Nārada Purāṇa

Санаткумара доканчивает наставление, и оно начинается с почти врачебного совета: о том, чему уже нельзя помочь, не размышляй — обдумываемое горе не проходит, а разрастается; но если видишь средство, действуй, не скорбя. Душевную боль лечи мудростью, телесную — снадобьями, и не путай одно с другим. Против страсти дано средство: стань видящим изъян там, где она возникает. Далее — честный разговор о несправедливости: обузданные и умелые остаются без плода, а бесчестные живут в довольстве; у просящих сына нет и завязи, а у страшащихся зачатия рождается долголетний сын; одни несут паланкин, другие в нём едут. Приведена знаменитая четвёрка: накопления кончаются убылью, возвышения — падением, соединения — разлукою, жизнь — смертью; жажде нет конца, а довольство мудрые называют богатством. Есть и вопрос почти естественнонаучный: почему в том же чреве, где переваривается пища, не переваривается зародыш. Врачи лечат других и сами влекомы болезнью, как звери тиграми; зверей и птиц не лечит никто, а бедняки большею частью не страдают; и грозного царя болезнь забирает, как мясник — скот. Природы не превзойти ни богатством, ни царством, ни суровым подвижничеством. Последнее слово: оставь всё, пребывая в своей природе, будь счастлив и беспечален. Санаткумара уходит; Шука кланяется отцу, обходит его посолонь и идёт на Кайласу, а Вьяса, истерзанный разлукою, кричит вслед: «Сын, остановись хоть на мгновение!» — но Шука, разорвавший узы, уходит к высшему состоянию.

Заключительная глава второй пады. Нарада просит продолжения — «жажда не приходит к полноте в океане достоинств Кришны», — и рассказ возвращается к Шуке. Тот садится лицом на восток, утвердив тело по шастре, в полной тишине, видит себя вышедшим из всех привязанностей и, взглянув на солнце, смеётся. Единственная просьба его при восхождении — чтобы риши ответили отцу, если тот будет звать. Он оставляет тьму, страсть и даже саттву, проходит сквозь сомкнутые золотую и серебряную вершины, минует Мандакини (нагие апсары не смущаются: он бесформен) и становится всем сущим. Вьяса кричит вслед «Шука!», оглашая три мира, и получает односложное «О!», прозвучавшее отовсюду, — с той поры и отзывается эхо в горах. Рудра утешает отца: «Разве не видишь ставшего Брахманом — подле тебя?» Затем Шука уходит на Шветадвипу, видит Нараяну, и тот отсылает его на Вайкунтху, описанную с коралловыми ступенями прудов и лебедями; у ворот его останавливают четверорукие привратники. Там он поёт большой гимн — опись имён и нисхождений, от Рыбы и Вепря до Будды и Калки, где рядом с «величайшим и мельчайшим» стоит «покорный преданным». Господь даёт ему знание и преданность и говорит, что бхакти труднообретаема в мире; а последнее поручение — идти на землю и утешить отца, «мне милого». Здесь же объяснено происхождение Бхагаваты: по указанию Нары и Нараяны её составил Вьяса и обучил ей Шуку, который, хотя и услаждается в самом себе, изучил её.

Первая глава третьей пады. Нарада спрашивает у Санаткумары уже не об освобождении, а о пути к нему: какими мантрами почитать Вишну, кто наставник и ученик, как совершается посвящение, что делать по утрам, какими месяцами и деяниями Господь бывает доволен. В ответ излагается тантра Бхагавата — четырёхстопная, с тремя предметами: владыка, «скот» (души) и узы. Скотство длится ровно столько, сколько длится незнание своей природы; узы пятеричны, и мала уподоблена шелухе на зерне — она не портит зерна, но не даёт ему прорасти. Дальше развёрнута лестница таттв: пять чистых, различённых по перевесу силы зрения над силой действия (и потому не следующих одна за другой — времени там ещё нет); затем время, нияти, кала, видья и рага — оболочки, которые, сузив бесконечное до частного, дают связанной душе возможность познавать и действовать. Творение объяснено милосердием: карма безначальна и, не будучи изжитой, не отпадает, потому Господь и создаёт тела, орудия и миры — место, где можно вкусить своё. Затем гуны, махат, ахамкара и её три вида, органы познания и действия, танматры и пять первостихий, накапливающих свойства (звук — во всех пяти, запах — только в земле), — и та же схема прилагается к телу: кости и волосы, кровь и пот, желчь и зрение, дыхание, жилы. Восемьдесят четыре сотни тысяч лон, среди которых человеческое рождение выпадает по великой заслуге; честное описание утробы и рождения; и вывод: пища, сон, страх и соитие общи с животными, а человеческая дхарма рассекает узы. Разумение само связано, как оковы, и осветить владыку не может; узы рассекает посвящение. Уклад менять не нужно — в каком укладе получил посвящение, в том и оставайся. Завершается глава оборотом ответственности: если ученик предан наставнику всецело, а мантра применена неверно, искупление ложится на наставника.

