Итак, от различия тех и этих игр различаются и проявления одного и того же места — как и шри образа. О том сказано шрути: «Обильно сияет высшая обитель Вришни». Но тем, кто попал внутрь одной игры, особое пространство другой обычно не воспринимается.

И дивная вместительность, притом без всякого смешения, видна и в явленной игре. Как в самом внутреннем граде Двараки, мерою всего в двенадцать йоджан, — мириады домов по две кроши и прочее. Как вхождение бесчисленных Гокул в малую впадину Говардхана. Как увиденное Брахмою: Вриндаван вмещает свои деревья, травы, птиц и прочее — и вмещает бесконечные вселенные и прочие вещи. И как в виденном шри Нарадою величии йогамайи — в одно и то же время в Двараке утренняя, полуденная и вечерняя игра, и прочее.

Итак, приводятся покамест различия проявлений Вриндавана. Первое из них следует неявленной игре — как в «Ямале», в беседе Рудры и Гаури: «Улица за улицей — жилища, о сладкоречивая мёдом уст; там одни из сантанак; а среди них сияют иные, с лучами, ясными, как свет мириадов полных лун; на исходе ночи, о Рама, — уподобляемые морю блеска взошедшего солнца; над ними же одни владыки деревьев, с блеском золотом усыпанных зеркал самоцветных членов». И: «Какой цветок и какой плод когда бы ни был желанен, о прекрасноликая, тот тогда же и рождают божественные деревья Вриндавана».

Смысл таков. «О сладкоречивая мёдом уст» — у которой сладкие речи подобны мёду уст; о Гаури! Там, в шри Вриндаване, посреди сантанак с самоцветными членами одни владыки деревьев — с лучами, ясными, как свет мириадов полных лун. О Рама, среди них же, среди сантанак, одни сияют и блистают, уподобляемые морю блеска солнца, взошедшего на исходе ночи. А над ними, превзойдя их, сияют иные. Каковы? «С блеском золотом усыпанных зеркал». И когда бы там ни был желанен какой цветок и какой плод, тогда же божественные деревья Вриндавана его и рождают.

Так и в «Брахма-самхите», в самом гимне изначальному Человеку Говинде: «Шри — возлюбленные, возлюбленный — высший Человек, деревья — древа желаний, земля полна множеством чинтамани, вода — амрита; беседа — пение, хождение — пляска, флейта — милая подруга; свет — сознание и блаженство, и высшее — тоже он, и вкушаемое — тоже. Где струится молочный океан, и весьма великий, от сурабхи; где не проходит время, зовомое хотя бы и полумгновением; ту Шветадвипу я почитаю, которую здесь знают как Голоку те немногие святые, что редко ходят по земле».

«Свет» — то, что ради сладости мирской игры пребывает там в облике солнца и прочего, не гибнущего даже при великом разрушении; так же и всё, что бы там ни вкушалось ими, имеет облик сознания и блаженства. «Высшее» — именно высшая истина, а не природное. И пребывание там луны и солнца поведано в «Гаутамия-тантре» как совершенно особое: ведь определение Вриндавана — «где луна и солнце взошли равно». Равенство же — оттого, что ночь за ночью там полная луна. Слово «также» связано с последующим. Сказано, что время не проходит, потому что от вхождения в расу его попросту не замечают: иначе, не будь там «прежде» и «после», игра, чьё естество — действие, утратила бы своё своеобразие. «Белое» — светлое, то есть лишённое порока. «Остров» — подобно острову лишённое касания чего-либо иного, отовсюду высшее. О том сказано шрути: «Как лотос стоит в озере, так он стоит на земле».