И потому, оттого что они не различают явленную и неявленную игру, они обрели неявленное состояние и пребывают в собственном имени и образе, — о том он говорит: «Они, чей помысел связан соприкосновением со мною, не знали ни себя, ни того, ни этого — как мудрецы в самадхи, как реки, вошедшие в воду океана, — имени и образа».

Они, у которых преизбытком такой тоски разлуки проявилось неудержимое великое чувство и чей помысел связан тем соприкосновением, — тем снова обретённым соединением, что приходит, когда я когда-либо ухожу их увидеть, и творит проявление великого радования (по речению Бхагавана «Придёт во Врадж Ачьюта через недолгое время» и по речению жителей Двараки «Когда ты, лотосоокий, удалился к Куру или к Мадху»), — они тогда не знали ни «своего», опоры их «моё», ни «себя», опоры яйности, ни «того», мыслимого как относящееся к неявленной игре, ни «этого», мыслимого как относящееся к явленной, — как отдельное; но знали их как одно. То есть не различали два проявления, два самосознания и две игры, разные по явленности и неявленности.

И потому имя и образ — то есть в том особом неявленном проявлении, чьё естество суть те и эти имена и образы, — они как бы вошли, а на деле не вошли, ибо вещь не различна. «Нама-рупа» здесь — собирательное.

Примером неразличия имени и образа, принадлежащих явленной и неявленной игре, служит «как мудрецы в самадхи» (самадхи здесь разумеется у чистого живого). Примером же того, что они не знают различия этих двух игр, служит «как реки в воде океана»: как реки не постигают своего пребывания на земле и своего пребывания в воде океана как разного, но в обоих входят, следуя именно воде океана, — так и они, при соприкосновении со мною, не знали явленного и неявленного пребывания игры как разного, а вошли именно в меня. Пример же этот — только в части незнания различия игр, а не в части незнания вообще, подобно правилу «Игра же единственно — как в миру».