Обряд посвящения, изложенный через науку о мантре. Слово «дикша» объяснено разложением: даёт божественное состояние и истребляет грехи; «мантра» — от помышления и от свойства охранять. Мантры разделены по родам (женские, мужские, средние — по окончанию) и по стихии (огненные и лунные), и с этим связано дыхание: одни оживают при токе в правой жиле, другие в левой, все — при равновесии; повторение во сне названо дающим плод во вред. Затем идёт перечень полусотни пороков мантры, названных именами живого существа: рассечённая, запертая, спящая, обмершая, задымлённая, мучимая голодом, застыдившаяся, увечная, чрезмерно старая. Признаки их даны по положению слогов (где стоит слог огня, «астра», «хамса») и по числу слогов, причём возрасты отсчитаны прямо: семь слогов — младенческая, восемь — отроческая, шестнадцать — юная, сорок — зрелая, четыреста — старая, а всё сверх тысячи — уже не мантра, а гимн. Почти всякий порок оценён не как бесплодность, а как цена: «дающая успех лишь с великим трудом», «дающая плод через долгое время». Не познав пороков, повторяющий не достигнет успеха и за сотни коти кальп — но тут же дано средство: правильное сиденье с йони-мудрой и сосредоточенность делают успешной любую мантру. Завершается глава двумя перечнями качеств: наставника — доступный, владеющий собою, говорящий полезное, ни от чего не зависящий, способный обуздать и помиловать, — и ученика, у которого негодность названа не собственной бедой, а страданием, причиняемым наставнику.

Очищение мантры и полный чин посвящения. Сперва наставник сверяет слоги мантры с именем ученика по сетке ячеек: мантра ложится на человека одним из разрядов — успехом, достижимостью, достигнутостью или враждебностью, — и разряды описаны через цену («от двойного повторения», «с промедлением»), а враждебные названы губящими родню. Способ этот назван главным, но тут же оговорено, что есть и другие. Затем — сам обряд: ученик кланяется сандалиям наставника и просит; чистое место, устранение помех (небесных окроплением, земных ударами пятки), мандала, сосуд с водою, в который сходятся доли огня, солнца и луны, названные поимённо, травы, девять самоцветов и пять древесных побегов. Сердцевина занимает две строки: рука на темени, мантра, сказанная в ухо восемь раз, — и слова «Встань, дитя, ты освобождён; будь верным в поведении», где освобождение объявлено прежде требования. Дальше — ежедневное: созерцание наставника в тысячелепестковом лотосе, мантра сандалий, записанная кодом из стихий и светил, гимн, где учитель назван вынувшим соринку из глаза иглою с мазью знания и «имеющим природу желанного божества»; подношение ему всех дел «с утра до вечера и от вечера до утра»; пробуждение кундалини и проведение её сушумной — с оговоркой «по способу, указанному наставником». Завершает главу аджапа-гаятри, «неповторяемая»: двадцать одна тысяча шестьсот дыханий в сутки, «са» на вдохе и «ха» на выдохе, распределённые по шести кругам тела между Ганешей, Брахмой, Вишну, Рудрой, владыкой чувств, Садашивой и наставником. Утренняя молитва просит не бегства из мира, а разрешения жить в нём: «по твоему велению буду продолжать странствие круговорота».

Полный распорядок дня посвящённого, от пробуждения до начала службы. День начинается с извинения перед землёю за то, что на неё ступают, и с просьбы к дереву, у которого берут веточку для чистки зубов. Затем очищение, полоскание, возжигание светильника в доме бога — и путь к реке. Омовений три и они идут по восходящей: землёю и водою от грязи, по обряду шрути — по закону, и внутреннее — потоком, который представляют входящим в темя. Семь рек призываются в один сосуд; поклон воде обоснован тем, что воды — образ Вишну, опоры всех существ. Для немощных оговорён выход: кто не может по болезни, совершает агхамаршану, а бессильный омывается пеплом или пылью. Ачамана даётся двадцатью четырьмя именами Вишну по двадцати четырём местам тела; тут же без спора приведены шиваитский и шактийский чины. Знак на лбу — не примета, а оружие Господа, расставленное по телу, как стража вокруг дома. Три сандхьи получают три облика: утром Брахми с книгою, в полдень Парвати с трезубцем, вечером тёмная богиня с раковиной и диском. В насыщении поминаются не только боги и предки, но и Нарада, Уддхава, возница Дарука. Перед входом почитается дверь, у которой стоят и вишнуитские привратники, и шиваитские, и восемь матерей-сил. Вторая половина главы — четыре матрики, расстановки азбуки по телу: Кешавова (каждой букве — имя Господа и имя силы: Кирти, Канти, Тушти, Пушти), Шриканттхова (шиваитская, с грозными спутницами вроде Каларатри и Путаны), Ганешева (где рядом стоят Субхага и Дурбхага — Счастливая и Несчастная) и матрика долей, куда наравне с Джнянамритой и Хладини входят Нидра, Кшудха, Кродхини и Мритью. Согласные названы слогами-семенами, гласные — силами. Заканчивается всё словами «да начнёт почитание»: вся глава была лишь приготовлением.

