Nārada Purāṇa

«Пятерица Хари» — обет от одиннадцатого дня светлой половины маргаширши до полнолуния, повторяемый каждый месяц целый год. Открытым и для женщин, и для мужчин он назван раньше всякого перечня — чтобы никто не примерял его на себя с сомнением. Входят в обет за день до начала: помыться, почтить, поесть один раз. Пост поднесён как дар и с назначенным сроком, «по Твоему велению»: голод здесь не самоцель, а то, что вручают. Бдение положено не все пять ночей, а первую и последнюю — между ними человеку дают спать; и разницу в обряде ставят только там, где обет кончается, прибавляя в полнолуние молоко и сезам. Год замыкается тем же маргаширшею, с которого начался. При раздаче прибавлено «при достатке не утаив правды» — подавать по силе, но не прикидываться бедным: скупость здесь считают разновидностью лжи. Дар назначен не всякому брахману, а «ведающему о высшей душе»: условие поставлено к знанию, а не к происхождению. И после поста и молчания человек садится есть вместе с родными — даже завершённое в одиночку кончается за общим столом. Образ плода выбран точный: грехи — заросшая чащоба, обет — низовой пожар; сгорает не земля, а то, что заслоняет её от света.

Обет месячного воздержания, назначенный на месяцы дождей — ашадху, шравану, бхадрападу, ашвину: голодают тогда, когда работы в поле всё равно нет. Среди условий стоит «лишённый гнева» — не есть только половина дела, вторая в том, чтобы голодным не срываться. Срок оговорён вслух вместе с обещанием разговения: человек назначает себе не бесконечность, а отрезок с видимым краем. На месяц он переселяется в храм — обет не вписывают в прежнюю жизнь, из неё выходят; и всё это время в доме горит неугасимый светильник, так что у поста появляется видимый знак. Не евший месяц всё равно каждый день чистит зубы: опрятность идёт наравне с воздержанием. Плоды меряют жертвоприношениями — ашвамедхою, джьотиштомою, агништомою, которые требовали царской казны и сотен участников; пост же не требует ничего, кроме решимости, и сравнение сделано в пользу того, кто беден. Тяжёлое место главы — предписание месячного голода женщинам, потерявшим мужа и сына: к утрате прибавляют лишения, и оправдать это нельзя. Следом, однако, обет открывают всем — женщине и мужчине, невежде и учёному, домохозяину и нищенствующему: освобождение не отдано ни сословию, ни учёности. А из всех обещанных плодов последний назван проще прочих: придя туда, не скорбит.

Обет одиннадцатого дня, открытый — сказано в первых же строках, прежде всяких условий — всем четырём сословиям и женщинам. Счёт ведут не дням, а трапезам: четыре пропущенных приёма пищи вокруг одного дня; мерою поста служит то, от чего действительно отказались. Ночь проводят с песнями, музыкой и плясками — бдение здесь не молчаливое сидение, а то, ради чего не хочется спать. Просят не благ, а зрения: «дай видеть». Тяжёлое место главы — запрет глядеть на чандалов и говорить с целым списком людей, отсечённых не за дела, а за занятие или за то, на ком женаты; это несправедливо, и перевод не делает правило годным к употреблению. Следом идёт перечисление противоположного духа: гуру — мать, отец — дхарма, друг — способность различать; родство определяют не кровью. Вторая половина главы — житие Бхадрашилы, сына Галавы: мальчик лепит божество из глины и почитает его «мгновение», ровно столько, сколько держится детское внимание, и молится не о себе. В прошлой жизни он был царём Дхармакирти, который взял на себя шестую часть чужих грехов за то, что подданные глядели на него, а после отбился от войска, ослаб от голода и вышел к чужому костру — постился потому, что есть было нечего, и бодрствовал потому, что рядом бодрствовали другие. Умер он в самом конце бдения. Читрагупта не спорит с обвинением, а прибавляет то, что тоже было: спор в этом суде идёт не о фактах, а о полноте списка. Яма кланяется подсудимому и прямо говорит о пределах своей власти — «нет надо мною власти их карать», — а в списке тех, кого забирают, первой стоит не убийство, а брань на отца и мать. Освободило царя не ходатайство: он услышал, что говорят о таких, как он, и сгорел от стыда. И вывод он делает не «значит, стараться не нужно», а обратный.

