Varāha Purāṇa

Земля признаётся, что давно держит в сердце один вопрос: как Он помещается в дереве, камне, глине, меди, бронзе, серебре, золоте, слоновой кости и самоцвете, на стене и на земле. Вепрь отвечает не рассуждением, а делом: принеси, сделай изваяние по признакам, очисти арчу, установи по уставу и чти — ради освобождения от самсары. Из дерев назван мадхука; перечислены благовония для умащения (камфара, кункума, кора, алой, сандал, силхака, ушира), знаки на образе (свастика, вардхамана, шриватса, каустубха), паяса, фитиль, сезам и плод. Совершив пранаяму, произносят мантру приглашения: «пребудь в дереве»; затем обходят посолонь вместе с чистыми бхагаватами, зажигают светильник и стоят перед арчей, не глядя ни вверх, ни вбок, свободные от вожделения и гнева. В конце чтят и угощают всех пришедших бхагаватов — теми же благовониями и венками, — и обещано: кто так поставит деревянную арчу, не идёт в самсару и идёт в мир Господа.

Полный чин установления каменного образа. Начинают с выбора камня — цельного, без изъяна, хорошо испытанного, — и приставляют искусного ваятеля; разметку белым мелком уже обходят посолонь, чтят акшатами, светильником и бали из простокваши с рисом. Ставящий сутки готовится сам: белая одежда, белый шнур, чищеные зубы, омовение водой со всеми благовониями. Ночь проходит в празднестве — пение, музыка, саманы, тысячи слогов Брахмана («чтение мантр Мне мило»), сто восемь возлияний с поленьями, сезамом, ги и мёдом, — а затем безмолвие, и образ устанавливают вместе с бхагаватами. На чистом рассвете Его вводят в храм: изваяние ставят посреди, а не сбоку; подают умащение из сандала, кункумы и калеяки, белые одежды «мною изготовленные», воскурение, светильник, пищу и ачаману. Джапа умиротворения просит не о себе — о царстве, брахманах, детях, старцах, коровьих дворах, девах и верных жёнах, чтобы сгинули болезни, была пашня и вовремя шёл дождь. В конце кормят брахманов, а затем бедных и беззащитных; плод обещан ставящему, свободному от всякой самости, — он переводит семьдесят семь колен рода.

Устав для глиняного образа, поставленного вровень с медным, серебряным и золотым. Требования к нему телесные и простые: без трещин и сколов, не чрезмерный, не карликовый, не кривой; при недостатке дерева годится глина или камень. Здесь же сказано без осуждения, что иные ставят образ из страха перед людской молвой или ради славы, а иные — по желанию выгоды: и таким Господь даёт тот самый плод, о котором они просили, и вместе с ним высший исход. Занятому мирскими делами дозволено чтить в уме, и подношением довольно горсти воды — «что ему в цветах, и что в джапе, что в обете?». Далее — сам чин: адхивасана в накшатру Шравана, омовение панчагавьей с благовониями, мантры установления к «причине причин», четыре сосуда, воскурение с камфарой и кункумой, жёлтая одежда, подношение пищи и ачамана. Джапа умиротворения просит за богов, брахманов, кшатриев и вайшьев, за старцев и детей, чтобы дождил Парджанья и земля наполнилась злаками. В конце чтят бхагаватов, брахманов и наставника: царь с трудом отдаёт деревню, а наставник играючи даёт вплоть до обители Брахмы, и почтивший его почтил Самого Господа.

Устав для медного образа. Изваяние, прекрасное и сияющее, вносят в середину дома «подобающим угощением», ставят лицом на север и в накшатру Читра совершают адхивасану; омывают водой со всеми благовониями и панчагавьей, приглашая: «приди в образ вместе с пятью стихиями и со мною». Ночь проходит в чтении Вед, а на восходе Его омывают снова и просят прийти «ради моей любви», называя пламенем, ветром, жгущим и дышащим. Затем вводят в дом, сажают на сиденье и произносят мантру установления — «о свет светов, храни меня», — подают белую одежду со словами «прими одежды, мне милые», воскурение и вкусную найведью. Чтение умиротворения просит за богов, брахманов, царей с царствами, вайшьев, детей, торгующих рисом, беременных и всех телесных, а за себя — одним словом. В конце чтят брахманов, бхагаватов и особенно наставника: почтивший его почтил Самого, а от того, чей наставник недоволен, Господь весьма далёк. Медная арча переводит девятью двадцать семь колен рода.