Полный чин девапуджи — от посуды до прощания. Служба начинается не с божества, а с сосуда, подставки, треножника и раковины: их омывают, ставят и почитают каждую своей мантрой; в сосуд кладут круги огня, солнца и луны, призывают семь рек и обращают воду в амриту. Приём устроен по образцу того, как принимают дорогого гостя: вода для ног, аргхья, полоскание, мадхупарка из мёда, масла и простокваши. Призывание построено на образе огня, вызываемого трением из дерева: присутствие не вносится извне, а выводится наружу. Тут же вставлена оговорка о собственной немощи — «если от незнания, от опьянения и от нехватки средств обряд будет неполон, всё же будь обращён ко мне», — и радостное «добро пожаловать, добро пожаловать и мне». Дальше шестнадцать подношений с их мантрами: одеяние подносится с признанием, что майя и есть ткань, укрывающая блеск Господа; «снеха» значит и масло, и приязнь. Подробно разобрано, какие цветы, листья и плоды кому подносить, а какие нет (туласи мила Вишну, но неуместна у Ганеши), какие вянут за три дня, а какие чисты всегда, и правило подносить цветок так, как он вырос, не обращая книзу. Затем почитание окружения — восток определяется по тому, куда обратился совершающий, — возжигание светильника, пляска и поклон, как палка; возлияние в огонь и отпускание огня с просьбой прийти снова; доля тем, кого нигде больше не поминают: грозным, йогини страшного облика и прямо названным «ставшим помехою». Заключают главу поднесение всей жизни («что произнесено умом, речью, руками, ногами, чревом… в бдении, сне и глубоком сне»), просьба о прощении с образом земли, на которую опирается упавший, и признание «не знаю призывания, не знаю отпускания, не знаю и почитания». Отпуская, божество помещают в лотос своего сердца. Последняя часть — пять видов почитания для тех, кто не может по-должному: недужное, родильное, напуганное, по средствам и по слабому разумению (женщины, старики, дети, неучёные — по мере их знания). Вывод: «так хоть как-нибудь да совершит делатель почитание» — но кто способен на полный обряд, а совершает облегчённый, полного плода не получит.

Первая из глав, посвящённых мантрам отдельных божеств. Двадцативосьмисложная мантра великого Ганапати записана тайнописью, где вместо букв стоят «супруга Вишну», «имеющий знаменем рыбу», «змей», «огонь». Ньяса, названная мировою, кладёт на тело три мира: землю от ног до пупка, воздух до горла, небо до темени. Гаятри Ганеши сложена по общему ведическому образцу — меняется лишь имя в середине. Восемь веществ для возлияния все домашние и съедобные: тростник, толокно, бананы, плющёный рис, сезам, сласти, кокосы, жареное зерно. Мандала строится из супружеских пар — Шри с Хари, Гаури с Харой, Рати со Смарой, Земля с Вепрем, — а в шести углах стоят спутники Ганеши, чьи имена сами по себе перечень настроений: Амода и Прамода, Сумукха и Дурмукха; слоны описаны вещественно, с влагой течки на щеках и слетевшимися на её запах пчёлами. Перечень «на что какое возлияние» откровенно корыстен: маслом — богатство, мёдом — золото, молоком — коровы; здесь же стоят обряды подчинения над сословиями, приведённые как часть старого свода. Обет чатуртхи прост и строг: от восхода солнца до восхода луны не садиться на землю, обуздав речь; кто не в силах — от заката до восхода луны, и плод получит тот же. Плод назван без иносказаний: сыновья, внуки, счастье, достаток, здоровье. Дальше — шестисложная мантра Вакратунды с восемью силами вокруг, средство от бедности (двенадцать тысяч повторений полгода при воздержании и правдивости), снадобье из куркумы, соли и аира для бездетной и обряд со светильником, где ребёнок, посаженный перед огнём, видит Ганешу в облике брахмана и отвечает о пропавшем и о будущем. Запрет передавать это лукавым и обманщикам объясняет всю тайнопись главы. Заключение ставит всё на место: обретя здесь все вкушения, в конце достигнет освобождения.