Разговор поворачивает от обетов к будням: Нарада просит устав поведения сословий и ашрамов. Обоснованием служит ссылка на Ману — на людской свод, а не на откровение. Дальше идёт то, с чем невозможно согласиться: брахман поставлен выше прочих по рождению, служение трём высшим сословиям отведено шудре как его занятие, а дваждырождённому велено скорее голодать, чем взяться за труд шудры, — здесь работа объявлена оскверняющей, а человек нечистым по ремеслу; переводим точно, а справедливым это не становится. Но в той же главе есть и другое. Людьми ненавидимого не твори, «хоть бы и законное» — дозволенность не признана достаточным основанием. Пришедшему в чужой край велено принять тамошний обычай, и правило это записано дважды, чтобы не пропустили. Перечень отменённого для нынешнего века убирает человеческую жертву, конскую и коровью, убой скота при встрече гостя, мясо на поминках, уход в «великий исход» — путь на смерть в горах, — и пожизненную безбрачность, которую составители посчитали не по силам своему времени. Даяние и домашняя жертва оставлены и шудре, и супружеская мера у него та же, что у брахмана. А посреди перечня различий стоит строка, отменяющая их по существу: «все достигают состояния муни делом, подобающим своему ашраму». Итог у всех один, путей несколько. Общим же для всех оставлено то, что не покупается происхождением: терпеливость, ясность ума и умеренность в чванстве.

Обряды от зачатия до посвящения, годы учения и дни, когда учиться нельзя. Женщинам обряды положены те же, но без мантр — их отсекали от произносимого слова, и это несправедливо, как ни толкуй. Сроки посвящения даны не точкою, а вилкою, и пропущенное поправимо покаянием; но с опоздавшим велено «никогда не заговаривать» — за обряд человека выключают из разговора. Ученик живёт у наставника «до усвоения Веды»: срок задан не годами, а делом. Ест он только выпрошенное и просит не в одном доме, а по многим, чтобы не садиться на шею одной семье. Из запретного ему — не пороки, а удобства: зонт, обувь, венки, притирания; чтобы привык обходиться. Старшинство определяют трояко — по знанию, по подвигу и по годам, — и годы стоят последними. Часть запретов на приветствие разумна: не окликают того, кто повторяет мантру, стоит в воде или несёт еду; но в том же ряду стоят родившая и потерявшая ребёнка, рядом с мужеубийцею, — женщину здесь наказывают за то, что случилось с её телом, и оправдания этому нет. Кто не отвечает на приветствие, тот сам его недостоин: вежливость оказывается взаимной. Список дней без учения начинается с праздников, а кончается погодою — гроза, ливень не по сроку, гало вокруг солнца; учение отменяют, когда мир вокруг ведёт себя необычно. О детях, рождённых вне брака, сказано только «говорят некоторые» — единого решения текст не даёт и спор не скрывает. А брахман без учения назван равным шудре: слово сказано презрительно, но мысль внутри него обратная — одно рождение не даёт ничего.

