Śrīmad-Bhāgavatam

Город встречает Притху, а он, войдя, первым делом почитает встречающих. Потом, на великом жертвоприношении, он снимает украшения — вышел говорить не как царь, а как посвящённый, — и держит речь. Начинает с проверки себя: желающий знать должен объявить своё разумение. Говорит, что царь, берущий подать и не учащий закону, ест нечистоту подданных; что делающий, велевший и одобривший отвечают поровну; что опаснее злой воли сама сила, которая давит и без приказа. И кончает просьбой носить пыль со стоп брахманов на венце. Нумерация главы идёт с пропуском: номер 45 у обоих свидетелей занят строкой «Майтрея сказал».

К Притху сходят четверо сыновей Брахмы — узнают их не по лицам, а по свету, идущему впереди. Они выглядят пятилетними детьми и старше всех на свете. Царь спрашивает не «как поживаете», а прямо: чем в этой жизни благо достаётся легко? Санат-кумара начинает с того, что наставлять почти не в чем — искомое у спросившего уже есть, — и дальше объясняет, как уходит внимание: куст тростника выпивает пруд незаметно. Увлеклись — забыли — перестали знать, и человек сам от себя отрекается. Отвечая, Притху перечисляет царство, войско и казну и признаёт, что отплатить нечем — разве что чашею воды. Кончается глава долгим перечнем сравнений, где последним сказано то, чего не было ни в одном: в заботе о других он равен себе самому.

Уход начинается не с усталости, а с простого взгляда в себя: однажды Притху заметил, что стар. Поручив землю-дочь сыновьям, он уходит в лес с женою и берётся за подвиг тем же порядком, каким когда-то брался за поход. Пища убывает по ступеням — плоды, листья, вода, воздух. Тело он оставляет как работу: указаны приём, путь и остановки; стихии возвращаются туда, откуда вышли, а остаётся осадок прежних дел, который не разложить, а можно только отпустить. Арчи, чьи стопы не были для касания земли, «немного поплакала» и совершила весь обряд сама. Богини осыпают её цветами и признают, что она превзошла их самих. Тут же сказано и то, чем меряется бдительность подвижника: без любви к повестям о Кришне она мнимая, каких бы ступеней сопряжения он ни достиг.

Род Притху доходит до десяти Прачетасов, которых отец послал плодиться, а они вместо того ушли под воду на десять тысяч лет. Там из озера — прозрачного, как сердце великого, — под музыку выходит Шива и поёт им хвалу Вишну. Поёт не о себе: первое, что он говорит, — дорог мне тот, кто прибегнул к другому; а под конец приводит довод на себя же: мир сокрушается страхом перед Рудрой, а укрыться можно только у того, кого поёт он сам. В песни кланяются и смерти, и горю, и вызреванию беззакония — мир не поделён на приятную и неприятную половину. Просьба в ней одна: не о благе, а о том, чтобы увидеть; и ещё одна, последняя, — о встрече с людьми, потому что ни неба, ни даже невозвращения к рождению он не равняет с половиной мгновения такой встречи.

Нарада приходит к царю, чей ум прилип к обрядам, и первым делом показывает ему убитый на жертвах скот, который ждёт его с той стороны. А потом рассказывает притчу. Некий Пуранджана обошёл всю землю, ища себе приют, — но ни один город не годился, потому что искал он места, где сбудутся все желания разом. На южном склоне горы он нашёл город с девятью вратами и в саду за ним встретил женщину, хранимую пятиглавым змеем. На три вопроса — кто ты, чья, откуда — она честно отвечает, что не знает; знает только, что она здесь и теперь есть. Дальше идёт опись города: семь врат вверху, двое внизу, и у каждых своё имя и свой спутник. А кончается глава перечнем из шестнадцати одинаковых пар: пьёт, когда она пьёт; плачет, когда плачет; смотрит, когда смотрит. Подражает, того не желая, — от бессилия, как ручной зверёк.

Пуранджана уезжает в лес на колеснице, описанной одними числами — пять коней, две оси, семь покровов, одиннадцать отрядов: загадка, которую Нарада разгадает лишь через три главы. В лесу он бьёт зверей без счёта, хотя правило, тут же и приведённое, разрешает убивать только в назначенных местах и только сколько нужно. Вернувшись, он моется, ест, наряжается — и лишь тогда вспоминает о жене; а её нет. Она лежит на голой земле. Он ищет в себе такой же обиды, чтобы ответить ей на равных, и не находит: у него только страх её потерять. Просьба его кончается не раскаянием, а расчётом: я в твоей власти, куда ты денешься. И, грозя обидчикам, он проговаривается — изъятий из его гнева ровно три: брахманы, Господь и слуга Господа.