Устав для бронзового образа. Изваяние вносят в дом под пение и музыку в накшатру Джьештха, встречают аргхьей ещё на пороге и ставят лицом на север; четыре сосуда наполняют панчагавьей, благовониями, жареным зерном и мёдом. На закате, вместе с чистыми бхагаватами, произносят мантру установления: «один Ты — нет никакого второго», — и вслед за нею голые звуки «а», «са», «ша» и слова «своевольного образа». Наутро обряд идёт у основания двери с мантрой, в которой все девять светил, травы, воды, ветер, земля, наги, якши и стороны света названы одним и тем же Ты. Омывают Его в уединении, призывая озёра, океаны, реки и тиртхи — но на очищение себе; подают одежды «тонкие, мягкие, приятные телу» с поклоном стопам и словами «поклон преемству» после четырёх Вед; затем подношение пищи, ачамана и чтение умиротворения. Воду умиротворения берут у накормленных брахманов и ею окропляют образ. В конце чтят наставника перстнями, одеждами и дарами; порицающего брахманов, преданных и наставников Господь обещает погубить, а установивший образ переводит род и по отцу, и по матери.

Устав для серебряного образа — светлого, как луна, сияющего на десять сторон, — с внесением под раковины и литавры, аргхьей на пороге, адхивасаной в накшатру Ашлеша, сосудами с манговыми ветвями, синими одеждами и подношением из риса шали с паясой. Золотому не дан особый чин: «тем же уставом всё», — но плод его умножен на коти. Дальше Земля спрашивает о самом хозяйском: сколько образов держать в доме, — и получает счёт запретов: не чтить двух лингов, трёх шалаграмов, двух дисков Двараки, двух Сурьев, трёх Ганеш, трёх Шакти; сожжённые и разбитые изваяния в доме приносят тревогу, — но шалаграма с трещиной и сколом назван благим, ибо он не сделан руками. Двенадцать шалаграма-шил, почтённых за один день, равны двенадцати кальпам почитания коти лингов. Здесь же суровое место о запрете касаться шалаграмы шудре и женщине — рядом с прямым дозволением всем варнам чтить изваяния всех божеств и с указанием, что при наличии преданности почитают издали, не касаясь. В конце — запрет продавать шалаграму: продающий и покупающий равно идут в ад, а подаривший её приравнен к отдавшему всю землю с горами и океанами.

Земля спрашивает не как совершать шраддху, а кем она создана, — и ответ начинается от самого начала мира: тьма, сон на ложе Ананты, единый образ, разделившийся натрое, лотос из пупа, смоковница посреди вод и Младенец на ней. Брахма, омывшись, порождает богов, асуров, четыре варны и риши; в роду Ними рождается Шриман, который тысячу лет подвижничает меж пяти огней — и умирает. Убитый горем отец сам, из скорби, придумывает обряд: подбирает то, что любил сын, зовёт брахманов, семь раз усаживает их, стелет дарбху концами на юг и подаёт пинду, называя имя и готру. Ночью он раскаивается — «не совершено мудрецами, не слышано прежде» — и боится проклятия риши. Приходит Нарада и утешает его словами Гиты («о непечалимых печалишься»), а затем отсылает к отцу; тот не поправляет сына, а даёт его выдумке имя — питри-яджня, дхарма от самого Брахмы. Далее — разбор трёх гун и весь погребальный чин: умирающего выносят из дома на куши, читают ему шрути на ухо, дают мадхупарку, призывают к телу все тиртхи и океаны земли, складывают костёр и просят огонь сжечь члены того, в ком были и дхарма, и беззаконие. Обряд назван одним для четырёх варн.

Земля спрашивает об обряде нечистоты, и весь порядок изложен по дням: омовение на третий, пинда и три горсти воды, ежедневно до десятого, стирка, стрижка и возвращение домой с родичами; на одиннадцатый — экоддишта, на тринадцатый — угощение брахманов. Мантру, которой умершего «вселяют» в приглашённого брахмана, читают про себя; за брахманом ухаживают, как за самим покойным, — моют ноги, стригут, умащают, дают ложе, сурьму и браслет. Место для обряда выбирают хозяйственно: берег реки, тень дерева, куда не заходят пёс, свинья и петух; шраддха на негодном месте не просто пропадает, а «даёт предкам оковы». Даром брахману передают снаряжение в дорогу: сандалии — чтобы умерший прошёл по раскалённому песку, зонт — чтобы его не увидели сверху и не осмеяли асуры. Помешавший чужому дару приравнен к убийце наставника. Остаток отдают воронам, затем кормят муравьёв, а последними — бедных и беззащитных; ничего не оставляют на завтра. Год расписан по срокам до годовщины, после чего умерший становится предком. Обряд назван общим для четырёх варн — у шудр без мантр, — а по имени Неми зовётся «наймишраддхой».