Выучив Веду и заплатив наставнику, человек входит в дом. Дальше идёт длинный перечень девиц, которых велено не брать в жёны, и половина примет — про внешность: рост, лодыжки, волосы, форма глаз, смуглость, нос, голос. Так человека судили по телу, которого он себе не выбирал; это низко, и текст здесь говорит о страхах составителей, а не о достоинстве женщин. Встречного перечня — каких женихов не брать — в главе нет. Единственное в списке, за чем стоит наблюдение, а не брезгливость, — запрет на близкое родство. Восемь видов брака выстроены по нисходящей, и последними стоят увоз силою и похищение спящей: их не одобряют, но признают существующими. Пять из восьми названы порицаемыми — и тут же сказано: при отсутствии прежних твори следующие, так что запрет смягчён до предпочтения. От домохозяина требуют быть «приятным видом» — то, что запрещали ученику, взрослому предписано. «О чужих грехах не говори, своего блага не выставляй» — два правила подряд, держащиеся вместе: скромность о себе и молчание о других оказываются одним навыком; своё имя, свою звезду и свою честь велено скрывать. «О том, что у другого уязвимо, не говори никогда» — сказано отдельно, и это про то, чего нельзя произносить, зная, куда попадёшь. Тяжёлое место — перечень оскверняющих прикосновений, где шудра и чандала стоят рядом с трупным поленом и мёртвой костью: людей приравняли к нечистоте, и никакое почтение к древности этого не оправдывает. Поминовение назначено и на день, когда «пришло новое зерно»: первый урожай делят с теми, кто уже не ест. А весь свод кончается не запретом, а вопросом: если Вишну доволен, чего ещё не хватает.

День человека от подъёма до сна и три оставшихся ашрама. Начинают с раздумья о том, как прожить день «не противно целям человека»: прежде всякого обряда — вопрос, на что идёт жизнь. Перечень мест, где нельзя справлять нужду, оказывается перечнем общего — дорога, берег, пруд, поле, тень дерева; и землю велено прикрыть травою, чтобы не оставить следа. Внешнее очищение расписано до счёта горстей, а внутреннее умещается в одну строку: чистота чувства. В дороге положено половина, больному — ничего: правило само оговаривает, когда его не соблюдать. К дереву обращаются с просьбою прежде, чем отломить ветку на зубную палочку, — но длину палочки расписали по сословиям, брахману десять пальцев, шудре и женщине четыре, и в этом нет ни смысла, ни оправдания. Семь рек призывают в свою воду, где бы человек ни стоял. У дня три богини — утренняя отроковица, полуденная в новой юности, вечерняя, — и Брахма, Рудра и Вишну поставлены в один ряд как их источник. Тысяча повторений названа высшею мерою, десять — низшей, и даже низшая засчитана. Пропущенное днём доделывают в первую стражу ночи: порядок требует не безупречности, а того, чтобы не бросали. Гостем назван тот, чьё имя и род неизвестны, и за отказ ему расплата точная — уходя, он уносит твоё благо и оставляет твои грехи. Уходя в лес, человек может взять жену с собою. Отрекаться велено лишь тогда, когда бесстрастие уже родилось: внешний шаг без внутреннего объявлен подделкою. За подаянием идут туда, где угли погасли и еда кончилась, — нищий приходит после всех, чтобы никого не объесть, и тяжелейшим его проступком названо привыкнуть к одному дому. А кончается всё тем, что подвижнику велено мыслить себя самим Нараяною: долгая лестница правил приводит туда, где различие между чтущим и чтимым снимается.

Поминовение начинается за день до срока — с поста и приглашения, и готовятся к нему дольше, чем совершают. Запреты этого дня одинаковы для хозяина и для гостя: ни ссоры, ни гнева, ни дороги, ни дневного сна. Приглашённого выбирают по длинному перечню, и половина примет — про нрав: милосердие, благодарность, отсутствие вражды; одной учёности мало. Но в перечень отвергнутых попали больные и увечные, ничем не провинившиеся, — так их отсекали от общего стола за одно телесное несчастье, и оправдания этому нет. Четырежды подряд назван один и тот же проступок: продавать Веду, обеты, смрити, мантры. Пора выбрана точно — восьмая часть дня, когда солнце уже слабеет; поднесённое не в срок названо «ракшасовым» и просто не доходит. Прежде чем начать, хозяин просит у пришедших дозволения, а если брахманов нет — поминает брат, сын или он сам, и прямо сказано: лучше сам, чем брахман без Веды. Огня нет — возливают в руку брахмана: живой человек заменяет собою жертвенник. Пока гости едят, хозяин читает вслух; если они случайно коснулись друг друга, пищу не выбрасывают, а вычитывают сто восемь гаятри — ошибку исправляют, а не превращают в потерю. Для того, у кого нет ничего, устав спускается по ступеням: сырое вместо варёного, одна варёная пища, охапка травы корове, — а последняя ступень уйти в лес и заплакать во весь голос: «беден я». Признанное вслух бессилие тоже засчитано поминовением; бедность не названа виною, ей просто оставили место в обряде. А в конце дающий, вкушающий и подносимое названы одним — всё это Вишну.