Ссора кончилась ничем: царица умылась, вернулась — и всё стало как было. Рука её служит ему подушкой, и на этой подушке проходит жизнь: молодость минула, «как половина мгновения». Потом является Чандавега, «яростно быстрый», с тремястами шестьюдесятью воинами и столькими же женщинами, белыми и чёрными, — год со своими днями и ночами; они не берут город приступом, а входят по очереди. Один против семисот двадцати сто лет бьётся Праджагара, «Бодрствующий», — тот самый змей, о котором сказано: когда я сплю, он не спит. А посреди притчи Нарада вставляет три слова — «как ты» — и поворачивается от Пуранджаны к слушателю. Тут же он объясняет и собственное бесприютство: старость посваталась к нему и, получив отказ, прокляла его не жить на одном месте.

Осаждающие входят не проломив стену, а теми самыми девятью вратами, что были устроены для хождения к предметам. Праджвара, брат Страха, сжигает город; страж-змей уходит первым — как уходят из дупла горящего дерева, — и город вслед за ним рассыпается. В предсмертный час Пуранджана составляет опись: дочери, зятья, дом, казна, утварь. Он ищет друга и не находит, потому что не узнавал его раньше; а жертвенные животные рассекают его топорами, помня. Думая о жене, он рождается женщиной — и всю следующую жизнь проживает при муже, пока не почувствует, что стопы его холодны. У костра её останавливает Неузнанный друг и задаёт ей те самые три вопроса, какие она когда-то задала ему в саду. Кончается всё зеркалом и одной строкой, объясняющей, зачем всё это рассказано иносказанием: он любит непрямое.

Нарада разбирает притчу по частям, и от этого весь рассказ прочитывается заново: царица — это разум, которым сделаны «я» и «моё»; пятиглавый змей — пять дыханий; Панчалы — пять предметов чувств; Чандавега — год, его воины — дни, а дочь Времени — старость, взятая Смертью в сёстры. Колесница с числами тоже разгадана: возница — разум, вожжа — ум, а бег её — год, и идёт она в никуда, за миражом. Дальше царь задаёт единственный свой вопрос, и он по существу: тело, которым дело сделано, остаётся здесь, вкушают иным — так что же переходит? Ответ держится на одном слове: переходит ум, он же «знак». Тут же приведено и доказательство прошлых рождений — в уме бывает то, чего в этой жизни не видали, а неиспытанное ума коснуться не может. И образ, который сохранил только второй свидетель: травяная пиявка не отпускает былинку, пока не ухватится за новую.

После десяти тысяч лет жертвы шёпота Господь является Прачетасам и говорит, что доволен: не подвигом их и не сроком, а тем, что десятеро прожили всё это как один. Обещание он даёт вывернутое — миллион лет утех, а потом уход, «пресытившись этой преисподней»: тем же словом «ад» названо то, что только что посулено. Прачетасы начинают просить дар и обрывают себя: когда добыто дерево париджата, пчела иного не посещает. Единственное, чего они хотят, — общества преданных в рождении за рождением, и слова эти взяты слово в слово из песни Шивы, спетой им десять тысяч лет назад. А выйдя из воды, эти самые подвижники видят, что земля заросла лесом, и жгут его, как огонь светопреставления; уцелевшие деревья откупаются девушкой, которую сами и вырастили.

Обещанный миллион лет утех кончился, и это уложилось в полстиха: вспомнили — и ушли. Прачетасы честно признаются Нараде, что наставление, полученное от Шивы и от самого Господа, они по большей части растратили. В ответ он отставляет подряд четырнадцать вещей — учёность, подвиг, сопряжение, счисление, отречение, — и среди них то самое, чем они занимались десять тысяч лет. А потом даёт ответ на возражение, которого никто не высказывал: если чтить одного, не обидятся ли прочие? Полей корень — насытятся ствол, сучья и ветки; положи пищу в рот — насытятся глаза и уши. Условия при этом названы самые невзрачные: жалость, довольство чем бы то ни было и покой чувств. И заканчивается песнь словом «акинчана-га» — «идущий к неимущим»: доступен он тем, у кого ничего нет.