«Сказал он: „О Вахни, Бхагаван, что это за красавица? Сожжённая тобою прежде, она на виду пришла ко мне“. И сказал ему бог, сжигатель миров, несущий жертву, сыну Дашаратхи, в присутствии всех существ, как оно случилось» и далее. То же следует посмотреть и в «Агни-пуране». А что Вальмики этого не прояснил, — понятно, что лишь ради питания расы сострадания; и этот его приём, следует знать, кое-где перенимается и другими.

Итак: раз такова мощь всякой верной мужу жены, а тем более возлюбленной шри Бхагавана, и раз есть речение Гарги о том же вообще — «Кого из людей любит этот великой доли, тех не одолевают враги, как асуры — держащих сторону Вишну», — то разве майя, постоянно служащая ему, их возлюбленному, не охранила бы таких, что и при заблуждении не оставляют его, своего вечного возлюбленного, — как домашний огонь охранил жену шри Рамы? Но ради охранения представления его игры совершенные своеобразием были закрыты лишь перед теми, кто мнил себя их мужьями, и лишь во времена брака, возлежания и подобного, а перед иными и в иное время были сотворённые. Только так и уместно: ведь единственная цель её в них — охранить благочиние и умножить тоску.

Что до слышимого об их детях — это «ятри», «манини» и прочие, ибо они так обходились с этими детьми; как при уводе Самбы и Лакшаны сказано о шри Баладеве: «Отправился с сыном и снохою, приветствуемый друзьями». А будь те дети им собственные, от порочности вибхавы вышла бы лишь видимость расы; и тогда противоречило бы «Предаётся таким играм, услышав о которых стал бы ему преданным», «Служил» и далее, и «Все осенние поэмы и сказания имеют прибежищем расу». Ведь именно ради утверждения того, что дети — чужие, сказано «поящие младенцев молоком», а не «сыновей грудью». Оттого и речение шри Бхагавана «Матери, отцы, сыновья, братья и мужья ваши» служит расе именно как шутка; будь оно действительностью, вышло бы одно безвкусие, ибо он их примет.

А что кое-где они сами применяли к тем слово «муж», то это лишь по внешнему мирскому обыкновению, а не по внутреннему взгляду: он и принял это в «Что следование мужьям, детям, друзьям, о милый» и далее; Бхагаван явил их внутреннее в «Умом обретшие именно меня, любимого, лучшего, самого себя»; они сами выразили свою утверждённость в нём одном в «Высшее счастье — безнадежность; так сказала и своевольная Пингала» и далее; и сами сказали в «Пастушки, что он совершил» и далее, в «Нектар уст Дамодары, принадлежащий пастушкам, вкушает он сам» и в «О, увы, сын благородного ныне пребывает в граде Мадху».

Отсюда сказанным оказывается вот что. По сказанному в пяти главах о расе — «Не злобились ведь на Кришну», — как и по обращённому к ним речению Дурвасы в «Тапани» «Ведь он ваш господин», и по способу сказанного «жёны Кришны», и по слышимому о тех, что прибегают к йогамайе: они являли собою двоякое — сотворённых и несотворённых тою йогамайею, что назначена Бхагаваном для тех и этих целей, — и это было ведомо одной йогамайе, сокрыто и от них самих, и от других. А после та же богиня йогамайя — ради плода, имеющего облик обретения беспрепятственного великого счастья, которым завершается взращённое ею древо питания расы, и через доставленные ею благочиние и тоску, — сделала их явными перед жителями шри Гокулы так же, как и было: то вратами речи мудрецов, неба и прочего, то явившись сама. И своеобразием своим они обрели именно меня, возлюбленного. Сотворённые же ею — каждая своего мужа: так, чтобы отвращение злобы, сказанное в «Не злобились ведь на Кришну» и далее, было полным. Таково мнение шри Бхагавана.