Календарная глава: как выбрать день для обета, поста и поминовения. Начинается она с того, что дело в неверно выбранный день «нисколько не плодоносит» — точность здесь считают не мелочью, а условием. Основное правило простое: брать лунный день, задетый следующим, а не предыдущим; смотрят вперёд, а не назад. Счёт ведут по двум лестницам сразу — лунным дням и созвездиям, — и главное в том, где они сходятся; для дневных обетов берут день, для ночных ночь. Затмение отмерено само собою: благим считают ровно то время, пока оно длится. Новолуние делят надвое по тому, видели ли ещё луну, и Куху назначена женщинам, шудрам и тем, у кого нет домашнего огня. Один и тот же день разведён по людям: домохозяину прежний, подвижнику последующий — «ибо домохозяева желают совершенства, а подвижники освобождения». Целая пядь вычислений посвящена одному вопросу: в какой день закончить пост; больше всего споров вызывает не сам подвиг, а его завершение. Спор изложен целиком — мнение, возражение и прямая оценка: «то мнение не основательно»; один из голосов назван говорящим «из преданности», и его тоже записали. Домохозяину с детьми запрещено поститься в затмение и в переходные дни: у того, кто отвечает за других, подвиг ограничен ради них. А последняя строка меняет всё, что было до неё, — желающие творить дхарму «носят образ Кришны»: из вычислений выходят не к правилу, а к человеку.

Свод искуплений — и самая тяжёлая глава книги. Начинается она с образа, который стоит всего остального: сосуд из-под хмельного не отмоет и река — обряд без перемены внутри ничего не меняет. Дальше идёт то, что сегодня читать невозможно иначе как памятник чужой ярости: пьянице предписано пить раскалённое до смерти, вору у брахмана — сжечь себя, повинному в кровосмешении — самооскопление и уход умирать. Это не искупление, а казнь над собою, и делать по написанному нельзя. Несправедливо здесь и другое: за одно и то же убийство брахману назначают год, кшатрию два, вайшье три, а шудру велят казнить; жизнь женщины оценена вполовину, а девочки в четверть. Но в той же главе есть и обратное. Половинная мера назначена старым, больным, женщинам и детям — слабому уступают даже в наказании. Разницу между умыслом и случайностью видят: «не по желанию» смягчает наказание вшестеро. Наказание положено и за убийство лягушки, мыши, вороны — мелкая жизнь тоже сочтена жизнью. У расплаты есть потолок: за тысячу нишк те же двенадцать лет, что и за убийство. А потом глава круто поворачивает. После страниц о самосожжении сказано, что раскаяние и милосердие ко всем существам достаточны; засчитано даже почитание «от обольщения», сделанное не по вере. Все перечисленные искупления, тиртхи, жертвы и Веды объявлены не стоящими шестнадцатой доли почитания Нараяны — составители сами обесценивают то, что расписывали сто с лишним стихов. Его называют врачом недуга бытия: наказание уступает место лечению. И последнее слово главы, после черепов, огня и отсечённой плоти, — «к другу».