Мантры и обряды семи светил. Солнце названо «имеющим образ трёх Вед»; ньяса кладёт на тело круги луны, солнца и огня, а девять планет ставятся на девять мест от основания до темени, так что небо целиком укладывается на человека. Гласные отходят луне, смычные — солнцу, остальные — огню: речь расписана по светилам, как тело по мирам. Мандала Солнца устроена как двор: посередине Адитья, по сторонам его же имена, по углам планеты, по краю хранители сторон; среди сил стоят Уша, Праджня, Прабха и Сандхья — заря, разумение, сияние и сумерки. Ежедневное поднесение аргхьи описано до мелочей: стать на колени, поднять медный сосуд до темени, укрыть солнце одеждою и смотреть; вода мыслится океаном амриты, исходящим из солнечного диска, и возвращается солнцу то, что от солнца пришло. Плоды названы подчёркнуто земные: зерно, скот, поле, друзья, жена, здоровье, известность. Луну сопровождают её жёны-накшатры — Рохини, Криттика, Ревати, Бхарани, — описанные телесно и без оговорок; лунный обряд справляется молоком в серебряном сосуде при восходе полной луны. Планеты получают восемь цветов и все изображены с рукою, дающей безопасность, — даже Шани и Раху. Наибольшая часть отдана Мангале: двадцать один его образ, где он разом «уносящий долг» и «препятствующий всякому делу», «творящий дождь» и «уносящий дождь»; обет держит женщина, желающая сына, и всё в нём красное — одежда, венок, сиденье, медный сосуд. Самое наглядное место — три черты углём, «возникшие в трёх рождениях», которые стирают левою ногою; неподъёмное сводится к посильному действию. Обет соблюдают весь год, каждый вторник; следом сказано, что его же может держать мужчина ради избавления от долгов. Завершают главу краткие обряды Будхи (десять дней по тысяче — и беда от планет отступит), Брихаспати, у которого левая рука лежит на груде самоцветов, а правая их рассыпает, и Шукры, наставника асуров, почтённого наравне с наставником богов. Последняя строка запрещает давать эти мантры кому попало — только преданному ученику или сыну.

Самая большая глава третьей пады. Открывается восьмисложной мантрой «Ом намо Нараяная», познав которую, сказано, даже Брахма стал способен творить мир. Её восемь слогов соотнесены с восемью пракрити, так что имя оказывается устроено, как устроен мир; ньяса, названная «клетью величия», обносит человека слогами десятью кругами, а связывание сторон совершается мантрой диска. Двенадцать имён Вишну соединяются с двенадцатью Адитьями — год со своими месяцами становится перечнем имён. Лестница повторений расписана честно: сто тысяч очищают самого повторяющего, двести — мантру, триста ведут в небесный мир, четыреста дают близость, пятьсот — знание, восемьсот — угасание. Дальше та же мантра прикладывается ко всему: к обретению поля и золота, к учёности, к бою, к змеиному укусу (тут зовут Гаруду и окропляют заговорённой водой), к памяти и дару слова (брахми с маслом, выпитая при затмении). Двенадцатисложная мантра Васудевы даётся женщинам и шудрам без пранавы; три ньясы различены по направлению руки — снизу вверх творящая, от сердца вверх поддерживающая, сверху вниз свёртывающая. Пурушоттама созерцается в чертоге, чей помост усыпан самоцветами, осыпавшимися с венцов кланяющихся богов. Ньяса Шрикары совершается стихами Пуруша-сукты, так что все четыре сословия ложатся на одно тело. Большой раздел отдан Варахе, поднявшему Землю на клыке: пять его цветов по пяти стихиям, межевой камень, закапываемый по обряду, семь пятниц и семь вторников с землёю, взятой прямо с желаемого поля, и прямая просьба «дай мне владычество над землёю»; следом — мантра самой Земли, тёмной, в пёстрой одежде, с колосом риса и попугаем в руках. Завершает главу двухсотсложная «Чарующая три мира» мантра Джаганнатхи — памятник старого обряда подчинения, переведённый без смягчений; в самой её сердцевине стоит, однако, не покорение, а Шри, сидящая у Господа на колене. Последние строки почитают каждое оружие Вишну своей мантрой и обещают равенство самому Вишну.