Земля спрашивает о том, о чём прежние главы умолчали: каково самому брахману, съевшему долю умершего, и как он после этого переводит дающего. Ответ различает: очищаться постом, хомой с сезамом, панчагавьей и окроплением дома должен «знанием слабый»; наделённый знанием и постоянным изучением Вед переводит и себя, и дарителя. Умереть с этой пищей в чреве — до кальпы в аду и рождение ракшасом, потому искупление обязательно. Далее — длинный список качеств достойного получателя: нрав, довольство, правдивость, терпение, ненасилие. Здесь же отвергнуты кунда и голака (рождённые вне брака) — их отвергают за обстоятельства рождения, тогда как всех прочих велено испытывать по делам. В доказательство рассказана повесть о царе Аванти Медхатитхи, раздававшем по сотне коров в день: на шраддхе отца доля досталась голаке, и предки царя, сорвавшись с неба, повисли в терновом лесу. Встретив их на охоте, царь узнаёт причину — и они не винят его ни словом. Он повторяет шраддху, созвав добрых, терпеливых и лишённых гордости брахманов, и находит предков сытыми и сильными. Если достойного брахмана нет вовсе, пищу отдают коровам или бросают в реку: лучше отдать реке, чем недостойному.

Земля задаёт трудный вопрос: если умерший мог уйти к богам, людям, животным, претам или в ад, то кто же на самом деле ест поданное? Ответ: пинды принимают трое питри-девов, вышедших из тел Брахмы, Вишну и Рудры, — о чём не знают ни боги с Индрой, ни Ишвара, ни сам Брахма. Далее — кого не зовут на шраддху (отшельника, нищего и яти чтят отдельно, чтобы не нарушить их обета) и кого зовут: довольного своим домом, терпеливого, правдивого, омытого знанием и обетом. Испорченная шраддха не пропадает, а достаётся Бали, которому отдана доля от неудавшихся обрядов. Здесь же — отпускание синего быка на волю: капля воды с его хвоста и грязь с рога насыщают предков на шестьдесят тысяч лет, и даже лживых вытаскивают из ада горстью воды на новолуние, поданной дальним потомком. Домашняя шраддха поставлена выше жертв, постов и всех тиртх, а домохозяин назван корнем, которым живут муравьи, звери и птицы. Рассказано, отчего первую долю отдают огню: питри-девы мучились несварением и через Сому дошли до Брахмы и Ишвары, а те назначили Агни есть первым. В конце — весь чин шраддхи и длинный список тех, кого не сажают за стол; в нём наряду с продающими Веду и наёмными жрецами названы и телесные признаки, чего та же глава требует не делать, узнавая достойного по терпению и правдивости.

Земля признаётся, что слушала шастру много раз и не насытилась, и просит рассказать о самом привычном — о мадхупарке, угощении, которое подают гостю на пороге. Ответ выводит её из времени разрушения мира: когда остались лишь трое и непроявленные существа, из правого бока Господа вышел муж, красивый и сияющий, наделённый Шри, стыдливостью и славою. Брахма возражает, что этот «четвёртый» мал и не подобает Ему, — но получает ответ: он рождён Мною, утверждён во всех обрядах, зовётся мадхупаркой и даёт преданным освобождение от бытия. На вопрос Прародителя «а зачем она нужна» сказано: кто, совершив почитание, подаёт мадхупарку, идёт в высшее место, «куда придя, не скорбит». Дана и мантра подношения — «это Твоего тела порождение, творящее освобождение от самсары», — и сам состав: мёд, простокваша и ги поровну, соединённые по уставу, с мантрой.

Земля спрашивает не о правиле, а о том, что Ему мило после совершённого угощения, — и слышит: соверши умиротворение. Мантра шанти просит не за себя: за царство, царя и войско, за беременных и стариков, за рис и коров, за брахманов, за девушек, скот и всех существ; просит пищи, доброго дождя, изобилия и безопасности. Только после этого разрешено попросить о себе — и тут же следует чин мадхупарки. Устав спускается по достатку: нет мёда — возьми патоку, нет ги — жареное зерно, нет простокваши — молоко, а если нет ничего, годится простая вода, и плод обещан тот же, плод всех жертв. То самое угощение, которым встречают гостя на пороге, кладут в рот умирающему — и подаёт его не жрец, а близкий, «преданный Моему делу». Мадхупарку не дают глупцу и невоспитанному, а читающим это умиротворение у царских врат, на шмашане, в страхе и в бедствии обещано скорое исполнение: бездетный обретает сына, безжённый — жену, безмужняя — мужа, связанный освобождается от уз.