Дорога к Яме описана словами путника: грязь, зной, песок, колючий кустарник, подъём на обрыв, спуск в ущелье; ад здесь ещё не котёл, а просто очень дурная дорога, и страшнее крючьев на ней то, что она «лишена тени и воды». Разница между идущими названа в одной строке: одни давали, другие нет. Награда устроена буквально — кто давал воду, пьёт; кто давал пищу, ест; и весь перечень наград оказывается перечнем того, что люди действительно давали: воду, простоквашу, овощи, бетель, светильник. Рядом с дающими стоят те, кто просто ходил за отцом и матерью, а замыкает список милосердие ко всем существам — единственное, чего нельзя дать из рук. Праведника Яма встречает как друга и говорит с ним по-дружески, но и ему замечает: если за тобою есть дурное, вкусишь и его. Лестница достоинств ведёт от живого к разумному, к человеку, к учёному — и кончается не званием, а свойством: «лишённый моего». Не сделать доброго за человеческую жизнь названо самоубийством. Грешникам Читрагупта задаёт вопрос не «что вы сделали», а «чего ради», и главный его довод не угроза, а счёт: грешил ради семьи, а расплачиваться пришёл один; те, ради кого делалось, «ушли в иное место». Яма назван равным к бедному и богатому, к невежде и учёному, к беглецу и храбрецу. А в конце Нарада задаёт честный вопрос: если мир гибнет, куда девается недоплаченное. Ответ прост — при новом творении всё возвращается на прежние места и счёт продолжается с той же строки; время само по себе ничего не решает, забвение здесь не считается прощением.

Единственная в книге глава, написанная не стихом, а связною прозою: речь идёт слитно, потому что предмет её — непрерывный поток рождений. Прежде страданий подробно и спокойно описано, как растёт зерно: семя, корень, росток, стебель, цветок, шелуха, молочный сок, зерно; а червь назван живущим полмгновения и умирающим полмгновения — короткая жизнь описана как жизнь. Развитие плода расписано по месяцам с точностью наблюдателя, и жар от съеденного матерью острого назван мукою для ребёнка: связь между её едою и его телом замечена задолго до всякой науки. Раскаяние ребёнка в чреве сводится к одному: грешил ради семьи, а горит один; жалоба кончается не проклятием, а обещанием себе. Первый вдох описан как забвение — прикоснулся внешний воздух, и всё прежнее стёрлось. Детские несчастья перечислены по-настоящему детские: побои, беготня, возня в золе, ссоры, задуманное и несбывшееся; а взрослое горе начинается там, где заболел ребёнок и человек бросает все дела. Дальше книга переходит на разговорный язык: коня увели, коровы не вернулись, крыша прохудилась, дети плачут, а тут ещё гости — и кончается это бранью в адрес Творца, которую просто дают сказать. Старик просит воды, а ему отвечают, что при жаре вода не на пользу; страх его не о себе — чьё будет добро, как проживут дети. Тяжёлое место главы — перечень ремёсел как несчастных долей: кожевник, гончар, кузнец, прачка; труд объявлен наказанием, и это несправедливо к тем, чьими руками всё держалось. Но та же глава сама себе возражает: «и чандала, преданный созерцанию Хари, весьма счастлив». Бедою названо не рождение и не тело, а невежество.