Самая большая глава пурва-бхаги: мантры, ньясы, мудры, янтры и обряды Человекольва. Начинается односложной мантрой, названной «древом желаний», с мандалой из тридцати двух львов, чьи имена почти сплошь имена грозного — Махагхора, Карала, Викарала, — а в средине стоит тот, кто даёт не бояться. Десятивидная ньяса перечисляет тело с небывалой в книге дотошностью: подбородок, губы порознь, корень уха, каждый сустав пальца, волоски, кровь, кости, мозг, — потому что она «творит присутствие Нрисимхи», а он и явился так, чтобы не осталось ни щели. О ней сказано редкое: «величие этой ньясы знает один Хари сам». Главная мудра — не жест пальцами, а поза целиком: сесть, уперев подбородок в колени, прижать ладони к земле, дрожать, разинуть рот и облизываться. Дальше созерцания на всякую нужду: белый Нрисимха с Лакшми на колене — желающему богатства; пятиликий и десятирукий с венком из внутренностей — против недугов; шестнадцатирукий и тридцатидвурукий (где среди оружия стоят барабанчик и веялка) — для великих дел; умиротворённый, без единого оружия, — от болезней рта. Определение дано в строке: «творящий приятное преданным и творящий страх дайтьям». Затем обряды — боевые (с подробностью о плате заклинателю) и лекарские (пепел от яда мыши, паука и скорпиона), янтры на бересте, обёрнутые золотом, серебром и медью, «броня из двенадцати имён», расставленных сперва по телу, потом по сторонам света, против духов, ветал, планет и ракшасов. Наибольшее место занимает тысячесложная мантра: её середина — опись всего, чего боялся человек (дурной сон, глушь, яд, горячка, наговор, молния, голод, мор, воры, вода, огонь, слон, лев, змей, рождение, старость, смерть), и на весь этот перечень отвечают два слова: «освободи» и «утиши». Божество её названо не Нрисимхой одним, а Лакшми-Нрихари, вместе с супругой; шесть её членов сложены из одного слога, изменённого по гласным. Заканчивается всё простейшим: сосуд с водою на мандале, сто восемь повторений, омовение — и короткая гаятри, где от всей главы остались два эпитета: ногти и клыки.

Две мантры, обе о насущном. Первая — Дадхи-Ваманы, Ваманы с простоквашей: единственный облик во всех этих главах, где божество держит не оружие, а еду — сосуд с водою и чашу простокваши с рисом. Весь его вид выдержан в белом: жемчуг, луна как сиденье, молоко; и всё, о чём его просят, о пище и достатке — молочная каша, зерно, лепёшки с шестью вкусами, «неистощимая пища», «гора пищи, где бы он ни жил». Из великого предания о трёх шагах взята самая скромная сторона, но и та не забыта: созерцая облик Тривикрамы, связанный выходит из темницы — просят у того, чьё дело преодоление границ. В мандалу входят восемь слонов сторон света вместе со своими слонихами, названными поимённо. Вторая мантра — Хаягривы, конеликого, вернувшего похищенные Веды. Облик его сведён к трём чертам: белизна снежной горы, венок из туласи, конская голова, — ни оружия, ни украшений. Мандала его единственная в книге, где почитаются науки: шесть веданг стоят в шести углах, а вокруг — восемь матерей, восемь Бхайрав, десять нисхождений, семь рек, девять планет, восемь гор и созвездия, всего пятнадцать окружений: весь видимый мир кругом того, кто даёт знание. Мантра его просит не «дай» и не «истреби», а «пробуди». Самое человечное обещание главы: тот, кто месяц пьёт заговорённую воду, обретает речь, будь он и от рождения немым; а семена джьотишмати, прибавляемые по одному в день до ста восьми, дают память — обряд снова идёт рука об руку с лекарством.

Мантры Рамы объявлены превосходящими все прочие. Главная из них шестисложная; Рама в ней созерцается не с луком, а с мудрой знания, сидящим в позе героя, и Сита рядом глядит ему в лицо. В мандале Хануман стоит впереди с книгою в руках, Бхарата и Шатругхна по бокам с опахалами, Лакшмана сзади с зонтом, а по лепесткам — восемь советников Дашаратхи: сцена царского двора, а не битвы. Дальше идут применения — на богатство, знание, возвращение утраченного владычества, сына, подобного Раме (в месяце маргаширша, стоя в воде, питаясь кореньями), — и посреди них стоит строка, освещающая весь раздел: «есть и многие другие применения, но у совершающих применения иного мира не обретается». Сразу за нею приведён свод шести обрядов с пером из человеческой кости, ослиной кожей и углём из погребального костра — приведён как есть, вместе с уже произнесённым приговором. Затем — множество мантр от односложной до сорокасемисложной, и каждый раз новое созерцание: то лесное сиденье, то возвращение в Айодхью на Пушпаке, где ракшасы, обезьяны и боги восхваляют вместе. Тридцатипятисложная просит обычной речью: «меня храни, дай мне богатство». Особняком стоит мантра «Шива-Ума-Рама», где Рама созерцается трёхглазым, с полумесяцем и трезубцем, а возлияние совершается и листьями бильвы, и лотосами. Последнее созерцание, «единственно из желания освобождения», помещает его на берег Сараю, прозрачным, как хрусталь. У Ситы своя мантра, свой риши — Вальмики, — и своя мандала, где посередине она, а Рама справа. Раздел о Лакшмане почти весь лекарский (проказа, чахотка, недуги чрева) и опирается на то, что он сам был поднят со смертного ложа травами Ханумана; при этом сказано строго: кто повторяет мантры Рамы, не повторив прежде мантры Лакшманы, понесёт убыток. Завершают главу две короткие мантры Бхараты и Шатругхны: всякий, кто был рядом с Рамой, получил своё почитание.