Новая рамка: царь Джанамеджая, отягчённый убийством брахмана и отбывший двенадцатилетнее искупление, приходит к Вайшампаяне и спрашивает не из любознательности — каково жилище Ямы и как бы туда не попасть. В ответ рассказана повесть о Начикете, сыне Уддалаки. Отец в гневе проклял его: «иди быстро, узри Яму», — и сын согласился тотчас, единственно ради того, чтобы слово отца не оказалось ложным. Отец тут же раскаивается, браня себя лжецом и срамителем рода, и умоляет не ходить: без сына нет неба ни шудре, ни вайшье, ни кшатрию, ни брахману, ибо ад зовётся «пут», а сын — спасение от него. Но сын утешает отца, а не наоборот: «увидишь меня пришедшим, нет у меня страха от смерти; почтит меня Яма из сострадания к тебе». И произносит хвалу правде: правдою солнце жжёт и ветер веет, океан не выходит из берегов, Виндхья, растущий, не растёт; тысячу ашвамедх, положенную на весы против правды, правда перевешивает. Затем, радостный и крепкий телом, войдя в йогу, он достигает обители Ямы.

Яма отпускает Начикету, едва увидев, и он возвращается к отцу. Тот обнимает его, обнюхивает ему голову и оглашает радостью небо и землю, хвалясь, что нет в мире счастливее его; расспрашивает же не о виденном, а о том, не убили ли, не связали ли сына, не были ли грозны привратники и не притесняли ли по дороге. Услышав это, лесные подвижники бросают обеты посреди дела — опускают поднятые руки, сходят с одной ноги, отводят глаза от солнца; сбегаются одетые в стороны света, грызущие зерно зубами, дробящие камнями, молчальники, питающиеся опавшими листьями, водою и дымом. Одни радостны, другие удручены, третьи сомневаются, иные испуганы. Они требуют рассказать и тайное — раз спрошено — и задают вопросы по существу: что творит Читрагупта и что говорит, каков обликом Дхармараджа и каков Кала, каковы болезни и каково созревание дел, как идут победившие себя и как идёт злодей, и главное — что делать, чтобы освободиться.

Начикета начинает ответ с поклона Дхармарадже и с длинного перечня тех, кто идёт в мир Ямы. Список открывается ложью, а не убийством: неправдоречивые, убийцы тварей, женщин и детей, предающие доверившихся, неблагодарные, растлители, хулители Вед, наёмные жрецы, продающие сому, храмы, саттры и тиртхи, поддельщики указов, доносчики, разрушители плотин и мостов, оставившие мать, отца и добродетельную жену, а под конец — сварливый и придирчивый. В том же ряду названы больные проказой, «косо глядящие», бездетные и безжённые: за болезнь, черты лица и положение здесь наказывают наравне с предательством, и это стоит назвать несправедливостью, а не толковать. Услышав перечень, риши, охваченные изумлением, задают свои вопросы: каков обликом Кала, которым всё движется, и можно ли его удержать; каков облик Вайтарани и какую воду она несёт; каковы Раурава и Кутащалмали; каковы вестники Ямы, их дело и власть. Признано прямо: там нет гибели тела, оттого мука и длится, и от страха туда не может идти никто — потому и спрашивают единственного, кто побывал там воочию.

Начикета описывает обитель Ямы — и начинает не с котлов, а с золотых стен, башен, дворцов, подобных вершине Кайласы, прудов, лотосовых заводей и рощ. Город в тысячу йоджан наполнен пришедшими из разных стран, и всё в нём разом: где-то битва и оковы, где-то песня, пляска и трапеза, — каждый продолжает то, чем был занят, ибо видятся они «своими деяниями». Рассказчик признаётся, что у него слабеют члены от одной памяти об этом. Затем он говорит о реке Пушподаке, «уничтожающей все грехи», которая «видится и не видится», о золотых ступенях и песке, о гандхарвах, поющих как саманы, и киннари; и о великой реке Вайвасвати, что течёт посреди города, «как мать, оберегающая сына». Сказано и откуда в ней вода: её дали многие люди — те самые горсти тарпаны, что подавались предкам на земле. В конце он обрывает себя: об этой красоте и за многие дни не расскажешь, а повесть-то у него о деяниях и их плодах.