Самая большая глава первой пады — целый свод йоги. Нарада спрашивает не о том, как избежать наказания, а как выйти из круга, и цепь названа коротко: деяние — тело, тело — желание, желание — жадность, жадность — гнев, гнев — потеря дхармы, потеря дхармы — потеря разума, а дальше снова грех. Порядок пути обратен привычному: сперва дело, из дела преданность, из преданности знание, из знания освобождение — «без йоги действия не удаётся йога знания». Образами Кешавы названы восемь мест: брахман, земля, огонь, солнце, вода, металл, сердце и изображение — шесть из них нельзя ни купить, ни поставить в дом. Трижды подряд сказано, что обряд при испорченном нраве ничего не стоит, и гнев, желание и зависть названы поимённо; кто мыслит все существа как себя, тот уже знает высшее. Гнев определён неожиданно — «жестокая речь от превознесения себя», зависть описана изнутри, а нестяжание требует не брать чужого «и в беде». Довольство определено как согласие со случайно обретённым, и про желание сказано просто: чем больше вкушаешь, тем больше растёт. Обряд без внутренней чистоты назван возлиянием в золу, а человек, вымытый тысячью нош земли и оставшийся прежним, — украшенным сосудом из-под хмельного. Дальше идут восемь ступеней: тридцать асан, названных по животным, — и сказано «прими из них какую-либо»; дыхание велено обуздывать мало-помалу, «как буйного слона», иначе будут недуги; созерцание определено просто как единонаправленность мысли, мерою названа мухурта, а самадхи описано сном без сновидений и светильником в безветрии. И после всей лестницы человеку оставлен выбор по руке: камень шалаграма, изваяние — «какая ни есть уносящая грех вещь».

Глава об одном перевороте: «и чандала, преданный Вишну, выше брахмана; а брахман, лишённый преданности, ниже псоядца». Сказано это не мимоходом — сравнение доведено до конца в обе стороны: ни рождение не поднимает, ни рождение не спасает. Всё остальное здесь подступы к этой строке и следствия из неё. Плодоносными названы части тела по тому, чем они заняты: стопы — если идут, руки — если делают, глаза — если видят. Имя велено произносить «при голоде, жажде, спотыкании» — в те мгновения, когда человек и так вскрикивает. Счёт жизни прост и невесел: половина ушла на сон, часть на еду, часть на детство, часть на старость; отсюда вывод не о бегстве, а о сроке — делай в зрелые годы, пока можешь, ибо ни в детстве, ни в старости обетов не назначают. Изумление повторяется в главе четырежды: имя рядом, а люди ходят мимо; а про упорство нечестивых сказано с горькой усмешкою — «о твёрдость, о твёрдость людей». Имя названо лекарством, а не заслугою: помогает оно тем же образом, что и всякое средство, если его принять. Ум назван причиною и уз, и освобождения — одно орудие годится на то и на другое. Богатство, из которого никому не дают, названо ворованным; а преданному обещаны не только небеса, но и родня, дети и достаток «в рождении за рождением» — обыкновенное счастье не объявлено помехою. Различие божественного и асурского проведено не по рождению и не по обряду, а по одному признаку — есть ли преданность. И среди путей в высшую обитель названо подметание.

Житие брахмана, который начал с милосердия ко всем существам и почитания Хари — и всё-таки съехал: порча вошла не через безверие, а через заботу о семье. Список его дел точен: торговал тем, чем нельзя, продавал подвиги и обеты, ходил по тиртхам за плату, — всё это обращение святого в товар. Перелом наступает, когда он садится считать нажитое и сам ставит себе диагноз: «стареют волосы, стареют зубы — одна жажда становится юною». Никто его не обличает, довольно было сосчитать. Богатство он делит на четыре части, две отдаёт сыновьям, а свою половину тратит на пруды, сады, храмы и раздачу еды — замаливает не постом, а водою и тенью для других; и к подвигу приступает стариком, у которого «старостью отнята сила». Наставление, полученное им в лесу, начинается не с созерцания, а с того, что делают языком: не хули и не клевещи; следом — «будь приверженным к помощи другим». Три правила здесь стоят особняком: «содеянных тобою дхарм не выставляй — даже спрашивающим»; «увидев людей дурного поведения, не твори равнодушия по силе своей» — молчаливое неучастие названо виною; и «почитай гостя — своей семье не в ущерб», где прежним требованиям гостеприимства без меры наконец назначена разумная мера. Первое наставление порождает не покой, а вопрос: «кто я?» Наставник не отвечает, а разбирает: и «моё» ложно, и «я» ложно, — а смущение ума не бранит и не утешает: «истина, истина, ум смущён». Прозрев, ученик всё равно кланяется наставнику «ради обихода»: различие исчезло, а вежливость осталась.