Глава о Ханумане открывается необычным обещанием: почитающие эти мантры становятся «поступающими подобно ему» — не получают желаемое, а начинают вести себя, как он. Риши его двенадцатисложной мантры назван Рамачандра: господин открывает мантру слуги. В созерцании он потрясает мир и устрашает ракшасов рёвом — и при этом утверждён в созерцании стоп Рамы. Среди его имён «унёсший гору Дрону» и «солнце южной стороны» (по преданию о проглоченном младенцем солнце); на этом стоит весь лекарский раздел главы: заговорённая вода от яда, пепел на раны и нарывы, удар заговорённой водой по горячечному, прижигание селезёнки через восемь слоёв ткани — приём вполне врачебный. Тут же, без смягчений, приведены и обряды порчи: кукла врага из глины с именем на груди, удары оружием, слова «рассеки, пронзи, умертви», ночное заклинание веталы на месте сожжения; читать их следует вместе с приговором, вынесенным в предыдущей главе: «у совершающих применения иного мира не обретается». Домашняя сторона представлена не меньше: изваяние в большой палец, закопанное у порога лицом к дому, оберег от планет, наговора, болезни, пожара, яда, воров и царя; янтра «в образе хвоста», которую носят женщины и дети; мантра перед сном, чтобы не мучили дурные сны. Хануман — единственный, к кому обращаются в положении полной беспомощности: в тюрьме (три разных обряда, где узник стирает рукою чертёж или смывает мантру с руки), в оковах, в болезни, ночью в лесу. Мантра-венок пересказывает всю Рамаяну именами, ставя рядом сожжение Ланки и проглоченное солнце. Долгое сорокадневное служение имеет целью не силу и не дар, а встречу: «сочтя делателя весьма твёрдым, в полночь сын ветра приходит»; обретя дар, человек возвращается к своим радостям. Последняя мантра описывает его без прикрас — рыжий, с вздыбленной шерстью, с торчащими клыками, с длинным хвостом, — а всё обещание сведено к одному слову: даёт вдоволь.

Целая глава посвящена одному действию — возжиганию светильника, и разобрано оно с той же дотошностью, с какой прежде разбирались мантры: какое масло (сезамовое, льняное, горчичное — каждое по своей надобности), какая мука, какая мера, какое место, какого цвета нить. Светильник лепят из теста пяти злаков: муку растирает девушка, тесто месят речною водой, изваяние делают из молока, простокваши, масла или коровьего навоза — из того, что есть в любом дворе. Число нитей в фитиле равно числу слогов мантры, так что фитиль оказывается той же мантрой, свитой из нитей, и когда он горит, горит имя. Места для светильника расписаны по человеческим бедам: у Ганеши — против помех, у Дурги — перед битвой, у царских врат — за узника, на перекрёстке — от дурного глаза, у корня ашваттхи — на всякое дело; названы среди них и просто приход и уход из дома. Сама просьба сказана обычной речью, без единого слога-семени: «этим светильником так устрой, о Хануман, чтобы были у меня желания сердца». Дальше — особые обряды: на возвращение пропавшего скота и ушедших слуг, на приход путника (дом на дороге, изваяние со сложенными на сердце ладонями, каша с бобами день за днём), на страх перед вражьим войском (изваяние, повисшее на склонённой пальме, — та самая поза с воинских знамён). В одном из чертежей у четырёх врат ставят слона, буйвола, змею и тигра, а посреди рисуют Ханумана «с испуганными глазами»: страх изображён и снаружи, и внутри. После всего этого поставлен запрет — не давать обряда злому сердцем, клеветнику, неблагодарному, невоспитанному, только испытанному. Завершают главу две мантры: одна против одержимости, которою «обтирают» схваченного духом, другая — на «знание сути», и созерцание при ней самое тихое во всей главе: он сидит в банановом лесу, рука на колене, мудра знания у сердца, ум обращён внутрь.

Нарада спрашивает резко: цари родятся и умирают по своим делам — отчего же этот один стал почитаемым? Ответ прям: Картавирья Арджуна — нисхождение диска Вишну, и силу он получил, почтив Даттатрею. Из всей его повести взято одно свойство: его зовут при пропаже, и обещание мантры коротко — побеждают врагов в битве и быстро обретают утраченное. Тысяча рук изображена как пятьсот пар: правыми он держит стрелы, левыми луки. Все его имена построены на слове «мада» — сокрушитель дерзости воров, мора, врагов, дайтьев: он не убийца, а тот, кто сбивает спесь. Двадцать мантр получаются из одной перестановкой двух слогов-семян, и выбор отдан самому человеку: «да чтит он себе подходящую». Созерцают его в самое своевольное мгновение — опьянённого, играющего с жёнами в Нармаде и руками запруживающего реку; среди имён названы и «одноглазый», и «стеснённый рукою», то есть его поражения. Тридцатидвухсложная мантра — просто заговор от потери: «Картавирья Арджуна по имени, царь, имеющий тысячу рук; от одного лишь поминания его отнятое и пропавшее обретается». Вторая половина главы — обряд светильника: месяцы, лунные дни, созвездия и сочетания расписаны подробно, но тут же оговорено, что при крайней нужде о календаре не спрашивают; сосуды перечислены по достатку, от золота до железа; число нитей в фитиле нечётное, от числа лунных дней до тысячи. В середину длинной мантры-венка вставлена простая просьба с именем того, за кого просят: «этот светильник прими, такого-то храни». Дальше — приметы по пламени (ровное к успеху, кривое к беде, чадящее губит скот) и правило стеречь огонь днями. Завершает главу самый памятный стих: Картавирье мил светильник, Солнцу — поклон, Вишну — хвала, Ганеше — листья, Дурге — почитание, Шиве — омовение; у каждого своя малость, которою он доволен.

