в них различают цвета: бурый, белый, чёрный, жёлтый, красный. Об этих же жилах говорят Брихадараньяка и Чхандогья. Не следует искать здесь анатомии в нашем смысле; сказано о том, что у сна есть место в теле, и место это — сердце.
Затем повторено слово в слово то, что уже стояло в третьей адхьяе: в глубоком сне речь со всеми именами, глаз со всеми образами, ухо со всеми звуками, ум со всеми помыслами входят в человека и делаются одно с праной. Повторение здесь не небрежность: там это говорил Индра как учение, здесь царь говорит это над лежащим телом, показывая пальцем.
И пробуждение описано тем же образом искр от огня. Мир не ждёт проснувшегося готовым — он разворачивается из него: сперва дыхания по своим местам, потом божества, потом миры.
А в конце даны два сравнения, и оба взяты из домашнего обихода. Бритва, вложенная в футляр: лезвие целиком внутри и не видно снаружи. И огонь в очаге: горит внутри, а очаг не сгорает. Так «разумеющая душа вошла в это тело — до волос, до ногтей».
Последние слова стоит расслышать. Не «сидит в сердце», а — до волос и до ногтей: нет в теле места, куда бы она не проникла. И всё же она вложена в него, как бритва в футляр, — то есть отлична от него и вынимается из него целой.