У города Ямы разные ворота для разных людей: восточные, светлые, как гряда осенних облаков, — для богов, риши и просто «благо творящих»; южные, железные и раскалённые, — для жестоких и злодушных; западные, облепленные огненной сетью, — для злодеев. Внутри — сабха, одна для праведных и грешников, «с дхармой соединённая», где заседают те, чьими именами названы дхарма-шастры: Ману, Парашарья, Атри, Апастамба, Брихаспати, Шукра, Гаутама, Шанкха, Ликхита, Ангирас, Бхригу, Пуластья, Пулаха, — и совещаются с Ямой о воздаянии, «как ко времени возвещающие». В чертоге риши и предки поют благие повести. Рядом стоит Кала — чёрный, клыкастый, с посохом в левой руке, всегда гневный, — и сам слушает наставления Дхармараджи снова и снова. Здесь же богиня, «свёртывание всех миров», из чьих членов вышли болезни, и Мритью, «старости и смерти лишённый», со свитой певцов и смехотворцев. Дальше — опись служителей: одноногие и многорукие, с ушами-колышками, с топорами и мотыгами, но и с простоквашей, благовониями, яствами и одеждами в руках, и несущие «дхарму в руке, славу в руке». Почитать их сказано попавшему в беду.

Яма принимает Начикету по домашнему уставу — сиденье, вода для ног, аргхья, — и его грозное лицо смягчается, а красные глаза становятся как лепестки лотоса. В ответ на хвалу, где Яма назван «благодарным», «очищающим и обольщающим», где-то дитятей, где-то старцем, и где сказано, что верную мужу жену и разгневанного риши он не может сдвинуть с места, — Яма предлагает дар: жизнь или здоровье. Начикета отказывается от того и другого и просит одного: показать его страну как есть и Читрагупту, ведущего счёт. Читрагупта встаёт навстречу гостю, велит вестникам беречь его и снимает с него голод, жажду, зной и холод, — и сразу за этим начинается то, что он видит: побои, котлы, давильный станок, река Вайтарани, текущая кровью, дерево Кутащалмали с железными шипами. Страшное описано через обыденное — как едят петуха, как надкусывают спелое манго. Просящим холодной воды подают кипяток, голодным показывают гору сладкого, «подвигом стяжанного для добродетельных душою». Вина, за которую бьют, названа мелкой: не подал воды и дров при достатке. И глава кончается не вечностью мук: деяния истощаются, грешники рождаются в бедных родах, а вставшие в поведении — правдивые, кроткие, сострадательные — обретают высший путь.

Продолжение виденного Начикетой. Земля усеяна железными шипами; тут же, вперемешку с мучением, стоят просящие с прохладной водой и пищей и жёны с угощением, ожидающие пришедшего по заслуге. «С игольным ртом сделаны» те, кто при жизни не давал есть другим, — наказание сшито по вине. Насильника встречает раскалённая железная женщина, которая бежит за ним и называет не грех, а людей: сестру, жену сына, сестёр матери и отца, жён наставника, друга, брата, шротриев; бегство его названо бесстыдством, и уйти от сделанного нельзя. Дальше — лес из мечей, куда бегут от огня и где листья рассекают; птицы с железными клювами, пруды и реки, налитые кровью и нечистотами, — тот же город, показанный наизнанку. Привратники сами названы «с грешными делами соединёнными», а мучители носят то же имя, что и виновные, — хинсака, вредящие. И снова сказано, что это не навсегда: испытав всё, они родятся людьми, только в бедных родах. Передано всё больше звуком — криками, гулом со всех сторон, «с жалостью смешанным», — и рассказ обрывается: вспомнив о чём, содрогнётся человек.

Восемь адов названы поимённо — Тапта, Махатапта, Махараурава, Раурава, Саптатала, Каласутрака, Андхакара, Андхакаравара — и расставлены по возрастанию: во втором вдвое против первого, в восьмом восьмикратно. Сказано без утешения: средства там нет никакого, даже для малого счастья; умерший освобождался бы, но убийцы там редки. Правило мучения названо прямо: возникает всё, что тебе противно, — холода просишь, будет жар; озеро с гусями и лотосами оказывается кипятком. Далее — Вайтарани, обмеренная как поле, крабы и совы, мыши в пустом доме, манговая роща с грозными птицами и Ямачулли, «очаг Ямы». Сроки названы точно: месяц в очаге, по десять дней в каждой муке. Посреди всего стоит прохладный пруд, сестра Ямы, где грешники три ночи получают всё, чего хотят, и всё забывают. Хуже прочих мук названа одна — увидеть, как бьют своих: мать, отца, жену и сына. В конце дана лестница возвращения снизу доверху: неподвижное, насекомые, птицы, корова, человек, а в человеческом — от шудры к брахману, и условие названо одно: довольствоваться тем, что дано. Палачи здесь тоже названы работниками, которые устают и изнемогают.