Кавача — «броня»: защита, сложенная из слов. Прежде чем её произнести, надо увидеть того, кем защищаешься, и глава начинается с длинного зрительного образа — колесница, зонт, десять тысяч коней, гром океана гибели; тысяча рук описана без чуда, левыми он держит луки, правыми стрелы. Затем броня обходит горизонт: восемь женских сил по сторонам света названы по тому, что дают, — Кшемамкари покой, Шрикари достаток, Видьякари знание, Дханакари богатство, Аюхкари долголетие. Дальше защита переходит с круга на само тело и идёт сверху вниз, от темени до стоп, и закрывается оговоркой, без которой такая опись дырява: «и то место, что не названо, внутри тела и снаружи». Опасности перечислены глазами путника — дорога, лес, пожар, пещера, битва, сумерки, и в одном ряду с ними «царский дворец» и «тяжба». Тон срывается: «Что ты спишь? Что стоишь, что медлишь? Восстань, храни нас, как своих сыновей». Список нечисти незаметно переходит в список болезней — ветряные, желчные, слизистые, от смешения соков, — а горячки считаются по сроку возврата, от однодневной до годовой. Среди человеческих угроз названы шесть действий абхичары, которым учили предыдущие главы: одна и та же книга даёт и приём, и щит против него. Живое перечислено по способу рождения — из земли, из яйца, из пота, из чрева. Затем просьба меняется: у планет, вед, времён года и наук не защиты просят, а благосклонности. Сто восемь имён названы без отбора: рядом с «победившим чувства» стоят «с хмельным взором» и «дерзкий в игре с Ревою». Просимое всё земное, и среди богатства и славы стоит «нелень». Плодословие назначает счёт и сторону: семь раз лицом к западу о пропаже, двадцать семь лицом к востоку о войске, пять раз в тяжбе, двенадцать ночью об узах. В конце дана краткая броня из двенадцати имён и единственное вещественное действие — окропление тела водою из пригоршни.

Вторая броня — Ханумана, и дана она по примечательной цепи: Рама рассказал её Нараде в роще блаженства, а защищает она своим слугою. Господин вручает оберег Хануманом, и в этом порядке нет странности: сила слуги здесь и есть исполненная воля господина. Имена, расставленные по сторонам света и по членам тела, все до одного не свойства, а поступки — Сжёгший Ланку, Переплывший океан, Губитель Акши, Унёсший перстень, Поднявший гору, советник Сугривы. Среди них стоит неожиданно домашнее «любящий гостя», и защищаемый описан за самыми обыденными делами: стоящий, идущий, сидящий, пьющий, жующий, лежащий, — броня не выделяет часа молитвы. Одна строка стоит всей главы: услышав голос Ханумана, существа «бывают со страхом или свободны от страха — по своим делам»; различает не клич, а сделанное самим слушающим. Дальше защита ненадолго становится отождествлением — «тот я, этот я, сам малый и великий... тому, себе и всему кланяюсь», — и молящийся кланяется себе тоже. Вереница поклонов оказывается сжатым пересказом «Рамаяны», где вместо повествования обращения. Прямо отвечает предыдущим главам поклон «останавливающему мантры, насланные другими» и «губящему боль от наведённого обряда»: крития, о которой книга недавно давала наставления, здесь встречает щит. Сказано и о двойственности: «солнцу южной стороны, а для благих — восходу луны». Назван и Хануман на знамени Арджуны — «по велению господина другом Партхи давшему победу». Последний поклон отдан не прыжку и не пожару, а мосту, где камни клали один к одному. Броню велено начертать восемью благовониями и носить на шее или правой руке, кому попало не давать.