Повесть о двух братьях. Старший делит наследство поровну и отдаёт долю сразу, без условий; младший спускается по ступеням — сперва музыка и пиры, потом хмель, потом блудницы, потом воровство, — и ни одна ступень не выглядит гибельной, покуда стоишь на ней. На увещание он отвечает мечом. Старший выкупает его из-под стражи и делит имущество во второй раз, зная, чем кончилось в первый; рассказчик называет это «обольщением любви к брату», но поступок показан как хороший. Умирают они в один час — тот, кто раздал, и тот, кто прокутил. И на пороге небес спасённый смотрит вниз, видит брата и первым делом спрашивает о нём, называя спутников Вишну своими родичами. Ответ оказывается неожиданным: великое дело, добытое им в прежней жизни, — это как голодный человек спрятался в храме от дождя и разровнял грязь, чтобы было где встать. Он делал это для себя; засчитано не намерение, а то, что вышло, — пол оказался обмазан. Отдать велено ровно столько, сколько заработано: обмазанную землю мерою с коровью шкуру; заслугу отмеряют так же точно, как и вину. Отдав её, старший ничего не теряет, а посланцы Ямы просто разбегаются — спорить с изменившимся счётом им не о чем. Братья обнимаются, и о прошлом не сказано ни слова. Старший уходит в освобождение, младший возвращается на землю доучиваться — ему дали не готовое, а ещё одну попытку. А последняя ступень в этой главе — служить не Богу, а тем, кто Ему предан.

Глава о том, как разбойник пришёл в храм за золотом, а вышел оттуда другим. Начинается она с резкого: обряд, творимый ради того, чтобы навредить другому, «губит самих почитающих»; кто чтит и при этом грешит, назван не лицемером, а ненавистником; а люди, верные милости к мирам, названы «обликом Вишну» — черта проведена не между чтущими и нечтущими, а между теми, кто добр к людям, и теми, кто нет. Разбойник Гулика входит не в пустыню, а в благополучный город с озёрами и лавками, и первое, что он видит в храме, — человека. Придавленный ногою к полу, с мечом над головою, муни Уттанка начинает речь со слова «добрый». Сандаловое дерево, говорит он, благоухает на лезвие рубящей его секиры; и тут же он не притворяется, будто ему хорошо: «судьба весьма сильна и мучит». В один ряд поставлены три врага — охотник, рыбак и клеветник: слово оказывается рядом с ножом и сетью. Довод, сломивший разбойника, не о наказании: грешил ради семьи, а плод греха будешь есть один; всё нажитое вкушают родичи, а сам он — один. Меч он опускает, услышав про себя правду, — испугался не ада, а собственной жизни. Умирает он от стыда, «сожжённый внутренним огнём», и муни, которого он только что собирался убить, склоняется над ним и окропляет водою. Грехи названы «кожухом» — тем, что налипло сверху и снимается. Последнее, о чём спасённый просит уже с небесной колесницы, — прощения у того, кого чуть не убил; а муни в ответ не говорит ни слова о себе, а обращается с хвалою к Вишну.

Хвала, которую произнёс муни Уттанка, увидев силу воды со стоп божества, и то, что было ей ответом. Из всех имён первым выбрано родственное: «единый родич мира». Брахма созидает из лотоса Его пупа, Рудра губит Его гневом — три бога сведены к одному действующему. Его называют и «лишённым качеств», и «состоящим из качеств» в одной строке; противоречие оставлено как есть. Украшения разные, а золото одно — сравнение выбрано домашнее, понятное и без учёности. Обольщённые, сказано, не видят «и себя, явного»: незнание о Боге и незнание о себе оказались одним незнанием. Одна строка объясняет всё двумя словами: соединился с орудиями — «джива», освободился — «высшая душа»; разница не в существе, а в связи. Четырежды подряд повторено «склонён я» — слов больше не нашлось. А на вершине хвалы стоит признание в бессилии: не знают ни боги, ни Брахма — как же восхвалю я; и следом человек перечисляет о себе: скупец, клеветник, неблагодарный, гневливый. Бог является сразу после этих слов — отозвался Он не на богословие, а на признание. Слёзы названы «водами радости». На предложение любого дара Уттанка отвечает: «зачем ты меня обольщаешь» — и просит не выйти из круговорота, а хранить преданность внутри него: среди червей, птиц, зверей, пресмыкающихся, ракшасов и людей, где бы ни родился. Знание передано касанием раковины и рукою на голове, без единого слова; а наставление после явления самое будничное — почитай делами и ступай домой. Он получил всё, о чём не просил, и пошёл делать то же, что делал прежде.

Царь сам метёт пол в храме, который сам же и построил, и сам добывает масло и фитили; домашний жрец изумлён и спрашивает прямо: зачем царю мести. Ответом служит рассказ о прошлых рождениях. Прежде он был учёным брахманом, продававшим обряды, — учёность и падение снова стоят рядом; потом родился чандалою Дандакету, разбойником и убийцею. Однажды ночью он с женщиной вошёл в пустой храм для любовной встречи, краем одежды подмёл себе место и поставил светильник, чтобы видеть друг друга; оба дела сделаны ради себя. Городские стражи убили обоих на месте, объявив прелюбодеями, — текст не одобряет и не осуждает этого, просто записывает. И тут же явились посланцы Вишну. Счёт вёлся по пылинкам: сколько выметено, столько грехов ушло. В рассказе нет ни слова о раскаянии — он просто перечисляет, что случилось, и честно ставит себя ниже тех, кто делал нарочно: «сотворив это ради вкушения, так обрёл я благо; а какое благо у творящих с преданностью, не знаю». Отсюда и его нынешнее усердие: он метёт пол, зная по опыту, чего это стоит. Глава начинается с оговорки, отделяющей преданность от благонравия: «дурного ли поведения или благого — тем поклон», а перечисляет состояния, в которых можно помнить имя, так, чтобы не осталось свободной поры: сон, еда, ходьба, стояние, разговор. И среди перечня труднодостижимого одна строка выбивается: милосердие ко всем существам «легко достижимо у кого угодно».

Индра спрашивает Брихаспати, что было в минувшую кальпу, и наставник богов честно отвечает, что не знает: «даже вчерашнее деяние Творца мне неведомо», — и указывает на обыкновенного жителя города. Индра идёт к нему сам и не стесняется спросить: отчего ты выше нас? Ответом служит перечень четырнадцати Ману и четырнадцати Индр одного дня Брахмы, «равных блеском, богатством и мощью»: владычество названо должностью, а не лицом, — и сказано это самому Индре, который сидит рядом. Индрою одной из манвантар назван Бали, тот, кого Вишну низверг: побеждённый оказался в списке будущих владык. «Когда я пребывал в мире Брахмы, многие Брахмы ушли», — говорит Судхарман буднично; он знает и то, что будет: сто коти юг здесь, а потом снова на землю, которую называет «землёю деяний». А своё преимущество он объясняет так: был он грешным коршуном, питавшимся падалью; охотник подстрелил его во дворе храма, и умирающего схватил пёс, который, убегая от других псов, обежал храм кругом. Ни один из двоих ничего не хотел — и высшую обитель получили оба. Из всех историй этой книги здесь порог опущен ниже всего; а Индра, выслушав про собаку, сам становится приверженным почитанию Хари. Дальше сказано, что боги, живущие вечно, «жаждут рождения в Бхарате» — смертная земля названа желаннее бессмертного неба; что освободившийся «не пьёт снова сок из груди матери»; и что благо стекается к хорошим людям, как вода в низину.