Самая большая глава третьей пады: Рама сам, от первого лица, рассказывает Нараде о Ханумане. Первая половина «Рамаяны» уложена в семь стихов, война — в десяток, без единого описания боя; о Кайкейи сказано разом «с испорченным разумом» и «ради устроения дела богов». С малой неувязки на поминках — не пришёл один Вибхишана, а вместо него явился Шива в облике брахмана — повествование сворачивает на другое. Дальше идёт очищение стихий, где тело сжигают изнутри наружу, а потом остужают лучами амриты; авадхута Шанкаратма, который ест огонь, колючки и навоз и которого Вришапарван убивает, «не узнав»; смерть, расходящаяся кругами от одного рассечённого горла, и оживление одним взглядом из левого угла глаза. Гаутама просит три дара и ни разу за себя, и Шива своею частью, через Ваю, входит в тело: рождается тот, кто «обликом Хари, душою Шанкары», — спор о том, чей же Хануман, снят прямо в стихе. Вишну и Шива возятся в пруду, как мальчишки, окунают друг друга и валят наземь, и никакого решения о старшинстве не выносят. Хануман поёт так, что увядшее оживает, а все, кто пришёл петь, замолкают; на предложенного быка он не садится — «оседлав твою ездовую, я стал бы грешником», — и предлагает себя вместо ездовой. Вишну признаёт: то, чего не достигают шрути и все упанишады, покоится в обезьяне, «а такой доли у меня нет». На вопрос, кому же кланяется тот, кому кланяются все, Шива отвечает: «Не созерцаю я что-либо и не кланяюсь чему-либо, но это делается ради побуждения неверующих». Хануман отказывается от объедков, ссылаясь на правило самого Шивы, и слышит: «от моего слова всё очистится, от моего слова яд станет амритою». Середину главы занимает подробный чин почитания Шивы — омовение пеплом по пяти брахма-мантрам, отдельный чин для шудр, «струя освобождения», лестница замен для дарбхи и сидений, и оценка средств: сделанное своею рукою — главное, взятое силою — худшее и бесплодное. В конце Хануман, послушный наставнику, идёт совершать почитание лингама прежде, чем почтить стопы стоящего рядом бога, — и находит лингам без подножия; Вирабхадра сжигает двенадцать миров, и оказывается, что подножие убрал сам Шива, «чтобы узнать ум обезьяны». Миры восстановлены, поджигатель обласкан, а Хануман отбирает у гандхарвы вину и поёт ею перед Шивой. Дары названы по делу: жизнь до конца кальпы, сила прыжка, знание шастр; а последнее слово Рамы о нём — «в разуме, в справедливости и в стойкости такого иного нет нигде».

Восемнадцатисложная гопала-мантра, риши у которой сам Нарада — тот, кто здесь спрашивает. Ньяса таттв раскладывает по телу не божеств, а самого человека: двадцать пять начал санкхьи возвращаются на места одно за другим, ибо прежде чем звать, надо собрать себя. Затем шодха-ньяса, где мантру берут в оправу гаятри, гаятри — в оправу мантры, мантру — в матрику, — и сразу после этой предельной техники речь резко меняется: начинается Вриндаван со склонёнными от цветов ветвями, пыльцой в воздухе и гудящими пчёлами. Окружение божества здесь не из сил, а из родни: обе пары родителей на равных, «две матери» с полными чашами, брат, сестра, пастухи с дарами в руках. Трёхвременное почитание оказывается тремя возрастами одного дня: поутру младенец с грудью, посеревшей от коровьей пыли, с кашей в правой руке и маслом в левой; в полдень пастух со свирелью среди коров; вечером царь Двараки, решающий с мудрецами вопрос о сущности души; ночью — раса, где он стоит между каждыми двумя гопи, а музыка описана языком учебника пения. Круг расы объяснён как настоящий деревенский танец: в землю вкапывают гладкий колышек в пядь и ступают вокруг, взявшись за руки. Дорогие вещества для насыщения тут же уравнены с простою водою, если поднося её, думать о молоке. Применения ключом ложатся на события жития: от дождя — поднятая Говардхана (и такой человек ходит без зонта), ради дождя — игра в водах Ямуны, от горячки — тот, кто утишил жар Бхишмы на ложе из стрел, ради умершего ребёнка — вернувший сына Сандипани. Но тем же ключом отпирается и обратное: ссора Рукми с Баларамой становится приёмом для вражды, подброшенный телёнок — для изгнания, стянутый с помоста Камса — для убийства соперника, а созерцание унесённых одежд пастушек — приворотом. Это старый заклинательный пласт, и книга кладёт его рядом с высоким не смешивая: между главами о подчинении и о вражде стоит «теперь изложу высшую тайну, дающую освобождение», а над всеми страницами абхичары — прямая строка «не хвалимо дело убиения» с назначенным искуплением. Три ньясы — творения, стояния и растворения — розданы по укладам жизни: ученику складываться, домохозяину держать сложенное, отрешённому доводить разбор до конца. Мудры описаны как ремесло, с точностью до согнутого пальца. И только в последнем стихе поставлено условие, относящееся ко всей главе: годится это лишь тому, кто обрёл посвящение от истинного наставника.